одержимость
Привет дорогой читатель🩵
Пиши комментарии, подписывайся что-бы не пропустить новые главы, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Особняк Михаила Юрьевича. Комната Веры. Ночь.
Большая комната на втором этаже. Мебель дорогая, но казённая — не её. На стенах — чужие картины, на полу — чужой ковёр. В углу — большая чужая кровать с бархатным покрывалом, у окна — письменный стол, на котором Вера разложила свои вещи: нож, пистолет, пачку сигарет, зажигалку, початую бутылку виски.
Она сидит в кресле, поджав ноги, смотрит в одну точку. В руке — стакан с виски, почти полный. Рядом на полу — пустая бутылка. Вторая, третья — на столе.
Она пьяна. Не в стельку — так, на грани. Когда ещё контролируешь тело, но мысли уже плывут, а боль притупляется.
— Твари, — шепчет она. — Все твари.
Она встаёт, шатаясь, идёт к столу. Смотрит на телефон. В её телефоне — номера, которые она не может набрать. Пётр. Апрель. Мася. Даже этот белобрысый придурок, с которым пролетела искра, больше её не заботил.
— Набрать? — усмехается она. — И что сказать? «Петь, я тебя люблю».
Она швыряет стакан в стену. Звон, осколки, виски разлетается по обоям.
Она хватает со стола ТТ, целится в картину — красивый пейзаж, лес, река — и стреляет. Глушитель гасит звук, но пуля разбивает холст, оставляя чёрную дыру в том месте, где была лодка.
— Сволочи, — выдыхает она. — Все вы сволочи.
Она садится обратно в кресло, хватает бутылку виски, пьёт прямо из горла. Обжигает. Хорошо.
— Мэри, — шепчет она, и в голосе — столько ненависти, сколько хватило бы на целую войну. — Мэри, Мэри, Мэри... Откуда ты взялась, шлюха синеволосая.
Она сжимает бутылку, закуривает сигарету.
— Он на тебя смотрит, — продолжает она. — Как никогда на меня не смотрел. Как на богиню. Как на свет. А я... я была его тьмой. Его войной. Его болью. А теперь... теперь я никто. Ненавижу. Раком всех поставлю.
Она швыряет вторую бутылку в стену. Звон, осколки, виски течёт по обоям.
— Никто! — орёт она. — Пустое место!
Она замолкает. Поднимает голову. Смотрит на дыру в картине, на разбитые бутылки, на осколки стакана.
Мысли Веры: Смотрю на дыру в холсте и думаю: вот так же и я. Вроде целая, а внутри — пустота. Он вынул из меня всё. Всю любовь, всю ненависть, всю жизнь. Оставил только это — бутылку, пистолет и имя. Его имя. Которое не могу забыть. И эта... она заняла моё место. Моё. Не отдам. Лучше сдохну, но не отдам.
— Киса, — вдруг говорит она. — Киса хотел меня. Он меня хотел.
Она встаёт, идёт к столу. Берёт телефон. Смотрит на экран. Пальцы сами набирают номер — она помнит его наизусть. Последняя цифра.
Замирает.
— Нет, — шепчет она. — Не сейчас. Не так.
Она отбрасывает телефон на кровать. Тот падает на покрывало, экран гаснет.
Михаил Юрьевич заходит в комнату.
— Вера, ты мне всю хату разнесёшь. Успокойся. По своим каналам пробил. Если хочешь мести — завтра в промзоне будет стычка. Пётр твой и люди Кисы.
Вера оживает.
— Приведи себя в порядок. Людей тебе дам своих для прикрытия.
---
Голубые светлячки
Я сладко потягиваюсь в кровати. Пётр уже не спит, притягивает меня к себе, целует в лоб, сонный.
— Любимая... — шепчет он.
Моё сердце замирает, дыхание прерывается, всё словно замирает вокруг.
Любимая... Он назвал меня любимой, пусть даже в полусне... Так, Мэри, соберись, сегодня важный день. Встреча с людьми Кисы. Надо быть готовой ко всему.
Одеваюсь: чёрные джинсы, чёрная водолазка, кожаный плащ. Волосы заплетаю в две косы, длинные, красивые — так удобнее. Подвожу глаза чёрным карандашом — взгляд становится острым, кошачьим, подчёркивает изумрудность глаз.
Смотрю на себя в зеркало. Из него смотрит ведьма. Готовая к бою. Готовая лечь под пулю за любимого.
— Косички, — усмехается он, проснувшийся, подходя сзади и смотря на меня в зеркало, убирая косы за спину очень медленным движением, от которого мурашки по спине. — И глаза подвела. Красивая.
Мы спускаемся вниз. Апрель с Масей уже вооружены до зубов.
Апрель окидывает взглядом мои косички.
— Прямо как с картинки.
— Не пялься, — цедит Пётр.
Пётр смотрит, как я сижу за столом, попиваю кофе, а моя нога болтается, касаясь его так беззаботно. Смотрит, и в его серых глазах появляется тот самый тёплый огонь, который только для меня.
Мысли Петра: Сидит, кофе пьёт, ножкой дразнит. Ведьма моя. И как я раньше без неё жил?
Он садится рядом, берёт свой кофе.
— Смущаешься? — давлю лыбу я.
— Смущаюсь, — усмехается он, перехватывая мою ногу своей и прижимая. — Уже смутился. Довольна?
Апрель закатывает глаза:
— Господи, опять вы...
— Завидуй молча, — бросает Пётр, не сводя со мной глаз.
Мысли Петра: Ножка тёплая... под столом. Никто не видит. Только я чувствую.
— По делу, — он становится серьёзнее, но ногу не отпускает, — сегодня надо решить с людьми Кисы. Они ждут ответа. Вера...
Он смотрит на меня:
— Что думаешь, Мэри?
Я давлюсь кофе, когда слышу имя Веры. Кашель, пара капель проливается на стол. Апрель протягивает салфетку, Пётр смотрит с лёгкой усмешкой — знает уже эту мою реакцию.
— Веру оставьте, — говорю я, промокнув губы. — Пока она не появится, я вообще о ней ничего слушать не хочу.
Мысли Петра: Ох, ревнивая... Веснушка моя.
— Тогда по Кисе.
Мысли Апреля: Верунь...
Пётр отодвигает тарелку, наливает себе ещё кофе.
— Киса — это сын Махно. Одержим Верой. Ищет её, весь город поднял. Его люди приходили не просто так. У них предложение: мы даём инфу о Вере — они дают нам доступ к транзиту. Товар, деньги, связи. Всё по-честному.
Мысли Петра: По-честному... С Кисой никогда не бывает по-честному. Но транзит — это реально большие бабки, а этот ебанутый готов весь мир к её ногам положить, как я когда-то...
— Они ждут ответ сегодня, — добавляет Апрель, жуя бекон, найденный в холодильнике. — Петь, может, ну его? Сами разберёмся?
— Сами — это как? — усмехается Пётр. — Мы и так по уши...
Я допиваю кофе, ставлю чашку на стол. Думаю.
---
Дорога
Мы выходим из особняка. Солнце уже высоко, утро переходит в день. Садимся в машину — Пётр за руль, я рядом, Апрель сзади. Дальше Мася с пацанами, колонна.
Апрель достаёт из-под сиденья сумку, начинает перебирать стволы.
— Так, патроны есть, обоймы полные, — бормочет он. — Карась, у тебя «макарыч» или «стечкин»?
— «Стечкин», — бросает Пётр, заводя мотор. — И не забудь глушитель.
Апрель кивает, протягивает Петру пистолет, потом поворачивается ко мне:
— Мэри, тебе что дать? Или ты своими светлячками обойдёшься?
Мысли Апреля: Светлячки, конечно, прикольно, но против пули не помогут. Хотя... она же ведьма. Хрен их знает, этих ведьм.
— ТТ дай.
Апрель протягивает.
— Палишь только в крайнем случае, поняла? — смотрит Пётр жёстко. — У ТТ предохранителя нет. Палец на спуск положила — считай, выстрелила. Не цацкайся.
Я киваю.
Пётр достаёт телефон, набирает номер. Ждёт, потом говорит:
— Пацаны, подъём. Через час будьте на точке. Да, все. И стволы возьмите.
Сбрасывает, смотрит на меня.
— Ну что, Мэри, — усмехается Апрель с заднего сиденья. — Готова к большой игре?
— Да, готова, — отвечаю я, но внутри что-то предательски ёкает.
Пальцы сами впиваются в обивку. Перед глазами — вспышка. Чёрно-белая, как старое кино.
Вера. Выходит из темноты. В руке пистолет. Целится. В Петра. Выстрел. Ещё один. Он падает. Кровь. Много крови. Следом Апрель, Мася. Все.
Мысли Мэри: Моргаю, и реальность возвращается. Пётр ведёт машину, живой, тёплый. Но картинка всё ещё стоит перед глазами. Это не просто страх. Это что-то другое. Как будто кто-то показал будущее. Или предупредил. Не знаю, верить ли этому. Но теперь буду смотреть в оба. За него. За всех.
Не знаю, стоило ли рассказать это ребятам, но я побоялась, что если рассказать, можно как-то повлиять ещё хуже. Хотя куда уж хуже.
Видение исчезает так же резко, как появилось. Я моргаю, смотрю на Петра — он живой, ведёт машину, что-то говорит Апрелю. Обычный. Родной.
— Мэри? — Апрель оборачивается. — Ты чего? Побледнела вся.
— Да просто голова немного разболелась, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё нормально.
Мысли Апреля: Голова у неё... А сама вцепилась в сиденье так, будто сейчас выпрыгнет из машины на полном ходу. Что-то не так, он понимает. Но если молчит — значит, не время.
Пётр смотрит в зеркало заднего вида. Встречается со мной взглядом.
— Мэри, — тихо говорит он. — Ты точно в порядке?
— Точно. Просто задумалась.
Он кивает, но в его серых глазах — тревога. Он чувствует. Всегда чувствует, когда со мной что-то не так.
Машина едет дальше. А я сжимаю в кулаке край сиденья и думаю: я должна их всех спасти.
---
Вы тормозите у старого склада. Внутри — полумрак, пахнет порохом и сыростью.
Грач сидит на ящике, курит, рядом — высокий с ожогом, молодой и несколько амбалов.
— Карасёв, — усмехается Грач. — Пришли. А бабу свою зачем привёл? Не боишься, что её подстрелят?
— Она везде со мной.
Разговор течёт: транзит, проценты, гарантии. Грач говорит гладко, высокий поддакивает, молодой молчит, но зыркает по сторонам. Я сканирую каждого: их движения, взгляды, дыхание.
— Короче, Карасёв, — подводит итог Грач. — Наше предложение по Вере в силе, иначе наш командир с ума окончательно сойдёт. Ты даёшь нам информацию о Вере — мы даём тебе транзит. Всё по-честному.
— А если я откажусь? — спокойно спрашивает Пётр.
— Тогда... — лысый разводит руками и чешет затылок пистолетом. — Киса расстроится.
— Петь, здесь что-то не так, — мой голос врезается в разговор, как нож.
Мысли Петра: Ого. Встряла. Моя женщина.
Лысый медленно ставит рюмку, смотрит на меня в упор. В его глазах — удивление.
— Ты всегда встреваешь в мужские разговоры? — усмехается он.
— Когда речь о бабе, которая может стать проблемой — да, — отрезаю я. — Так зачем тебе Вера?
— Киса хочет её видеть, — наконец отвечает он. — Лично. Это всё, что я знаю.
— Врёшь, — спокойно говорю я. — Ты знаешь больше.
Грач смотрит на меня долгим взглядом. Потом переводит взгляд на Петра.
Я наблюдала за пространством. Всегда. Это спасло ему жизнь.
Подъезжает колонна, всё происходит слишком быстро. В руке у НЕЁ — пистолет, инкрустированный изумрудами с чёрным опалом. Направляет. Целится. В Петра.
Я не успеваю ничего подумать, кроме того, чтобы защитить его.
Мысли Мэри: Не думаю. Просто делаю. Потому что если его не станет — меня тоже не станет. Это не подвиг. Это инстинкт. Он — моё сердце. Моё дыхание. Без него я — пустота. И если для того, чтобы он жил, нужно умереть — я умру. Не задумываясь. Потому что люблю. Так, как не умеют нормальные люди. Так, как умею только я.
Миг — и меня уже нет на месте. Мерцание срабатывает быстрее мысли. Голубые светлячки распадаются и собираются снова — прямо перед Петром. Пуля входит в меня.
Я чувствую удар. Горячо. Очень горячо. Потом холод. Струйка крови течёт изо рта.
Мысли Мэри: Успела... Он жив. Успела.
Когда я мерцаю, в промзоне повисает тишина. Люди Кисы, те, что ещё остались, застывают с открытыми ртами. Лысый смотрит, как голубые светлячки распадаются и собираются вновь — прямо перед Карасём. Амбалы крестятся. Кто-то бормочет: «Бесовщина...» Апрель замирает с пистолетом в руке, и в его глазах — священный ужас пополам с восхищением. А потом — выстрел. И всё снова становится реальностью. Но эту секунду они не забудут никогда.
— СУКА! — орёт Пётр, выхватывая Стечкин.
Он стреляет в сторону, откуда прилетела пуля. Вера уворачивается, быстро запрыгивает в бронебой и уезжает.
За ней быстро — она Кисе нужна.
Люди Кисы садятся в машину и гонят за колонной. Догонят ли? Вопрос.
Пётр бросается ко мне.
— НЕТ! МЭРИ! ТОЛЬКО НЕ ОНА!
Апрель кого-то подстрелил из обсидианового обреза, но тот успел сесть в машину.
Пётр падает на колени рядом со мной. Кладёт меня на землю, осторожно, будто я хрустальная. Зажимает рану. Поправляет волосы, убирает с лица. Красная кровь на синих косах...
— Мэри... — голос срывается. — Мэри, смотри на меня. Не смей закрывать глаза. Не смей закрывать глаза, любимая...
Мысли Петра: Держу её, а внутри всё рушится. Она не может умереть. Не имеет права. Только начал... чувствовать. Только начал быть кем-то, кроме зверя. Если её не станет — вернусь. В ту тьму, из которой она вытащила. И в этот раз — навсегда. Не вывезу. Слышишь, Мэри? Без тебя — ноль. Пустота. Так что дыши. Дыши. Ради меня.
— Апрель! — орёт он, не оборачиваясь. — БЫСТРО ЕЁ НАДО В БОЛЬНИЦУ!
Апрель уже рядом, подхватывает меня, несёт к машине, зажимая рану. Пётр бежит следом, открывает дверь, сам садится за руль.
— Держись, — шепчет он, вжимая педаль в пол. — Держись, любовь моя.
Я проваливаюсь в темноту, не услышав его слов.
Машина несётся, подпрыгивая на ухабах, двигатель ревёт, шины визжат на поворотах. Белая ткань его рубашки стала бардовой от моей крови.
— Держись, Мэри! — голос Петра где-то рядом, но будто издалека.
Мысли Петра: Быстрее, быстрее, сука!
— Карась, там направо! — орёт Апрель. — Ближайшая больница!
— Знаю!
Даже Вера не бросалась под пули.
Сквозь шум мотора и собственное затухающее сознание я слышу:
— ...позвонки ей, сука, переломаю...
Голос Петра. Тихий. Страшный. Таким голосом он говорит, когда уже нечего терять.
Мысли Петра: Она сильная. Она справится.
Я слышу. Я хочу ответить. Но тьма затягивает. Глаза закатываются.
Пётр бьёт по щекам.
— Не отключайся!
---
Реанимация
Палата реанимации. Я лежу на койке, бледная, опутанная проводами и трубками. Дышу ровно — жива. Пулю вытащили, рану зашили.
Пётр сидит, опершись о стену рядом с реанимационной.
Мысли Петра: Шестой час... Шестой час, блядь. Она жива. Она сильная. Она очнётся. Должна очнуться.
Апрель сидит рядом, Пётр даже не смотрит.
— Она справится.
Мысли Апреля: Сам не свой. Если с ней что-то случится — он с ума сойдёт. Окончательно. Страшно даже подумать, на что он способен, если потеряет единственный лучик света.
— Можете войти, — выходит знакомый врач Петра.
Тишина. Только писк аппаратов.
Пётр смотрит на моё лицо. На бледные губы, на синяки под глазами, на ровное дыхание.
— Спасла меня. Не подумав о себе, просто легла под пулю.
Мысли Петра: Обещала быть со мной. Обещала. Не смей нарушать обещания, слышишь? Не смей.
Он берёт мою руку — осторожно, боясь сделать больно. Прижимается губами к пальцам.
— Я люблю тебя, Мэри, — шепчет он. — Очнись. Пожалуйста.
В палате тихо. Только писк и его дыхание.
Время тянется бесконечно.
---
Кабинет Штейна. Ночь.
Приглушённый свет, на столе — ноутбук, папки, бокал с выдержанным коньяком. Лёва сидит в инвалидном кресле, крутит бокал в руках, смотрит на янтарную жидкость, которая пляшет в свете лампы. Карие миндалевидные глаза задумчиво прищурены, чёрные кудри чуть растрёпаны.
Напротив него — его помощник, молодой, серьёзный, с блокнотом в руках.
— Лёва, — говорит помощник. — У нас информация из трёх источников. Подтверждённая.
— Говори, — Лёва не отрывает взгляда от бокала.
— В городе появилась девушка. Синие волосы. Живёт у Карасёва в особняке. Называют её Мэри. И она... — помощник мнётся, подбирая слова.
— Она что? — Лёва поднимает глаза.
— Она мерцает. По словам свидетелей, может распадаться на голубые светлячки и собираться заново в другом месте.
Лёва замирает. Бокал застывает в руке.
— Мерцает? — переспрашивает он тихо. — Распадается? — Уже прикидывая в голове, как это можно использовать.
— Да, в промзоне видели. Ранена она. Несколько пулевых.
— Пулевые, значит. Машину готовьте.
Лёва отставляет бокал, откидывается в кресле. Смотрит в потолок.
— Интересно. Очень интересно.
Он берёт бокал, делает глоток. Коньяк обжигает горло.
---
Одержимость
Гараж на окраине. Внутри — старые покрышки, железные бочки, запах бензина, какие-то коробки. Несколько человек — его бригада — сидят на ящиках, перекидываются картами, пьют пиво.
Киса влетает внутрь, как ураган. Толкает дверь ногой, та с грохотом ударяется о стену.
— Где она?! — орёт он. — Где?!
Ребята вскакивают. Кто-то хватается за ствол, кто-то просто замирает. Фитиль, который тоже здесь, встаёт, поднимает руки:
— Киса, тихо. Кого ты ищешь?
— Её! — Киса хватает железную бочку, швыряет в стену. Звон, грохот, из бочки выплёскивается какая-то жижа. — Веру! Где Вера?!
— Мы ищем, — спокойно говорит Фитиль. — У нас люди по всему городу.
— ИЩИТЕ БЫСТРЕЕ! — орёт Киса — страшно, истерично. — ВСЕ КАНАЛЫ ПОДНЯЛ. ВСЕХ ЗАДЕЙСТВОВАЛ. ВСЕХ, КОГО МОГ. ИЩИТЕ, Я СКАЗАЛ!
Он хватает стул, разбивает им о бетонный пол. Ножки отлетают, древесная щепа летит в стороны. Кто-то из молодых отшатывается, прижимается к стене.
— Успокойся, — Фитиль делает шаг вперёд.
— НЕ ПОДХОДИ! — орёт Киса, и в его глазах — неконтролируемая, страшная, бесконечная злоба.
Мысли Кисы: Не контролирую себя. И не хочу. Всё, что вижу — её лицо. Всё, что слышу — её голос. Она должна быть здесь. Со мной. Принадлежать мне. Переверну этот город, убью каждого, кто встанет между нами. Она моя. Даже если сама ещё этого не знает. Особенно если не знает. Заставлю её понять.
Он хватает железную трубу, валявшуюся в углу, и начинает крушить всё вокруг. Бочки, ящики, лампочки под потолком взрываются одна за другой.
— Мне НУЖНА она! — рычит он, разбивая очередной ящик.
Он замирает. Труба падает из рук. Смотрит на свои окровавленные ладони — порезался об осколки, но не чувствует.
Фитиль подходит, осторожно, как к дикому зверю. Кладёт руку на плечо.
— Найдём, Киса. Обязательно найдём. Ты только... не убивай себя раньше времени.
— Она единственная, кто... — он замолкает, не договаривает.
— Кто что? — тихо спрашивает Фитиль.
— Кто смотрела на меня не как на психопата, пока я её не зажал, — выдыхает он. — Она видела во мне человека. А я... я хотел её убить. Но не смог. С тех пор...
— С тех пор без неё не могу. Как наркоман. Как псих. Как... как проклятый. Глаза закрываю, Фитиль, понимаешь, и эта перед глазами. Спать ложусь — и она снится.
Фитиль молчит. Остальные тоже. Только ветер гуляет в разбитом окне гаража.
— Надо подключить Флору Борисовну, — наконец говорит Фитиль. — Пусть пробьёт по своим каналам, у неё же там фээсбэшница. Если Вера не съебалась из города — найдём её.
— Найдём, — эхом отзывается кто-то из угла. — А то ты совсем башкой потечёшь.
Киса сидит на коленях, смотрит в одну точку. В голове — её лицо. Её глаза. Её руки, которые он тогда сжал, но не смог причинить боль.
Где-то в городе, в другом конце, Вера спит в особняке Михаила Юрьевича, выполняет мелкие поручения и не знает, что ею снова одержимы. Но уже не тот, кого она любила когда-то.
Киса.
— Вера была там, — говорит Фитиль. — Мы не успели.
Киса швыряет железную бочку в стену. Та с грохотом пробивает ржавое железо.
— ГДЕ ВЕРА?! Куда она поехала?
Фитиль поднимает руки:
— Киса, её люди увезли. Колонна машин. Мы не успели. Там бронебой был...
— НЕ УСПЕЛИ?! — Киса хватает стул, разбивает его о бетонный пол. Ножки разлетаются, щепки летят в стороны. — ВЫ НИКОГДА, БЛЯДЬ, НИЧЕГО НЕ УСПЕВАЕТЕ!
Он ходит по гаражу, как зверь в клетке, хватается за голову. Резко останавливается, достаёт телефон дрожащими руками.
Набирает номер. Длинные гудки.
Автомат: «Абонент временно недоступен».
Сбрасывает. Набирает снова.
То же.
— Сука! — орёт он, швыряя телефон в стену. Тот в щепки.
Мысли Кисы: Заблокировала. Или сменила номер. Не хочет говорить. Не хочет меня слышать. А я без неё — НЕ МОГУ. Понимаешь? НЕ МОГУ! ПЫТАЛСЯ ЕЁ ЗАМЕНИТЬ ТЁЛКАМИ, ОНИ ПРОСТО МЯСО, БЛЯДЬ, ОНА БОГИНЯ, ЕЁ НИКТО НЕ ЗАМЕНИТ.
Что-то снова летит в железные двери, создавая оглушительный грохот.
— Киса, хватит!
— НЕ ТРОГАЙ! — Киса отшвыривает его, как тряпичную куклу.
Фитиль:
— Номера машин. Быстро.
— Не могу до неё дозвониться. Сотни раз пробовал. С разных номеров. Она не берёт.
Фитиль сообщает номера машин снова.
Киса набирает номер:
— Флора Борисовна, привет. — Старается успокоиться он, но плохо получается. Нервно. — Пусть твоя кобыла пробьёт номера машин. Кто такие, куда уехали.
Продолжение следует...
Тг канал — Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.