Научи меня стрелять🥹
Привет, дорогой читатель🩵
Пиши комментарии, подписывайся, чтобы не пропустить новые главы, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Утро
Я просыпаюсь первой. Солнце уже пробивается сквозь тяжёлые шторы, золотит его лицо, разметавшиеся по подушке кудри, обнажённую грудь с татуировками. Я смотрю на него и чувствую, как внутри разливается тепло.
Мысли Мэри: «Мой. Мой Карась. Мой зверь. Мой свет. И плевать на всё, что было вчера. Сегодня — только мы».
Я залезаю на него сверху, устраиваясь поудобнее. Пальцы скользят по его груди, обводят татуировки — пистолеты, символы, память о его жизни до меня. Я наклоняюсь, облизываю его ключицу, чувствуя солоноватый вкус кожи.
— Мой Карась, — шепчу я.
Он просыпается медленно. Сначала дыхание меняется, потом мышцы подо мной напрягаются. Он открывает глаза — сонные, мутные, но как только фокусируются на мне, в них загорается тот самый огонь.
— Попалась, — усмехается он, рывком перекатываясь и нависая сверху.
Мысли Пети: «Утро. Она. Моя. Что ещё нужно для счастья? Хотя... она явно что-то задумала. Но мне плевать. Я хочу её. Прямо сейчас».
Он проводит языком по моей шее — медленно, влажно, оставляя горящий след. Руки хаотично гладят тело — грудь, живот, бёдра. Пальцы проникают под трусики, массируют, дразнят.
— Хочешь? — хрипит он.
— Да, — выдыхаю я.
Два пальца входят в меня резко, глубоко. Я выгибаюсь, хватая ртом воздух.
— Больше, — шепчу я. — Сделай мне больно.
Мысли Пети: «Блядь... Она просит боли. Такая же бешеная, как я. Моя. Точно моя».
Он застывает на секунду, глядя в мои глаза. Потом добавляет третий палец. Я стону, впиваясь ногтями в его плечи.
— Ещё, — командую я.
Четвёртый палец входит — туго, на грани. Боль простреливает низ живота, но следом накатывает волна удовольствия, смывающая всё. Я подаюсь навстречу, ловя ритм.
— Вот так, — стону я. — Да...
Мысли Мэри: «О да... Именно так. Боль и наслаждение. Он и я. Идеально».
Я целую его жадно, зарываясь пальцами в кудри. Обнимаю, царапаю спину, оставляя красные полосы.
— Вставь член прямо с пальцами, — шепчу ему в ухо. — Хочу, чтобы ты сделал мне ещё больнее.
Он повинуется. Входит резко, глубоко, вместе с пальцами, растягивая до предела. Я кричу — от боли, от удовольствия, от всего сразу.
Мысли Пети: «Охренеть... Она сейчас взорвётся. И я вместе с ней».
Его взгляд становится тёмным, почти чёрным. Он двигается жёстко, быстро, забирая меня всю, без остатка.
А в углу комнаты, в тени, появляется ОНА.
Пиковая дама. Стоит, прислонившись к стене, и смотрит на нас. На её лице — странное выражение. Не злоба, не радость. Что-то среднее.
Мысли Пиковой дамы: «Карась... Ты нашёл свет. Я не могу разрушить это. Даже я не в силах. Но смотреть буду. Всегда. Потому что это красиво, и я обязательно вернусь».
Я не вижу её. Но чувствую, как он реагирует, смотрит в угол.
— Со мной, — рычит он. — Только со мной.
— Только с тобой, — выдыхаю я, кончая с криком.
Мы замираем. Тяжело дышим. Он утыкается лицом в мою шею, целует. Зарывается лицом в мои волосы.
— Ты невероятная, Мэри.
А Пиковая дама тихо исчезает в тени, оставляя нас вдвоём. Наедине с нашей любовью. Которая сильнее тьмы.
Продолжение следует...
---
Утро
Я просыпаюсь раньше Пети. Расчёсываю волосы, делаю высокий хвост. Надеваю чёрные кожаные штаны. Петя купил мне одежды. Всё чёрное, как я люблю. Широкую цепочку. Платья, бриллианты. Я никогда не была меркантильной сукой, но я позаботилась о нём в своём времени, он позаботился обо мне.
Спускаюсь вниз. Внизу пацаны и Апрель. Обсуждают дела.
Я чиркаю зажигалкой, садясь на стул, выдыхаю дым.
— Апрель, пока Петя спит, у меня к тебе дело есть.
Мася смотрит на меня вопросительно, с подозрением, но ничего не говорит.
Мэрс крутит свои кольца на пальцах.
— Мэри, слушай, а как ты мерцаешь?
Я смотрю на Мэрса.
— Я ещё не до конца поняла, но вроде стоит подумать — и я в том месте.
— Интересно, то есть теоретически ты можешь выкрасть любой документ, папку, компромат? Странно, что Петя это не использует.
— Я не инструмент, — рявкаю я.
Мысли Мэри: «Но если он попросит, я сделаю всё, что он захочет».
— Я чувствую, что пока не могу часто пользоваться этой силой. Как будто энергия копится, а потом раз — и мерцание.
— Интересно, — говорит Жига и отбивает пиво.
— Апрель, — поворачиваюсь я к нему. — Покурим?
— Ну пойдём, — говорит кудрявый.
Мы выходим на крыльцо, он прикуривает.
— Ну что хотела, синевласка?
— Научи меня стрелять, пожалуйста.
Он смотрит ошарашенно.
— Петя если проснётся, а тебя нет, он не будет в духе.
— Он вчера выпил хорошо, я думаю, будет спать долго.
— Ну пойдём.
Апрель берёт ТТ, Стечкина, калаш и СВД из багажника «Вишни».
— Ну пошли, — усмехается он.
Мы идём в поле.
— Смотри, Мэри. Это калаш. Если он упадет в грязь, в болото, его всё равно можно достать и разхуярить всех. Можно бросить с крыши какой-нибудь, прикладом выбить дверь, а потом хуярить очередь.
Я тянусь, но он не даёт.
— Сначала теория, синевласка.
---
Апрель садится на корточки, выкладывая оружие на траву. Солнце уже поднялось выше, слепит в глаза, но он не жмурится. Просто смотрит на стволы, как на старых знакомых.
— Слушай сюда, синевласка. Сейчас я тебе расскажу, на что способна каждая из этих железок. А потом — пальнём.
Он берёт в руки ТТ — чёрный, рубленый, без изящества.
— Это ТТ. Тульский Токарева. Самый злой пистолет Второй мировой. Пуля у него 7,62 на вылете летит как бешеная. Бронежилет первого-второго класса пробивает на раз. Из него можно стрелять, даже если он в грязи лежал месяц. Слабое место? Патрон острый — гильза может застрять. Но если любишь и чистишь — он никогда не подведёт. И очередь дать нельзя, это не Стечкин. ТТ — точечный. Один выстрел — труп. Второй выстрел — труп.
Он кладёт ТТ в сторону и берёт Стечкина.
— А это — Стечкин. Автоматический пистолет, АПС. Смотри, — он передёргивает затвор, щёлк — жёстко, сухо. — Это не пистолет. Это карманный шквал. Очередь у него шестьсот выстрелов в минуту — как у полноценного автомата. Им можно бить прикладом, потому что кобура-приклад надевается. Если патроны кончились — просто бей этой железкой по башке. Она выдержит. Он выстрелит после болота, выстрелит после песка. Стечкина можно утопить, достать — и он будет хуярить очередь. Но есть нюанс: при стрельбе его подбрасывает. Новичок после трёх патронов в небо смотрит. А бык — он одной левой кладёт очередь в силуэт. Поняла?
Я киваю, глотая каждое слово.
Он откладывает Стечкина и берёт СВД — длинную, тёмную, с оптикой, похожую на хищную птицу.
— Снайперская винтовка Драгунова. СВД. Это уже не игрушки. У неё калибр 7,62 на 54 — патрон старый, как говно мамонта, но злой, как чёрт. Она пробивает кирпичную стену в полкирпича. Бронежилет четвёртого класса? Спокойно, на раз. Слышишь? Попадание в руку — отрывает руку. Попадание в корпус — дыра с кулак.
Он проводит пальцем по стволу.
— Надёжность? У неё газовая автоматика с регулятором. Забилась грязью — открываешь регулятор патроном или ключом — и она выплюнет любую грязь. Можно с открытого прицела стрелять, если оптика разобьётся. А прикладом? Прикладом из СВД можно выбить дверь, снести челюсть мусору — и после этого она будет стрелять так же кучно. Это рабочая лошадь убийства, Мэри. Не киношная красота. Настоящая.
Он кладёт СВД на траву, встаёт, потягивается.
— Ладно. Хватит теории, синевласка. Теперь — пальба.
Апрель идёт к вишнёвой «девятке». Она стоит чуть поодаль, на пригорке, краска блестит на солнце, бампер низкий, диски литые. Он дотрагивается до капота — очень аккуратно, без каких-либо чувств. Просто открывает багажник. Как будто это не тачка, а инструмент. Дорогой, любимый, но просто инструмент.
Из багажника достаёт бутылки. Их у него много — у меня даже вопросов не возникает.
Он расставляет их на старом поваленном заборе — метров на десять, потом на пятнадцать, потом одну подальше, шагов на тридцать.
Возвращается, подаёт мне ТТ.
— Первый. ТТ. Стой прямо, ноги на ширине плеч, руки не тряси. Цель — вон та бутылка, самая ближняя.
Я беру пистолет. Тяжёлый. Неудобный. Целюсь. Непривычно, но в этом что-то есть. Синеволосая девушка с волосами до пояса, обтянутая кожей, в чёрной футболке с серебристой крупной цепью, веснушками и зелёными глазами…
— Спокойней, — говорит Апрель. — Нажимай плавно. Не дёргай.
Выстрел — громкий, сухой, резкий. Пуля уходит в землю в метре от бутылки. Я моргаю, жмурюсь от неожиданности.
— Блядь, — выдыхаю я.
— Нормально. Первый раз — так у всех. Ещё раз.
Я целюсь снова. Второй выстрел — пуля чиркает по забору, бутылка даже не шелохнулась.
— Не туда смотришь, — Апрель подходит, поправляет мою руку. — Ниже держи. И не дёргай спуск, жми плавно.
Третий выстрел — пуля проходит в сантиметрах, но мимо.
Четвёртый — опять мимо.
Пятый — бутылка вздрагивает, но остаётся целой.
Я опускаю пистолет, злая. Волосы выбились из хвоста, на лбу испарина.
— Да ёбаный в рот, — цежу я.
— Не бесись, — спокойно говорит Апрель. — Ты патронов двадцать ещё не отстреляла, а хочешь как киллер с десятилетним стажем. Давай ещё.
Шестой — мимо. Седьмой — мимо. Восьмой — бутылка наконец взрывается с хрустом.
— Есть! — кричу я, подпрыгивая.
— Одна из восьми, — усмехается Апрель. — Слабовато. Но начало положено. Теперь — Стечкин.
Он забирает ТТ, протягивает Стечкина.
— Теперь очередь. Переведи на автоматический. Смотри: три пальца на рукоятке, большой сверху. Жми — и не бойся. Он подпрыгнет.
Я делаю глубокий вдох. Нажимаю.
Короткая очередь — три патрона — вырывается из ствола с каким-то звериным рыком. Пистолет взлетает вверх, ствол уходит в небо. Я чуть не роняю его.
— Блядь! — ору я, еле удержав.
Все три пули ушли в молоко. Бутылка стоит целехонькая.
— Я же говорил, — Апрель с трудом сдерживает улыбку. — Он подбрасывает. Дави, синевласка. Не бойся. Держи жёстче.
Я снова вскидываю, вжимаю рукоятку в ладонь, сжимаю зубы.
Вторая очередь — две пули из трёх уходят в землю, третья срикошетила от забора.
— Да чтоб тебя… — шепчу я.
Третья очередь. Я уже злая, уже не боюсь, просто давлю эту железку вниз всем весом. Три выстрела — и одна бутылка разлетается.
— Одна, — констатирует Апрель. — Хреново, но уже не ноль.
Я тяжело дышу. Мне нравится. Странное, неправильное возбуждение поднимается откуда-то из живота.
— Теперь СВД, — говорит Апрель, забирая Стечкина.
Он идёт к дальней бутылке. Шагов тридцать. Апрель укладывает СВД на свёрнутую куртку, показывает, как лечь, как упереть приклад в плечо, как смотреть в оптику.
— Смотри. Видишь перекрестие? Накрой им бутылку. Выдохни — наполовину. Задержи дыхание. И жми. Плавно. Как с ТТ, только медленнее.
Я ложусь на землю, прижимаюсь щекой к прикладу. Смотрю в окуляр. Бутылка — маленькая, далёкая, но чёткая. Навожу перекрестие, выдыхаю, задерживаю дыхание…
Выстрел. Глухой, мощный, тяжёлый удар. Отдача бьёт в плечо — больно, непривычно. Я вскрикиваю от неожиданности.
— Ауч!
Бутылка стоит на месте.
— Промах, — говорит Апрель. — Давай ещё.
Второй выстрел — опять мимо. Пуля ушла выше, взрыхлив землю за забором.
Третий — мимо.
Четвёртый — пуля чиркнула по бутылке, та покачнулась, но не разбилась.
— Блядь, — выдыхаю я. Плечо болит. Глаза щиплет от порохового дыма.
— Последний на сегодня, — говорит Апрель. — Не жми. Выдохни. И просто… отпусти.
Я закрываю глаза на секунду, потом снова смотрю в оптику. Перекрестие плывёт, ловлю бутылку, выдыхаю…
Выстрел.
Бутылка взрывается.
Апрель молчит секунду, потом усмехается.
— Повезло, синевласка. Чистое везение. Второй раз с первого выстрела на СВД — это не талант. Это удача. Запомни: в следующий раз не попадёшь. Потому тренируйся с магией, разбирайся. Я знаю, она поможет нам однажды.
Я поворачиваю к нему лицо, улыбаюсь — устало, счастливо, перепачканная пороховой гарью.
— Но сейчас попала же.
— Сейчас — да. Пошли. Петя скоро проснётся.
Я встаю, отряхиваю колени. Плечо ноет. Ладони горят от рукоятки ТТ и Стечкина.
— Ещё будем тренироваться? — спрашиваю я.
Апрель собирает бутылки, складывает оружие в багажник «Вишни», аккуратно закрывает крышку.
— Будем, — говорит он. — Потому что сейчас ты — ноль. Без обид. Ты попала в одну бутылку из восьми с ТТ, сбила одну из трёх очередей и один раз из пяти попала с СВД чисто на удачу. Это не стрельба. Это лотерея.
Он смотрит на меня серьёзно.
— Если хочешь научиться по-настоящему — готовься, что через неделю пальцы будут стёрты в кровь, плечо — синим, а сны — про отдачу и мушку. И тогда, может быть, ты будешь попадать в три из десяти.
Мысли Мэри: «Я думала, это просто…»
Апрель усмехается, складывая добро, заводит «Вишню».
— Садись, синевласка. Поехали домой, пока твой псих не проснулся и не перевернул всё вверх дном.
Стоит ли говорить, что Петя нервно курил в белом костюме, белой рубашке и брюках, сидя на крыльце.
Когда мы подъехали, он подлетел ко мне, вжимая в «Вишню». Мы стоим, он нависает надо мной.
— Где вы были??? — рявкает Петя. — У нас сегодня встреча с людьми, а вы шарахаетесь. И не дай бог, сука, вы трахались — я вас сейчас в решето.
— Я стрелять училась, — спокойно говорю я, глядя ему в глаза с недоумением. Как вообще он мог ЭТО подумать...
Он вообще меня не пугает. Потому что это мой любимый. Мой.
Он смотрит на Апреля с недоверием.
— Будет так учиться — за полгода научится, если с утра до ночи будет отрабатывать.
Петя сгребает меня в охапку и запихивает в «Вишню».
— Апрель, ты за главного.
Всё-таки нотка страха пробегает по моей спине.
— Петь, что ты задумал?
Он закуривает сигарету, смотря на меня тёмным взглядом.
— Узнаешь.
Мы приезжаем на пустырь.
— Петь, — я оглядываюсь, и мне становится действительно не по себе.
— Иди сюда, на переднее сиденье.
Я выхожу из машины и сажусь к нему на колени.
— Бери руль.
— Что?
— Руль бери. Водить тебя буду учить, веснушка моя.
Я выдыхаю. Честно говоря, я думала, что он… Впрочем, не важно, вы и так всё сами поняли.
Тесно, жарко, моя спина прижата к его груди. Его естество давит в меня, я нервно сглатываю.
— Руки на руль, не отвлекайся, — командует он спокойно.
Я кладу ладони. Пальцы дрожат.
— Я никогда не водила, Петь.
— Я знаю. Потому и учу.
— Откуда? — спрашиваю я.
— Это видно невооружённым глазом, ведьма.
Он накрывает мои руки своими. Большие, тёплые, уверенные. Его дыхание у самого уха.
— Нога на педали. На какой?
— На… на правой?
— Умница, знаешь. Нажми медленно.
Я жму. Двигатель взревывает громче, чем я ожидала. Я дёргаюсь, но его руки держат крепко.
— Спокойно, — шепчет он. — Машина не кусается. Пока.
— А когда начнёт?
— Когда придётся по очкам давать в перестрелке, — серьёзно говорит он.
Я нервно смеюсь.
— Так, — продолжает Петя. — Левая нога — сцепление. Выжимаешь в пол. Правая — тормоз. Заводим.
Он протягивает руку, поворачивает ключ. Мотор оживает, мягко тарахтит.
— Ручка. Первая скорость. Сделай.
Я тянусь к рычагу, путаюсь, нащупываю. Его руки направляют меня.
— Влево, вверх. Да. Молодец.
— А теперь?
— Плавно отпускай сцепление. И жми газ. Потихоньку.
Я отпускаю — слишком резко. Машина дёргается, чихает и глохнет.
— Блядь! — кричу я.
— Не блядь, — усмехается Петя. — А честная давалка. Нормально всё, не психуй. Все глохнут. Я в первый раз заглушил раз двадцать. Забор снёс соседский.
Я смеюсь.
— Тихо, веснушка. Заводишь своими дрыганьями.
Я выжимаю сцепление, завожу, опять отпускаю — медленнее. Машина дёргается, но едет. Пять метров. Десять.
— Еду! — ору я. — Петь, я еду! — ёрзая на нём.
— Тихо, — смеётся он. — Ты едешь пять километров в час. Это пешком быстрее.
Я сжимаю руль. Его руки поверх — спокойные, почти ленивые.
— Поворачивай налево. Плавно. Не бойся.
Я кручу руль. Резко. Машина виляет.
— Плавно, — рычит Петя. — Руль не вентиль. Просто направляй. Контролируй ситуацию.
Я выдыхает, пробую снова. Получается. Мы выезжаем на длинную прямую дорогу.
— Жми газ. Смелее.
Нога давит. Стрелка спидометра ползёт: двадцать, тридцать, сорок.
— Охуеть, — шепчу я. — Я гоняю.
— Ты едешь как черепаха в наркозе, — целует меня в плечо Петя. — Но для первого раза — уже гонка.
Мы едем дальше. Ночь, пустая трасса, фары выхватывают пыль и редкие кусты. Его руки на моих руках. Его бёдра подо мной. Я чувствую каждое его движение.
— А как тормозить?
— Увидишь препятствие — жми на тормоз. Но плавно, не в пол.
— А если в пол?
— Полетишь через руль. А я придержу.
— Так ты же сзади.
— Я везде. Я всегда сзади, спереди, сверху и снизу. Я там, где ты.
Я краснею, даже в темноте заметно.
— Бойся меня, я теперь гонщик. Виу, — развлекаюсь я.
— Тебя бояться? — он усмехается. — Мэри, я людей в бетон закатывал.
Я отпускаю руль одной рукой, ударяю его по колену.
— Не отвлекай!
— Это ты меня не отвлекай, — шепчет он, касаясь губами моей шеи. — Смотри на дорогу.
Я смотрю. Впереди — темнота, фары, бесконечная прямая.
— А теперь газуй, — говорит Петя. — Пятьдесят. Шестьдесят. Семьдесят.
— Страшно.
— А должно быть страшно. Это нормально. Тот, кому не страшно за рулём, — долго не живёт.
Стрелка дрожит на семидесяти. Ветер свистит в приоткрытое окно. Я чувствую, как его руки крепче сжимают меня.
— Я тебя держу, — говорит он. — Ты не упадёшь. Ни с дороги, ни с катушек. Никогда.
Я молчу. В горле ком.
— Петь, а если я разобью «Вишню»?
— Разобьёшь — куплю новую.
— А потом?
— Потом выебу за то, что не слушалась.
— Звучит как план, — загораюсь я.
— Мэри, не вздумай меня ослушаться. Иначе я посажу тебя в подвал. Засуну вибратор, запрещу вынимать, оставлю тебя на несколько часов и уеду по делам.
Это звучит очень страшно, но меня это бешено заводит.
Я выжимаю газ сильнее. Восемьдесят. Девяносто. Сердце колотится где-то в горле.
— Сто! — кричу я. — Петь, сто!
— Молодец. Теперь тормози.
Я жму на тормоз — плавно, как учил. Машина замедляется, останавливается у обочины. Тишина. Только мотор урчит.
Я отпускаю руль, разжимаю побелевшие пальцы. Поворачиваюсь к нему, зарываюсь лицом в шею.
Он целует меня в макушку.
— Ты справилась. В первый раз — это всегда страшно. Потом будет в кайф.
— А ты меня ещё научишь?
— Всему, что умею сам. И даже тому, чего не умею.
— Поехали домой? — шепчу я.
— Нет, — хищно улыбается он. — Поворачивайся, веснушка.
Я поворачиваюсь. Лицом к лицу. Рассветное солнце уже заливает салон мягким светом. Петя смотрит на меня, молчит. Он снимает с меня футболку. Потом переводит взгляд на моё плечо — там виднеется синяк. Багровый, свежий.
Он проводит по нему пальцем. Нежно. Но голос становится холодным.
Мысли Пети: «Красиво».
— Это что?
— От СВД. Отдача. Апрель учил стрелять.
Он молчит секунду, потом резко перехватывает меня за затылок, притягивает к себе.
— Больше без меня не стреляешь. Поняла?
— Поняла, — шепчу я.
Он целует меня. Не нежно. Жадно, требовательно. Рука сжимает грудь, не спрашивая. Я чувствую, что сегодня он не будет спрашивать ни о чём.
Нам не нужно слов. Мы освобождаемся от одежды так быстро, насколько это возможно. Ткань летит на соседнее кресло, на рычаг коробки, на пол.
— Неудобно, — выдыхаю я.
Он разворачивает меня без слов, вжимает животом в руль. Холодный пластик впивается в кожу. Я вскрикиваю от неожиданности.
— Тихо, — рычит он мне в ухо.
Он заходит сзади — резко, глубоко, без подготовки. Одна рука держит меня за бедро, вторая хватает меня за волосы, наматывает синюю прядь на кулак, оттягивает назад. Моя голова запрокидывается.
— Петь…
— Молчи, — он ускоряется. — Это всё моё.
Он смотрит на моё тело сверху. Тонкая талия. Длинное вытянутое тело.
Он долбит жёстко, ритмично, не жалея. Машина качается на рессорах. Стёкла запотевают. Мои стоны срываются на крик — громко, нестыдливо. Я впиваюсь пальцами в руль.
— Какая же ты красивая… Я хочу тебя всю… Пожалуйста.
Я нервно сглатываю, понимая, о чём он просит. У меня ни с кем не было до него, к тому же у него ствол внушительных размеров.
— Пожалуйста, — вбиваясь в меня со всей силы, сомкнув челюсти, хрипит он.
Я выдыхаю. Рвано. Со страхом.
— Хорошо. Я тоже тебя всего хочу… Вся хочу быть твоя.
Он замедляется.
— Готова? — уточняет он. — Когда я начну, я не остановлюсь, даже если ты будешь умолять.
— Да, Петь.
Я просто доверяю ему. Просто люблю. Просто готова отдать себя всю без остатка.
Он замедляет движения и медленно трахает меня. Облизывает палец и вдавливает в другую дырку. Я взвизгиваю от боли.
— Тише, веснушка. — Вталкивает медленно. — Какая ты узкая. Ты везде узкая, обожаю тебя.
Наше дыхание замедляется, напряжение растёт в машине, я чувствую, как он наполняет меня.
— Сейчас будет больно, — предупреждает он и вводит второй палец.
Я выгибаюсь, но он тянет меня за живот на себя, и я чувствую, как его пальцы врезаются до упора.
— Вот так, ведьмочка. Надо растянуть, иначе будет очень больно.
— Петь, я не могу больше, — я жадно хватаю воздух.
— ЗАТКНИСЬ! — рычит он, теряя контроль, и добавляет третий палец, начиная меня трахать.
Я пытаюсь вырываться, но ему уже всё равно, он просто берёт меня.
— Я предупреждал тебя, стерва. — Тянет волосы на себя и быстро водит пальцами.
Он убирает пальцы.
— Петь, я не готова, я не хочу! — визжу я, вырываясь.
Он затыкает мне рот и вводит на всю длину. Из глаз льются слёзы.
Он сильнее наматывает мои волосы на кулак, оттягивает ещё выше. Мне больно.
Он чувствует, как моё тело сжимается вокруг него, как я дрожу.
— Петь, — пытаюсь я что-то мычать ему в руку, чувствуя резкую, почти острую боль.
— Сейчас станет хорошо, — рычит он.
Он не останавливается. Ещё несколько толчков — глубоких, собственнических. Потом замирает, утыкается лицом в мою шею. Отпускает волосы, гладит по голове.
Я кончаю от боли, от возбуждения, которое накатывает какой-то сумасшедшей безумной волной.
Но он не выходит. Его член подрагивает во мне. На тело накатывает огромное желание, чтобы он вытащил, становится максимально неприятно.
— Не думай, что всё, — шепчет он мне в ухо. — Я только начал. Стерва моя. — Он смакует это слово. — Никого так не называл. Мне нравится.
Он вытаскивает, и я выдыхаю. Разворачивает меня к себе. Хватает за бёдра, усаживает на свои колени — лицом к лицу. Теперь я сверху, но он держит меня так, что я не могу двигаться. Только принимать.
— Давай, — командует он. — Сама.
Я подаюсь бёдрами. Медленно. Он стискивает мою талию, впивается пальцами в кожу, помогает, ускоряет.
— Быстрее.
Засовывает два пальца снова туда, но уже не так больно, приятно…
Я подчиняюсь. Он смотрит мне в глаза — тёмный, жёсткий, голодный.
— Не останавливайся, иначе я впихну четыре пальца и заставлю молить тебя после каждого оргазма вытащить. И церемониться я не буду. — Тянет волосы. Другой рукой вставляет мне пальцы в рот, три, и водит методично, хищно.
Он тоже весь мой. Весь. Всю без остатка забрал.
Я уже не могу говорить. Глаза закатываются от удовольствия, от безумия, которое творится в «Вишне». Только дышу — тяжело, рвано, слюна течёт по подбородку. Петя слизывает. Он кусает губу, впивается в поцелуй. Глубоко. Влажно.
Машина качается. Стёкла давно запотели от нашего безумия. На улице — утро, птички поют, солнце. Внутри — он, я и ничего больше.
Я кончаю в который раз — он углубляет пальцы, я визжу от оргазма, который накатывает от того, что все дырки заняты. Он следом — с рыком, вжимая меня в себя так сильно, насколько может.
Мы замираем. Тяжело дышим.
Петя гладит меня по спине, царапая ногтями следы от своих же пальцев.
Я вздрагиваю.
— Минет бы ещё, — он тянется за сигаретами. — Но хватит с тебя, вижу, устала.
Он освобождает меня от себя. Помогает мне одеться. Сам одевается.
Я сажусь на кресло и не понимаю, что испытываю. Меня изнасиловали? Я сама попросила. Но взгляд какой-то отрешённый. Он курит, смотрит на меня, тяжело вздыхая.
— Я предупреждал.
— Поехали, — спокойно говорю я.
Мысли Мэри: «Мне было хорошо. Но я не понимаю своих чувств. Я хотела сама этого. Так почему стало так пусто, когда это случилось…?»
— Петь?
— М?
— Ты больше не будешь злиться на Апреля из-за синяка?
— Буду, — спокойно отвечает он. — Но позже. Сейчас мне лень.
— Поехали, Карасёв. Домой.
— Поехали, — выдыхает в окно дым он.
Я курю по дороге нервно. Он замечает это краем глаза, но ничего не говорит. Сама хотела. Сама.
Продолжение следует...