гипомания
АЛЫЙ РАССВЕТ
---
Особняк Флоры Борисовны. Вечер.
Машина тормозит у ворот. Апрель глушит мотор, оборачивается к нам:
— Ну что, идём?
— Идём, — кивает Пётр, открывая дверь.
Я выхожу следом, поправляя платье. Апрель замыкает. Охрана у ворот докладывает Флоре Борисовне, что приехал Пётр, — пропускают без вопросов, только косятся на меня.
Флора Борисовна сидит за кухонным столом, попивая апельсиновый сок в длинном чёрном халате, с неизменной чёрной помадой на губах. Рыжие волосы стянуты в небрежный пучок. Джин стоит у окна, курит. При виде нас троих Флора Борисовна поднимает бровь, разглядывает меня, не скрывая интереса. Синие волосы до пояса. Зелёные, почти изумрудные глаза. Руки, ноги в татуировках, выглядывающих из-под рукавов платья. Я чувствую, как её взгляд сканирует каждый сантиметр.
— А это что за чудо-юдо? — Флора Борисовна кивает в мою сторону. — Синие волосы, татуированная вся... Ты где такую откопал, сын?
— Это Мэри, — спокойно отвечает Пётр, садясь в кресло напротив. — Моя женщина.
— Твоя женщина, — повторяет Флора Борисовна, пробуя слова на вкус. — А Вера?
— Вера в прошлом, — отрезает Пётр.
Флора Борисовна усмехается, переводит взгляд на меня.
— Синие волосы, зелёные глаза, татуировки... Ты похожа на русалку из сказок, которые мне в детстве читали. Только вот русалки обычно топят моряков, девочка.
Я выдерживаю её взгляд.
— Скорее, не даю утонуть.
Флора Борисовна хмыкает. В её глазах — что-то похожее на уважение.
— Ладно. Садись, русалка. Раз пришла с ним — слушай.
Я остаюсь стоять за спиной Петра, положив руку на спинку его кресла. Апрель приваливается к дверному косяку, скрестив руки на груди.
— Встреча была не с гостями, — говорит Пётр без предисловий. — Клаус перехватил. Его люди сидели за столом. Грач. Худой с ожогом на руке. Молодой, наглый.
Флора Борисовна замирает.
— Клаус, — повторяет она медленно. — Значит, не соврал.
— В смысле — не соврал? — Пётр подаётся вперёд.
Флора Борисовна вздыхает, смотрит на свои руки.
— Он звонил мне. До того, как перехватил контакты. Предлагал защиту от Михаила Юрьевича. Взамен просил найти Веру.
В комнате повисает тишина. Я чувствую, как напрягся Пётр.
— И ты молчала?
— Думала, он просто ищет Веру через меня, — отвечает Флора Борисовна ровно. — А он, оказывается, играет на два фронта. Давит на меня, давит на тебя. Хочет её — и не остановится, пока не получит.
— Что он предлагал тебе? — спрашиваю я, вступая в разговор.
Флора Борисовна переводит взгляд на меня. Снова этот оценивающий, холодный взгляд. Но теперь в нём — признание. Я за столом переговоров, а не просто «баба Петра».
— Защиту, — отвечает она. — От Михаила Юрьевича и от партнёров, которых он перехватил. Взамен — информация о Вере. Где она, с кем, что делает. Всё.
— И ты согласилась? — щурюсь я.
— Я сказала, что подумаю, — Флора Борисовна усмехается. — А потом он перехватил мои контакты и вышел на вас. Так что теперь я думаю быстрее.
Пётр достаёт сигарету, закуривает. Выпускает дым в потолок.
— Чего он хочет от Веры? Зачем она ему?
— Не знаю, — Флора Борисовна качает головой.
Пауза. Тяжёлая, вязкая.
— Что ты будешь делать? — спрашивает Флора Борисовна, глядя на сына.
— Сначала — найду Веру, — отвечает Пётр.
---
Ночь. Мы выходим от Флоры.
Садимся в машину. Апрель заводит мотор, зевает.
— Ну что, домой?
Пётр смотрит на него. Зрачки расширены. Внутри него реактор. Его прёт.
— На набережную. Срочно.
Апрель застывает с рукой на руле. Медленно поворачивается, смотрит на Петра, потом на меня, потом снова на Петра.
— Карась. Первый час ночи. Какая, блядь, набережная?
— Та, где яхт-клуб, — Пётр уже достаёт телефон. — Погнали.
Апрель выдыхает, качает головой, но заводит мотор и выруливает на дорогу.
Мысли Апреля: Десять лет я с ним. Десять грёбаных лет. А он всё равно умудряется меня удивлять. Первый час ночи, набережная, яхт-клуб... И главное — я же поеду. Потому что это Карасёв. И потому что я дурак.
Пётр набирает номер. Ждёт. Потом говорит — быстро, властно, с той самой интонацией, которой не отказывают:
— Алло. Яхт-клуб? Это Карасёв. Мне нужна самая большая яхта. Прямо сейчас. Да, ночью. Да, срочно. Мне плевать, что закрыто. Откроете. Деньги? Назовёшь сумму — получишь втрое. Нет, не шучу. Если через час яхта не будет готова — я лично приеду и открою твой клуб ломом. Понял? Вот и умница. Жди, сейчас подъедут люди с деньгами.
Сбрасывает. Тут же набирает следующий номер.
— Мася. Подъём. Собирай пацанов. Срочно.
В трубке — сонный голос Маси:
— Карась, первый час... Стволы брать?
— Нет! — Пётр почти орёт, но в голосе — чистый восторг. — Заедь в лучший ресторан с морепродуктами! Возьми всего! Мидии, рапаны, устрицы, крабы, креветки — всё, что есть! И побольше! Для моей Мэрички! Она это обожает! И алкоголь! И братвы всякой для нас! Всё самое лучшее! Быстро!
В трубке — пауза. Потом голос Маси, уже без сна, с нотками офигевания:
— Понял, Карась. Будет.
Мысли Маси после звонка: Надеюсь, блядь, дельфина ему не взбредёт украсть из дельфинария.
Пётр сбрасывает, поворачивается ко мне, и в его серых глазах — безумие, от которого у меня самой сносит крышу.
— Всё, веснушка. Будет тебе яхта.
Я ору. Просто ору от восторга. В динамиках как раз играет что-то из 90-х — то ли «Руки вверх», то ли «Кар-Мэн», — и я начинаю подпевать во весь голос, размахивая руками. Пётр ржёт, глядя на меня. Апрель стонет, вжимая голову в плечи:
— Господи, их двое. Два биполярника в мании. Я в натуре не вывезу. Я точно не вывезу.
— Апрель, тапок в пол, я хочу скорости!!! — орёт Пётр.
— Весело будет! — ору я, хлопая Апреля по плечу, перекрикивая музыку.
Он вздыхает, но в зеркале заднего вида я вижу — уголки его губ ползут вверх. Он привык. Он всегда привыкает. Потому что это Пётр. А теперь нас двое.
---
Набережная. Ночь.
Огни Москвы отражаются в тёмной воде. Мы паркуемся. Через минуту с визгом тормозов подлетает Гелик Маси. Из него вываливаются пацаны — Мася, Мэрс, Бэха, Жига, Пуля. В руках — пакеты. Огромные, шуршащие, источающие аромат моря, чеснока и дорогого алкоголя.
Мася подходит к Петру, тот кивает и уходит договариваться насчёт аренды. А пацаны обступают меня.
— Мэри, а это у тебя что? — Жига тычет пальцем в мою татуировку на предплечье. — Звезда? Это ж блатная?
— Нет, — смеюсь я. — Это клевер.
— А вот это? — Бэха показывает на мою ключицу, где выглядывают лисы.
— Лиса. Просто захотелось ключицы забить.
Жига качает головой:
— А, у нас звёзды — это срок. Если на плечах — вор в законе.
— А перстни? — я киваю на его руки.
— Это не блатное, — усмехается он. — Это от отца. Память.
Бэха осматривает мои ноги:
— А чё они у тебя не закрашенные, зверюшки?
Я улыбаюсь:
— Набила, чтоб раскрашивать фломастерами по угару.
Пуля на секунду замирает, переваривая. Потом его глаза загораются, как у ребёнка, которому показали новую игрушку.
— ФЛОМАСТЕРАМИ?! — орёт Пуля на всю палубу, так что Мася роняет пепел с сигареты. — РАСКРАШИВАТЬ?! МЭРИ, ТЫ ГЕНИЙ!
Он хватает меня за плечи, трясёт, смеётся.
— Я сейчас! У меня в бардачке набор! Двенадцать цветов! Мы щас такого нарисуем! Я тебе на ляжке котёнка Гава изображу! Или Чебурашку с гранатой! Хочешь?
Мася смотрит на Пулю:
— Тебе потом Пётр на лбу нарисует. Или выбьет сразу.
Я смеюсь и показываю щиколотку, где выбит Гав.
Мэрс долго смотрит на мою щиколотку. Потом, не глядя на меня, тихо говорит:
— У меня у сестры была книжка про Гава. Она её до дыр зачитала. А потом... потом не стало ни книжки, ни сестры.
Пауза. Тяжёлая, вязкая. Он крутит кольцо на пальце.
— Хороший котёнок. Правильный. Береги его.
Он отворачивается и уходит к Гелику, закуривать. Я смотрю ему вслед, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Пацаны притихли на секунду — даже Пуля замолкает, уважая момент.
Мысли Мэрса: Давно не вспоминал. А тут — Гав этот... И ведьма эта, с синими волосами. Странная. Но тёплая. Может, и к лучшему, что она появилась у Петра.
Мысли Бэхи: С Карасём связалась — значит, такая же отбитая.
Мася курит у Гелика, молчит, но я вижу — слушает. Мэрс садится за руль, ждёт. Бэха перебирает пакеты, проверяя, всё ли взяли, и бубнит себе под нос:
— Мидии, рапаны, устрицы, креветки, крабы, лимоны, соусы... Вроде всё.
Жига вдруг снимает с себя куртку и накидывает мне на плечи.
— Замёрзнешь, Мэри. Ветер с реки холодный.
Я кутаюсь в его куртку, пахнущую табаком и бензином, и улыбаюсь.
— Спасибо, Жига.
— Да ладно, — отмахивается он. — Свои же.
— Пацаны, — говорю я, оглядывая их. — А научите меня вашему языку? Ну, как вы говорите. Я хочу понимать.
Жига оживляется:
— О, это святое! Смотри. «Шнырь» — это мелкий, шестёрка. «Фраер» — это...
— Это я, — вставляет Пуля, и все ржут.
— «Вася» — удача, — продолжает Жига. — «Вася попёр» — повезло. «Бабки» — деньги. «Ствол» — пистолет. «Шмон» — обыск. «Шашлык» — не только еда, но и разборка. Типа, «устроить шашлык» — устроить разборку.
Я смеюсь:
— Вы серьёзно думаете, что я не знаю, что такое ствол и бабки? Чувствую себя школьницей на уроке, только учителя — бандиты со стволами за поясом.
Пётр возвращается. Услышав, чему меня учат, приобнимает за талию. Вид довольный, серые глаза горят.
— Так, братва, девочку мне не портьте.
Он приобнимает меня за талию.
— Всё. Пароход наш. Погнали.
---
На пароходе
Мы поднимаемся на борт. Огромный белый пароход, весь в огнях, покачивается на воде. На верхней палубе — столы, диваны, музыка уже играет. Апрель за пультом, ставит «Руки вверх». Я выбегаю на нос, раскидываю руки, ветер треплет синие волосы. Морской бриз холодит лицо, и это прекрасно.
Пётр стоит сзади, обнимает меня за талию, утыкается носом в шею.
— Нравится? — кричит он сквозь музыку.
— Очень! — ору я в ответ, запрокидывая голову к звёздам.
Мы сидим на верхней палубе, едим морепродукты, пьём вино и виски. Я пробую устрицу — солёную, нежную, пахнущую морем. Морщусь. Это невкусно. Пётр смотрит на меня, любуется тем, как я морщу свой веснушчатый носик. Апрель восхищается моим голосом, когда я снова начинаю подпевать.
---
Ночь. Караоке
Пароход покачивается на волнах Москвы-реки. Огни города отражаются в чёрной воде, рассыпаясь золотыми блёстками. На верхней палубе — караоке. Настоящее, с микрофонами, колонками и экраном, на котором бегут белые буквы.
Апрель, конечно, уже там. Стоит с микрофоном, орёт «Белые розы» так, что чайки на другом берегу просыпаются. Фальшивит отчаянно, но с такой душой, что это даже не важно.
— Мэри! — кричит он, заметив меня. — Давай дуэтом! «Букет сирени»!
Я хватаю второй микрофон, и мы затягиваем на два голоса. Я вытягиваю верхние ноты, Апрель басит, и вместе получается... душевно. По-своему. Пацаны на палубе — Мася, Мэрс, Жига, Пуля — хлопают, свистят. Бэха молча кивает в такт, и это высшая похвала.
Потом я пою одна. «Я полюбила бандита». Потом «Снегири» Иванушек. Потом что-то из «Руки вверх». Ветер треплет синие волосы, платье развевается, и я чувствую себя абсолютно, безумно, непередаваемо счастливой.
Пётр сидит на диване, пьёт виски, смотрит на меня. В его серых глазах — любовь. Та самая, которую, возможно, он никогда не скажет вслух, но которая горит в каждой чёрточке его лица.
Мысли Петра: Смотрит на неё — и не может насмотреться. Поёт. Моя ведьма поёт. Ветер волосы треплет, платье летит, глаза горят. И я... я, блядь, счастлив. Просто счастлив. И плевать на всё. На Клауса, на Веру, на войну. Сейчас — только она. Только мы.
Я допеваю, кланяюсь под аплодисменты пацанов и подхожу к Петру. Наклоняюсь к самому уху, шепчу:
— Пойдём в каюту.
Он поднимает бровь.
— Зачем?
— В шахматы играть, — шепчу я и смеюсь, проводя пальцем по его скуле. — Волны. И ты. Хочу, чтобы нас качало.
Он не отвечает. Просто встаёт, берёт меня за руку и ведёт вниз, в каюту.
---
Каюта
Каюта небольшая, но уютная. Кровать, иллюминатор, в который видно огни Москвы. Пароход покачивается на волнах — мерно, ритмично, как дыхание спящего зверя.
Он закрывает дверь. Прижимает меня к стене. Его руки на моей талии, его губы на моей шее. Качка подбрасывает нас вверх, и он вжимается в меня сильнее.
— Ты сумасшедшая, — шепчет он, целуя ключицу.
— Доставай шахматы, — шепчу я.
— Мэри, ты, блядь, серьёзно?
Он подхватывает меня, несёт на кровать. Волна поднимает пароход — и мы качаемся вместе с ним. Его руки везде. Мои стоны смешиваются с плеском воды за бортом. Он двигается в ритме — то медленно, то резко, и каждый толчок отзывается во всём теле блаженной негой.
Иллюминатор открыт. Ночной ветер холодит разгорячённую кожу. Огни Москвы плывут мимо — золотые, красные, синие. Мы одни во всей Вселенной. Только он, я, качка и звёзды.
— Петь... — выдыхаю я.
— Моя, — рычит он, входя глубже. — Моя ведьма. Моя зеленоглазая. Моя...
Он не договаривает. Волна накрывает нас обоих — и мы взрываемся одновременно, с криками, которые заглушает шум воды за бортом.
Потом мы лежим, переплетясь телами. Пароход качает, баюкает. За иллюминатором — огни. В каюте — тишина и его дыхание.
— Знаешь, — шепчу я, утыкаясь носом в его плечо, — я никогда не думала, что буду трахаться на пароходе под шум волн.
— А я никогда не думал, что буду трахаться с ведьмой, у которой на щиколотке котёнок Гав, — отвечает он.
Я смеюсь, и он смеётся вместе со мной. Мы лежим, обнявшись, и качка уносит нас в сон.
---
Наверху Апрель допевает «Седую ночь», пацаны допивают виски, и никто не решается спуститься в каюту. Потому что все всё понимают. И пусть. Сегодня — наша ночь. Только наша.
---
Дорога домой
Рано утром мы просыпаемся, пароход уже причалил. Завтракаем тем, что осталось, садимся по машинам.
— Ну и ночка, — наконец выдыхает Апрель, крутя баранку. — Флора Борисовна в ударе вчера была. Карась, ты как?
— Нормально, — коротко отвечает Пётр.
— Мэри, — Апрель косится в зеркало заднего вида, — а ты как? Не испугалась? Флора Борисовна — та ещё змея.
— Не испугалась, — спокойно отвечаю я. — Видела и пострашнее. Сущности, демоны всякие.
Я поднимаю два кулачка и разжимаю в жесте «Бу».
Апрель усмехается:
— Где это ты таких страшных видела?
— Тебе лучше не знать, Апрель.
Апрель фыркает, но в его взгляде появляется что-то похожее на интерес.
— А че за монстры?
Пётр поворачивается ко мне:
— Флора Борисовна... Думаешь, она правду говорит?
— Думаю, — я задумываюсь. — Видно, она правда устала от всего. Я думаю, она хочет, чтобы ты с ними встретился не потому, что они тебя уважают. А потому, что если что-то пойдёт не так — стрелять будут в тебя, не в неё.
— Умно, — кивает Пётр. — А ты быстро учишься, ведьма.
— У хорошего учителя, — улыбаюсь я.
Апрель закатывает глаза:
— Господи, опять вы со своими нежностями. Может, сначала разберёмся, что делать, а потом уже ворковать?
— Разбираемся, — усмехается Пётр.
Апрель смотрит на меня с подозрением, но молчит. Потом вздыхает:
— Ладно, Карась. Ты ей доверяешь — и я, наверное, привыкну. А пока — давайте решим, что с Верой. Она же не отстанет так просто, ещё эта фраза, что она к Клаусу пойдёт...
— Мне кажется, она поняла, что к нам лучше не лезть.
— Поняла? — усмехается Апрель. — Верунь? Которая через столько прошла? Которая Карася из ада вытаскивала? — Он замолкает, смотря на тяжёлый взгляд Петра. Но продолжает: — Ты серьёзно думаешь, что она просто так сдастся? Ты не знаешь, кто такой Клаус.
— Апрель, а Клаус не знает, кто такая я. И на что я способна.
Мысли Мэри: Я и сама ещё не знаю, на что я способна...
— Если Вера умная — а она умная, я это вижу, — она это поймёт. И не сунется. А если нет — пусть пеняет на себя.
Пётр молчит. Я чувствую его напряжение, но не лезу. Он должен сам всё переварить.
— Ладно, — вздыхает Апрель. — Чую, весело будет. Мэри, а ты хоть драться умеешь? Или только светлячками пугать?
— Ты реально, Апрель, не понимаешь, что я могу со своей силой?
— Мне кажется, ты много на себя берёшь, ведьма.
— Апрель, хватит.
Тишина.
Машина въезжает в город. Ночь, огни, редкие прохожие.
— А пока, — Пётр поворачивается ко мне, — поедем домой. Я устал.
— Я тебя разгружу, — шепчу я, и в моих глазах — озорство.
Апрель стонет:
— Господи, опять...
---
Апрель выходит из машины.
Мысли Апреля: С Верой как кролики по углам, здесь теперь. Карасёв, ты не меняешься.
Апрель уходит в особняк и глушит коньяк, раскуриваясь травкой.
Машина стоит в тени особняка. Ночь укрывает салон плотной темнотой, только редкие фонари бросают блики на стёкла. Дождь стучит по крыше. Я сижу на Петре сверху, чувствуя, как его тело напряжено подо мной.
— Раскачаем твою БМВ на рессорах? — шепчу я ему на ушко.
Он задирает моё платье, вдыхая мой аромат ванильных духов.
— Ведьма... Зеленоглазая... Как в тебя не влюбиться было...
Он проводит рукой по всей длине моих синих волос. Мои губы на его шее. Я целую жадно, смакуя каждый сантиметр. Язык скользит по коже, оставляя влажные дорожки. Он запрокидывает голову, открывая доступ, и тихо стонет.
— Мэри... — выдыхает он, и в этом имени — всё.
Я расстёгиваю его рубашку. Пуговицы поддаются с трудом, но я настойчива. Губы спускаются ниже — на грудь, на живот. Я кусаю, оставляя следы, и он вздрагивает.
— С ума меня сводишь...
— Терпи, — шепчу я, поднимаясь обратно к его губам.
Целую — глубоко, требовательно, забирая его дыхание. Его руки под моим платьем, на голой коже, сжимают талию, ягодицы, бёдра. Он нетерпелив, но я не даю торопиться.
Он расстёгивает ширинку.
— Садись, — командует он, но я качаю головой.
— Не так.
Я сползаю ниже. Губы находят его член — сначала нежно, едва касаясь. Потом смелее, обводя языком головку, втягивая в рот.
— Блядь... — стонет он, впиваясь пальцами в сиденье. — Мэри...
Я ускоряюсь. Глубоко, ритмично, смакуя каждый его стон. Руками сжимаю его бёдра, прижимая к обивке, не давая двигаться. Только я. Только мой рот. Только моя власть.
— Хватит, — наконец рычит он, хватая меня за волосы и поднимая к себе. — Хватит, Мэри. Садись.
Я подчиняюсь. Медленно насаживаюсь на него, чувствуя, как он заполняет меня целиком. Глубоко, до самого упора. Замираю на секунду, привыкая.
— Двигайся, — шепчет он, глядя в глаза. Командует властным тоном и собирает волосы в руку.
Я двигаюсь. Медленно, плавно, чувствуя каждое его движение внутри. Он сжимает мои бёдра, направляя, задавая ритм.
— Быстрее, — командует он.
Я ускоряюсь. Машина покачивается, стёкла запотевают. Я уже не контролирую стоны — они вырываются сами, смешиваясь с его рычанием.
Он перехватывает инициативу. Начинает двигаться снизу — резко, глубоко, сильно. Я только держусь за его плечи, впиваясь ногтями в кожу.
— Стой, — командую я.
Он замирает, распалённый, взъерошенный, готовый взорваться на миллион комет. Я заваливаю его на сиденье на себя.
— Я не разрешаю тебе двигаться и выходить из меня, пока не разрешу.
— Чего, блядь?
Ожидал ли такого Пётр Карасёв, который привык брать без спроса, трахать и делать всё, что хочет? Нет. Конечно, нет.
— Что слышал. Звони Апрелю, пусть тащит нам алкашку и сигареты.
— Безумная ебанашка, ты с огнём играешь. Я потом тебя сожру без остатка.
— Хорошо, — улыбаюсь я как лиса и целую его в тонкий заострённый носик.
Он одной рукой укрывает нас плащом и устраивается поудобнее, во мне, но стараясь не давить. Апрель приносит выпить, сигареты и даже не хочет это комментировать — уходит.
Мы пьём.
— Расскажи мне про всё, что здесь сейчас происходит.
— Ты серьёзно? Сейчас?
— Да, — говорю я и пью из горлышка, потом закуриваю. Делаю ещё глоток и передаю ему через поцелуй. Вино льётся на меня, и это его дурманит. Я вижу, как ему тяжело сдерживаться, но меня это возбуждает.
Я даю ему сигарету. Он затягивается и выдыхает дым мне в лицо.
— Сучка.
Я ехидно улыбаюсь, делаю ещё глоток.
— Ну.
— Ну, слушай.
И он рассказывает про Лёву Штейна, про Клауса, про Холодова чуть-чуть. Рассказывает то, что ему выгодно.
— Клаус этот — беспредел творит, — цедит он. — Понятия не чтит, на красное людей пускает без разбора. С ним ухо востро держать надо.
— Петь, я наклюкалась, кажется, — смеюсь я, и там всё сжимается.
Он сжимает зубы, чтобы не оттрахать меня как последнюю суку прямо сейчас.
— Такая ты, конечно... Что дальше, Мэри? До утра будешь меня мучать?
— Захочу — и до утра буду мучать. — Провожу рукой по его щеке и закуриваю ещё одну сигарету.
— Ты так сексуально куришь. Каждый раз, когда это вижу, кабину сносит.
Я удивляюсь:
— У меня такие же чувства. И когда ты этот свой плащ надеваешь... Петь...
Я чуть-чуть отодвигаюсь от возбуждения. Но хочу его ещё помучить.
— Расскажи, как бы ты меня сейчас здесь выебал.
— Ты сама позвала мою тьму, — рычит он.
---
Тьма
Он не трахал. Он внутри меня, но не двигается. Только говорит. Только смотрит. Только прожигает меня взглядом, в котором разгорается та самая тьма — по нарастающей, с каждым словом, с каждой секундой, что он вынужден терпеть и подчиняться моим правилам.
Он нависает сверху, тяжёлый, горячий, придавливает меня к кожаному сиденью. Член внутри — глубоко, пульсирует, но он замер. Не двигается. Не смеет. Потому что я сказала: «Не двигаться и не выходить, пока не разрешу».
Он смотрит на меня сверху вниз, и в его серых глазах разгорается тьма. Сначала — искра. Потом — пламя. Потом — чёрное, всепожирающее солнце, которое вот-вот выжжет всё вокруг.
— Рассказать, как бы я тебя выебал? — голос тихий, почти ласковый, но от этой ласки кровь стынет в жилах. — Хочешь, ведьма?
Он проводит рукой по моему горлу, сжимает — не сильно, просто обозначая, кто здесь главный. Пальцы пахнут табаком и вином.
— Сначала, — он наклоняется, дышит мне в губы, и тьма в его глазах становится гуще, — я бы не стал ждать. Я бы швырнул тебя на это сиденье лицом вниз. Вдавил бы в кожу так, чтобы ты зубами её грызла. Задрал бы эту тряпку, которая называется платьем, и вошёл бы. Без твоих игр. Просто взял бы своё.
Он подаётся бёдрами — один короткий, резкий толчок, и я вскрикиваю, впиваясь ногтями в его плечи. Это предупреждение.
— Но ты, — продолжает он, и тьма в его глазах начинает пульсировать в такт его сердцу, — ты у нас королева. Ты хочешь смотреть мне в глаза, когда я тебя трахаю. Ты хочешь видеть, как я бешусь. Как сгораю. Как ненавижу тебя за то, что ты делаешь со мной.
Его рука скользит по моему бедру, поднимается выше, сжимает грудь. Жёстко. Властно.
— Так смотри, — рычит он, и тьма в его глазах достигает дна, того самого, где нет ничего, кроме желания. — Смотри, как я хочу тебя разорвать. Как я мечтаю сделать тебе больно, но не могу, потому что... потому что ты...
Он сглатывает, сжимает челюсть. Его дыхание становится тяжелее.
— Я бы трахал тебя медленно, — шепчет он, и в голосе — похоть, граничащая с чем-то тёмным. — Со вкусом. Входил бы и замирал, чувствуя, как ты сжимаешься, как умоляешь глазами, но не просишь вслух. Потому что ты гордая. Ты не просишь. Ты терпишь. А я... я хочу услышать, как ты сломаешься. Как заплачешь. Как заорёшь моё имя.
Он ускоряется — нет, не в движениях, в словах. В голосе. В напоре. Он не двигается внутри, но каждое его слово — как удар, как толчок, как проникновение.
— А когда ты начнёшь кончать — я не остановлюсь, — рычит он, хватая меня за волосы, запрокидывая голову, вжимая в сиденье, но бёдра замерли, не смеют, подчиняются. — Я буду трахать тебя сквозь твою дрожь, сквозь твои стоны, сквозь твои слёзы. Я буду брать тебя, пока ты не забудешь, как дышать. Пока не забудешь, как меня ненавидеть. Пока не останется только я. Только мои руки. Только мой член. Только моя тьма.
Он наклоняется, кусает мою шею — до крови, до хруста на зубах. Я вскрикиваю, и этот крик разжигает его ещё сильнее.
— А потом, — голос становится тише, злее, почти нечеловеческим, и тьма в его глазах заливает всё вокруг, не оставляя места ничему, кроме меня, — я бы кончил в тебя. Глубоко. Чтобы ты ходила с этим до утра. Чтобы чувствовала меня внутри, даже когда я выйду. А после... после я бы закурил сигарету, глядя, как ты дрожишь, и спросил: ну что, ведьма, намучилась? Или продолжим?
Он замирает. Тяжело дышит, глядя на меня сверху вниз. В его серых глазах — тьма, но в этой тьме что-то мерцает. То, что он не может назвать. То, от чего он сам готов сгореть.
— Но ты, — выдыхает он, проводя пальцами по моим губам, разжигая, вдавливая в рот, и тьма в его глазах пульсирует в такт моему дыханию, — ты не даёшь мне этого сделать. Ты сама мучаешь меня. Сама командуешь. Сама решаешь, когда мне кончить. Ты, Мэри... ты безумная. И я... — он сглатывает, и его голос срывается на шёпот, — я, кажется, тоже. Потому что мне это нравится. Нравится, когда ты сверху. Когда ты командуешь. Когда ты сжигаешь меня дотла, а потом собираешь по кусочкам. Нравится ненавидеть тебя так сильно, что это похоже на...
Он не договаривает. Прижимается лбом к моему лбу, закрывает глаза. Дышит тяжело, прерывисто.
— Продолжим, ведьма? — шепчет он, и в голосе — вызов и мольба одновременно. — Или ты уже наклюкалась так, что не выдержишь?
Он не двигается. Не смеет. Он внутри меня, но он не трахает. Он только говорит. Только смотрит. Только прожигает меня взглядом, в котором тьма разгорается всё сильнее, питаясь моей близостью, моими запретами, моей властью над ним.
— Решай. Быстро. Потому что если ты не решишь — я решу сам. И тогда... тогда ты узнаешь, что значит быть выебанной так, как умею только я. Как человек, который... который не может без тебя теперь дышать.
Сказать, что у меня башка отлетела от такого, — это не сказать ничего.
Я подаюсь навстречу. Ему не нужны слова, этого хватило. Он вбивается в меня одним жёстким толчком и берёт всю без остатка так, как описывал. Пока я не начинаю плакать от наслаждения, усталости и пьяной головы.
Машина качается на рессорах. И есть только этот миг, дождь, вино и мы.
---
Мы лежим в машине, запыхавшиеся, переплетясь телами, и ночь укрывает нас своей тишиной. Он утирает мои слёзы.
Я вжимаюсь носом в его шею.
— Всё хорошо, Петь. Мне так хорошо с тобой.
В особняке Апрель уже спит и видит десятый сон. А мы — просто есть. Мы засыпаем.
---
Рассвет.
— Просыпайся, — шепчу я, целуя его щёку.
Он морщится, пытается спрятаться, но я настойчива. Целую глазки, носик, губы. Он открывает глаза — сонные, тёплые, такие родные.
— Мэри... — выдыхает он.
Мысли Петра: С ума сойти... Такая женщина. Как мне это удалось? Она светится вся... Глаза блестят, когда смотрит на меня. У Веры по-другому блестели...
Мысли Мэри: Мой психопат. Мой бандит. Мой свет в этой тёмной эпохе. И плевать, что нас ждёт Флора Борисовна, Клаус, Лёва, Вера, гости из Москвы. Мы справимся. То, что между нами, сильнее всего.
Мы целуемся — долго, нежно, смакуя утро и друг друга. Где-то в особняке просыпается Апрель, ворчит, идёт ставить чайник. А у нас — свой мир. В машине, на алом рассвете, в 90-х.
— Пошли домой, — шепчет он. — В кровать. Досыпать.
— Досыпать? — усмехаюсь я. — Уверен, что досыпать?
— Ну... — он улыбается. — Можно и не досыпать.
— Тогда пошли, — я беру его за руку. — Только быстро, а то Апрель опять будет ворчать.
Мы одеваемся.
— Плевать на Апреля, — усмехается он, вылезая из машины.
— Петь. Хочешь, я тебе шмоток куплю?
Я киваю:
— Не хочу носить одежду Веры...
Мысли Петра: Это не Веры... Но тебе лучше этого не знать.
---
Завтрак
Мы заходим в особняк, всё ещё держась за руки, счастливые и заспанные. Из кухни доносится запах сырников и кофе — Апрель уже вовсю хозяйничает.
Пётр заглядывает на кухню, я за ним.
— О, наш повар-самоучка уже при деле, — усмехается Пётр, разглядывая Апреля, который в фартуке поверх футболки сосредоточенно переворачивает сырники.
Мысли Апреля: Нравится мне эта Мэри. Несмотря на всё. С Верой было тяжело, вечно на ножах. А эта — светлая. И Карась при ней другим стал. Мягче. Хотя, может, это мне только кажется. Но пусть будет. Заслужил он счастье.
Апрель протягивает мне сырник. Я пробую.
— Объедение. Апрель, ты гений кулинарии, — улыбаюсь я. — Если с бандитского дела погонят, в ресторан устроишься.
— Во! — Апрель тычет лопаткой в Петра. — Слышал? А ты — «повар-самоучка». Я талант!
— Талант, талант, — смеётся Пётр, садясь за стол. — Только если она ещё раз так пробует, я тебе вилку в руку воткну.
Я смотрю на него как на недоумка.
— Петь, хорош.
Мы садимся завтракать. Атмосфера тёплая, почти семейная. Пётр и Апрель перебрасываются подколами, я улыбаюсь, наслаждаясь моментом.
Но дела не ждут.
— Ребят, — прерываю я их перепалку. — Что там с гостями? Во сколько поедем?
Мысли Петра: Вот ведь... Расслабился с ней. А война никуда не делась. Ладно, Мэри права — надо решать.
— Встреча в час дня, — отвечает он, становясь серьёзнее. — В «Поплавке».
— В «Поплавке»? — удивляется Апрель. — Это ж где Лёва обычно тусит.
— Ага, — кивает Пётр. — Видимо, решили, что там безопасно.
— А может, там и встретимся с Лёвой заодно, — предлагаю я. — Узнаем, что он думает про гостей.
Мысли Апреля: Умная баба. Голова варит. Не то что некоторые... — он косится на Петра, но тот ловит взгляд и показывает кулак.
— Ладно, — подводит итог Пётр. — План такой: в час мы в «Поплавке». Апрель, ты с нами, но снаружи. Мэри — со мной. Масю зови с ребятами. Готовым надо быть ко всему.
---
Сборы
Мы доедаем завтрак. Апрель убирает посуду, я помогаю.
— Ну что, — Пётр встаёт. — Пора собираться. Вечером, возможно, будет жарко.
— Погнали, — говорит Апрель, натягивая куртку. — Кстати, Карась, а можно я сегодня за руль? Хочу свою тачку показать.
— Сейчас мы переодеваемся, — говорит Пётр и тянет меня к лестнице.
По лестнице он бежит как пацан, пытаясь поймать. Мы смеёмся и чуть не падаем. И я даже не хочу знать реакцию Апреля на это.
Мысли Петра: Я несусь по лестнице, и внутри всё поёт. Энергия прёт через край, как будто я не спал всего пару часов, а уже готов свернуть горы. Это оно. То самое. Волна поднимается, и я на гребне. С ней. Только с ней. Хочется смеяться, хочется жить, хочется всё. И плевать, что потом накроет. Сейчас — я бог.
Я выбираю чёрное платье. Простое, элегантное, до колен. Оно сидит идеально, подчёркивая талию и грудь. На шею — тяжёлые бриллианты, которые я нашла в шкатулке на туалетном столике. Перчатки до локтей завершают образ. Причёска высокая и ободок.
Я смотрю на себя в зеркало. Из него смотрит женщина — опасная, красивая, готовая к любой войне.
Мысли Мэри: Я знаю это чувство. Оно приходит волнами. Сейчас — гребень. Я могу всё. Я — королева этого грёбаного мира, и никто мне не указ. Платье сидит идеально, глаза горят, внутри — реактор. Только бы не сорвало крышу раньше времени. Только бы хватило топлива до вечера.
Пётр уже одет. Чёрный плащ, бордовая рубашка, чёрные брюки. Он смотрит на меня, и в его серых глазах восторг, вожделение, голод. Дикий коктейль разных чувств.
Мысли Петра: Охренеть... И смотрит так, будто весь мир у её ног. А на самом деле — у моих. И это... это лучшее, что было в моей жизни. Лучшее. Я хочу сказать ей что-то важное. Что-то, что передаст вот это — когда внутри всё горит и одновременно замирает. Но слова — они как камни. Тяжёлые, неуклюжие. Я могу только смотреть. Только трогать. Только быть рядом. Может, она поймёт. Она всегда понимает.
— Ты прекрасна, зеленоглазая, — выдыхает он.
Он подходит, берёт моё лицо в ладони, целует — долго, нежно, собственнически.
— Пошли, — шепчет он. — Нас ждут большие люди.
Мы выходим из особняка. Впереди — встреча с гостями, интриги и, возможно, опасность.
Мысли Петра: Лёва... С ним вечно не знаешь: то ли друг, то ли враг.
Апрель при виде меня тоже замирает, но пытается этого не показывать.
Мысли Апреля: Смотрит на неё — и молчит. Я вижу, как у него глаза загораются. Как дышит чаще. Он пропал. Окончательно. И она... она тоже на него так смотрит. Как на бога. Ладно. Пусть. Может, хоть эта его удержит. А я... я пошучу. Потому что если не пошучу — разревусь, как баба. От того, что он наконец-то живой.
— Ого, Мэри! Вырядилась! Прямо как настоящая бандитская жена.
Я улыбаюсь, только и сажусь в бэху. Пётр рядом.
---
Продолжение следует...
Тгк: Там где мерцает свет (там вы можете узнать о выходе новых глав, так-же я веду канал от имени Леры,иллюстрации.) рассказываю про себя, свою жизнь, свои гиперфиксы, травмы.