я хочу нормальной жизни.
Сегодня пораньше глава бусинки мои 🥹🩵
Привет дорогой читатель🩵
Пиши комментарии, подписывайся что-бы не пропустить новые главы, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Особняк Флоры Борисовны. Вечер.
Флора Борисовна сидит в кресле, гладит живот. Рядом Прист сидит, курит. В комнате тихо, только камин потрескивает. Телефон на столе вибрирует. Флора Борисовна смотрит на экран — незнакомый номер.
— Слушаю, — берёт она трубку.
— Флора Борисовна, — голос спокойный, вкрадчивый. — Я слышал, у вас проблемы. С Сергеем Михайловичем.
Флора Борисовна замирает:
— Кто это?
— Тот, кто перехватил ваших партнёров, — усмехается Киса. — Теперь они работают со мной. Но я не враг вам. Я могу дать защиту. И от Сергея Михайловича, и от других.
Флора Борисовна сжимает трубку, скрипя зубами. Значит, не слухи. Этот человек действительно перехватил её контакты. И теперь звонит ей, как спаситель.
— Чего ты хочешь взамен? — щурится Флора Борисовна.
— Веру, — коротко отвечает Киса. — Мне нужна Вера. Я весь город поднял, всех своих людей задействовал — нигде нет. Будто её и не было. А мне она нужна. Живая.
— Зачем она тебе? — осторожно спрашивает Флора Борисовна.
Киса молчит. Долго. Потом говорит тихо, почти задумчиво:
— Это моё дело. Сергей Михайлович тебя в покое не оставит. Я знаю. Я предлагаю защиту — и от него, и партнёров можешь не бояться. Взамен — информация о Вере. Ищи через свои каналы, через фсбшницу свою, через кого хочешь. Найди её.
Короткие гудки.
Флора Борисовна смотрит на телефон, потом на Володю. «Весь город поднял, значит. Не шпана. И Сергея знает. Это шанс. Может, единственный».
— Что он хотел? — спрашивает Джин.
— Веру, — тихо отвечает Флора.
— Он одержим ею. Как… как сумасшедший.
— И что ты будешь делать?
— Искать, — она вздыхает. — У нас нет выбора.
---
Утро перед встречей
Кухня. Утро.
Апрель стоит у плиты, по-хозяйски переворачивая блинчик на сковороде. Я рядом, в огромной растянутой футболке Пети и с венчиком в руке.
Макс сидит заспанный курит. Хаха, точно! Макс не лох. Он не поверит мамаше на слово, особенно после того, как она уже раз его кинула.
На телефоне у Петра загорается экран. «Мамаша».
Он смотрит на него секунду, кривится, но берёт — Флора просто так не звонит. Значит, что-то стряслось.
— Сын. Знаю, что последний раз не на радостной ноте разошлись. Помощь твоя нужна.
— С чего бы? — лениво тянет Петя. — Ты мне враг, мать. Или забыла?
— Я тебе рынок свой с юга отдам.
Петя усмехается.
— Щедро. Только рынок ты мне и так должна была. Ещё с прошлого раза.
— Склад, про который ты забыл.
— Что за помощь такая, что ты готова склад отдать?
Флора молчит. Потом выдыхает.
— Встретиться с одними людьми надо. У них интерес к нашим делам.
— А сама чё?
— Не могу. Они доверяют только тебе.
Петя щурится.
— И что я с этого буду иметь?
— Таможню, сын.
Тишина. Петя сжимает трубку.
— Таможню? — переспрашивает он медленно. — Ты, мать, экзальтированная стала. Таможню просто так не отдают.
— Не просто так, — жёстко отвечает Флора. — Поможешь — получишь.
— Я подумаю, — Макс сбрасывает звонок.
Апрель смотрит на него.
— Ну?
— Мать таможню предлагает, — Петя усмехается. — Похоже, совсем припекло.
— И ты веришь?
— Не верю. Но посмотреть, что за люди, стоит. Если она решила меня кинуть — кидать буду я.
— Мэри, ты что с тестом сделала? Оно как кисель, блин, — ворчит Апрель, заглядывая в миску. — Ты туда сколько молока вбухала?
— На глаз, — пожимаю я плечами.
— На глаз? — он смотрит на меня с ужасом. — Ты что, вообще не готовишь? Ни разу?
— Яичницу максимум, — честно признаюсь я. — И то вечно спаливаю. У меня работы в магии с клиентами и с собой дофига каждый день. Живу на доставках.
Апрель закатывает глаза:
— Пиздец, Мэри. Ладно, смотри. Тесто должно быть как сметана. Вот так, — он берёт мою руку с венчиком, накрывает своей ладонью и начинает мешать. — Медленно, плавно, не взбивай как бешеная.
Я смотрю на наши руки. У него тёплые, большие, с въевшимся запахом табака. У меня — с татуировками и остатками синего лака на ногтях. Мы мешаем тесто, и я чувствую, как от его близости становится спокойно. По-дружески. По-семейному.
— Поняла? — спрашивает он, отпуская.
— Поняла, — киваю я. И тут же зачерпываю ложкой муку и кидаю в него.
Белое облако оседает на его кудрях, на щеке, на кончике носа. Он замирает. Медленно поворачивается ко мне. В глазах — шок.
— Ты… ты чё сделала, ведьма?
Я ржу, отбегая за барную стойку, прячась за Петю.
— Это месть за «кисель»!
— Ах ты ж… — он хватает горсть муки и швыряет в меня.
Я уворачиваюсь, часть летит мимо, часть попадает в волосы. Я верещу, хватаю ещё муки, он блокирует мою руку, мы возимся, смеёмся, мука летит во все стороны.
Мысли Мэри: Я чувствую, как энергия прёт через край. Смех, мука, движение — всё слишком ярко, слишком быстро. Это та самая волна. Я знаю её. Она поднимает меня на гребень, и мир становится цветным, громким, живым. Но я знаю и другое — потом я упаду.
Петя сидит за барной стойкой, жуёт бутерброд. Смотрит на нас.
На меня. На Апреля. На то, как он держит моё запястье. На то, как я смеюсь, запрокидывая голову. На то, как мука оседает на моих синих волосах, делая их седыми.
Он ничего не говорит. Только желваки ходят. И бутерброд в руке сжимается так, что начинка вываливается на тарелку.
Мысли Пети: Она смеётся с ним. С Апрелем. Они кидаются мукой, как дети. Я смотрю и чувствую, как внутри что-то сжимается. Не злость. Хуже. Страх. А вдруг ей с ним легче? Вдруг она поймёт, что нормальный — лучше, чем такой, как я? Я не умею кидаться мукой. Я умею только брать. Жёстко. Навсегда.
Апрель вдруг замирает. Смотрит на Петю. Потом на меня. Убирает руку.
— Ладно, хорош, — бурчит он. — Блинчики стынут.
Я всё ещё улыбаюсь, но чувствую — воздух изменился. Поворачиваюсь к Пете. Подхожу к нему, обнимаю со спины, кладу подбородок на плечо.
— Ты чего? — шепчу в ухо.
Он молчит. Потом поворачивает голову, смотрит на мои волосы в муке.
— У тебя мука в волосах.
— Знаю, — улыбаюсь я.
— Я тебе помогу смыть, — говорит он низким голосом. — Позже.
Апрель ставит перед ним тарелку с блинчиками, делает вид, что ничего не произошло.
— Жри, Карась. Со сгущёнкой.
У меня загораются глаза.
— Я первая!!! — Я хватаю блинчик, макаю в сгущёнку и запихиваю в рот. — Обожаю.
Петя смотрит на меня с вожделением, берёт блинчик. Откусывает.
— Апрель, я всегда буду боготворить твою кухню.
Телефон на столе вибрирует. Петя смотрит на экран, хмурится.
— Чё???, — говорит он коротко. Берёт трубку.
— Сын, — голос Флоры напряжённый, быстрый, без обычной слащавости. — Слушай меня внимательно. Встреча сегодня не с теми, о ком мы договаривались.
Петя замирает.
— Что значит — не с теми?
— Иван перехватил контакты, — Флора Борисовна выдыхает. — Узнал, что я договариваюсь с людьми из Москвы. Вышел на них сам. Сказал, что будет представлять их интересы. Либо он, либо никто. Мне не оставили выбора.
— И ты не предупредила раньше? — голос Пети становится низким, опасным.
— Не могла, — жёстко отвечает Флора. — Он за мной следит. Я только сейчас смогла позвонить без риска. Ты же знаешь, как работают такие люди.
— Знаю, — цедит Петя. — Потому что я сам такой.
— Петь, — голос Флоры смягчается. — Я не враг тебе. Я мать. И я хочу, чтобы ты был жив. Даже если ты меня ненавидишь. Просто будь осторожен. Эти люди — не шутка.
— Спасибо, мать, — сухо отвечает Петя. — За предупреждение.
Она кладёт трубку.
— Ну? — Апрель поворачивается от раковины.
— Встреча сегодня не с теми, из Москвы, — говорит Петя, не глядя на него. — Кислов перехватил. Придут его люди.
Апрель присвистывает:
— Ни хрена себе. И что делать будем?
— Едем, — Петя встаёт. — Посмотрим, что этот козёл предлагает. И, Мэри...
— Да? — я откладываю поварскую книгу, которую возбуждённо листаю.
— Держись рядом. Эти люди не столичные интеллигенты. Это те, кто ради транзита удавят родную мать.
— Я всегда рядом, — спокойно отвечаю я.
— Апрель, — командует Петя. — Готовь тачку. И скажи пацанам — пусть будут на подхвате. Если что-то пойдёт не так, заходим.
— Понял.
Апрель выходит. Петя подходит ко мне, берёт моё лицо в ладони.
— Ты уверена, что хочешь ехать?
— Уверена, — я смотрю ему в глаза. — Я с тобой. Что бы ни случилось.
Он целует меня в лоб.
— Тогда пошли.
---
Ресторан «Яр». Вечер.
«Яр» встречает нас полумраком. Ресторан пафосный — для тех, у кого деньги и власть. Мы выходим из машины, и Петя подаёт мне руку. Я принимаю её, чувствуя, как его пальцы сжимаются на моей ладони, переплетаясь с моими.
— Первая иди, — тихо говорит он. — Я за тобой.
Я вхожу первой. Каблуки цокают по мраморному полу, платье облегает фигуру, бриллианты на шее ловят свет люстр. Взгляды посетителей обращаются ко мне. Мужчины провожают глазами, женщины завистливо щурятся.
Петя идёт следом, направляя меня лёгким касанием к спине.
— Вон тот столик, в углу, — шепчет он. — Видишь?
Я вижу. За столом в углу сидят трое. Один — Белый, с тяжёлым взглядом, в дорогом костюме. Второй — Пчёла, худой, рыжие волосы до плеч, со шрамом на руке, видимо от ожога, нервно теребит салфетку. Третий — Космос, молодой, наглый, смотрит на меня с плохо скрываемым интересом.
Мысли Мэри: Вот они, те, о ком звонила Флора Борисовна. Люди Вани. Выглядят как типичные «братки» из 90-х — костюмы, перстни, взгляды удавов. Но глаза... у Белого глаза умные. Этот опасен. Остальные — шестёрки.
Я подхожу к столику. Петя выдвигает мне стул, я сажусь. Он садится рядом, кладёт руку на спинку моего стула — собственнический жест, понятный всем.
— Добрый вечер, — спокойно произношу я, окидывая их взглядом. — Мы не опоздали?
Белый усмехается:
— Никак нет. Вы как раз вовремя. Вера? — он смотрит на меня вопросительно.
— Мэри, — поправляю я. — А вы, видимо, те самые... — делаю паузу, — ...гости, о которых столько говорят.
Белый щурится:
— И что же говорят?
— Разное, — уклончиво отвечаю я. — Но мы здесь не слухи обсуждать.
Мысли Пети: Умница. Держится как королева. Ни тени страха, ни капли сомнения. И Флора Борисовна предупредила — я готов.
Белый переводит взгляд на Петю:
— Карась, нам говорили, ты бабами не обкладываешься. А тут — смотри-ка, новая. Почему твоя баба базарит, а не ты?
— Это не баба, — спокойно отвечает Петя. — Это моя женщина. И советую относиться к ней соответственно.
Пчёла нервно сглатывает, его рыжие патлы качаются. Космос убирает улыбку. Белый смотрит долго, потом кивает:
— Понял. Уважаю. Тогда к делу.
Он достаёт папку, кладёт на стол.
— У нас есть предложение. Кислов хочет найти одного человечка. Веру.
Петя не меняется в лице. Только желваки играют.
— Ищет её. Весь город поднял, всех своих задействовал — нигде нет. Будто и не было. А ему она нужна.
— Зачем? — спрашиваю я.
Белый смотрит на меня, усмехается:
— А это не ваше дело, Мэри. Скажем так... он без неё не может. Как голодный пёс на цепь рвётся. Он говорит о ней постоянно. Не как о бабе — как о трофее. Или как о незакрытом деле. Знаете, бывает такое — не можешь успокоиться, пока не доделаешь. Вот он не может успокоиться, пока она не будет его. Не в смысле чувств. В смысле — принадлежать. Полностью. Как вещь.
Мысли Мэри: Одержим. Он ею одержим. Как Петя когда-то... Блядь, опять Вера.
— И что вы хотите от меня? — холодно спрашивает Петя.
— У тебя связи, — Грач подаётся вперёд. — Орлов, Лёня, свои люди в городе. Ты можешь узнать то, что не можем мы. К тому же ты её знаешь лучше всех. Мы наслышаны. Иван предлагает сделку: ты помогаешь с информацией о Вере — мы даём тебе доступ к транзитам. Новые каналы, товар, деньги. Всё по-честному.
— А если откажусь?
Мысли Петра: Предлагает транзиты в обмен на информацию. Мамка, точки, надо соглашаться.
Белый пожимает плечами:
— Тогда шеф расстроится. А он не любит расстраиваться. И, сам знаешь, когда такой человек расстраивается, последствия бывают... неприятными.
Угроза повисает в воздухе.
Мысли Пети: Киса ищет Веру. Одержим ею. Предлагает транзиты в обмен на информацию. Флора Борисовна предупредила — я знаю, кто они. И всё равно бесит.
— Нам надо подумать, — спокойно говорю я. — Такие решения с ходу не принимаются.
— Думайте, — кивает Белый. — У вас есть сутки. Завтра в это же время — здесь же. Если не придёте — будем считать, что вы отказались.
Он встаёт, кидает на стол купюру. Пчёла и Космос поднимаются следом.
— Приятно было познакомиться, Мэри, — говорит Белый на прощание. — Вы — редкий экземпляр.
Они уходят. Мы остаёмся вдвоём за столиком.
---
— Петь, что-то мутно, — говорю я, когда они выходят.
— Знаю, — Петя сжимает нож, который занёс над мясом, так, будто хочет перерезать глотку. — И мне это не нравится.
— Давай просто посидим спокойно. Хочу отдохнуть с тобой.
Я киваю, и мы сидим, кушаем, немного выпиваем — я вина, он какое-то мужское пойло.
Я делаю глоток. Смотрю на него. На его рыжие вьющиеся локоны, падающие на глаза. На тонкий заострённый нос. На то, как он держит нож — привычно, уверенно, будто это продолжение руки.
— Петь… — тихо говорю я.
— М? — он поднимает взгляд.
— Ты когда-нибудь представлял, что будет, если мы оба сляжем в депрессию? Или оба в манию? Это же ядерка.
Он замирает. Кусок мяса остаётся на полпути ко рту. Потом он медленно кладёт вилку. Откидывается на спинку стула. Берёт стакан, делает глоток. Молчит. Долго.
— Представлял, — говорит он наконец. Голос низкий, спокойный, но в нём что-то… тяжёлое. — Сразу, как узнал про то, что ты такая же.
Это прозвучало так тепло. Я беру его за руку. Смотрю на него, ожидая продолжения.
— Если оба в яме, — он крутит стакан в пальцах, — то никто никого не вытащит. Будем лежать по разным углам, смотреть в потолок и молчать. Или пить. Или искать, чем бы себя добить. Апрель будет носиться между нами, как бешеный, яства нам таскать, материться. А мы даже спасибо сказать не сможем. Потому что сил не будет.
Я сглатываю. Представляю. Слишком ярко. Слишком знакомо.
— А если оба в мании? — тихо спрашиваю я.
Он усмехается. С искоркой в глазах.
— А вот это, Мэри, будет пиздец. Полный. Мы разнесём полгорода. А может, и весь. Я буду придумывать, как захватить новый бизнес, а ты — как навести на врагов порчу. Я не буду спать трое суток, а ты — рисовать новые руны на всех стенах. Мы перетрахаемся во всех позах, во всех комнатах, и нам будет мало. Мы будем богами. Бессмертными. Всемогущими.
Когда он сказал про секс, кровь прилила к щекам, и я заёрзала.
Он делает паузу. Смотрит мне в глаза. Улыбается довольно, понимая, что одними словами меня возбудил.
— А потом вместе рухнем в яму. И это падение будет таким, что костей не соберём, — продолжил он.
— Но знаешь, что? — я переворачиваю руку, переплетаю наши пальцы. — Я не боюсь. Ни ямы, ни мании. Потому что рядом с тобой даже в аду есть за что держаться. Даже когда я пустая — я знаю, что ты есть. Что ты где-то рядом. И это… это, Петь. Самое страшное и самое лучшее, что со мной было. Ты удивительный.
Я слушаю его и понимаю — он прав. Он всё понимает. Не просто «принимает мой диагноз», а реально просчитывает, как мы будем существовать вместе с нашими качелями. Это пугает. И одновременно... успокаивает. Потому что он не строит иллюзий. Он знает, куда мы идём. И всё равно идёт.
— Я тоже боюсь, — признаюсь я. — Не за себя. За тебя. За то, что я могу сделать с тобой в мании. Или не сделать в депрессии. Что я не справлюсь. Что ты уйдёшь.
— Не уйду, — он сжимает мою руку. — Ничего ты со мной не сделаешь, глупышка.
— Я серьёзно, Петь.
— Я тоже, веснушка, — он подносит мою руку к губам, целует пальцы. — Мы справимся. Вместе. Как-нибудь. У нас Апрель есть. Братва всегда за меня горой.
— И корова в гараже, — добавляю я.
Он ржёт. По-настоящему, запрокидывая голову. И я смеюсь вместе с ним. Потому что если уж смеяться над этим — то только вдвоём.
Мы доедаем ужин. Допиваем вино и виски. Он заказывает десерт — какой-то шоколадный торт, который я никогда не пробовала. Кормит меня с ложечки, глядя в глаза, и в этом взгляде — всё. Нежность. Страсть. Обещание.
Мы выходим из ресторана в ночь. Держимся за руки. Впереди — неизвестность. Мании, депрессии, разборки, войны. Но сейчас есть только эта ночь и мы.
Апрель сигналит из машины:
— Ну чё там? Гости нормальные?
— Потом, — бросает Петя, садясь в машину. Мы садимся на заднее сиденье.
— Сначала до дома доедем, — поправляется он, бросив быстрый взгляд на меня.
Апрель заводит мотор.
---
В машине
Машина несётся по ночному городу. Апрель за рулём, Петя рядом со мной на заднем сиденье. В салоне тихо, только шины шуршат по асфальту. Я смотрю в окно, но вижу не огни, не улицы — его лицо. То, как дрогнули желваки, когда на встрече назвали её имя.
— Ты на встрече как смотрел, когда её имя назвали? — мой голос звучит резко, неожиданно даже для меня самой. Я поворачиваюсь к нему, глаза горят. — Я видела. У тебя вот здесь, — тычу пальцем в его скулу, — желваки заходили. Ты до сих пор её… чувствуешь? Скажи честно.
Он хватает мою руку, но я вырываю.
Мысли Пети: «Охренеть... Ревнует. Дико, жарко, по-настоящему. Никто меня так не ревновал. Память словно выместила, как они разносили весь дом с Лерой в порывах ревности. Лера ревновала, но по-другому. А эта — вся горит. И мне это... нравится? Блядь, Карасёв, ты вообще в своём уме?»
Мысли Мэри: Война... Из-за Веры. Из-за той, кого он... с кем у него было. А я... я буду в этой войне рядом с ним. Но как же бесит, что всё крутится вокруг неё!
— Я не она, Петь. Я не буду терпеть, если ты мыслями с ней. Если ты хоть раз сравнишь нас — я уйду.
Он замирает. А потом берёт моё лицо в ладони — не грубо, но крепко, заставляя смотреть в глаза.
— Мэри. Вера — это прошлое. Кровь, боль, война. Но ты — моё настоящее. И будущее. Мне не похуй на неё — мне не похуй на тебя. На нас. Если Котёночкин её ищет — это и наша проблема. Потому что если он её найдёт, начнётся полный пиздец. И мы в этом будем по уши.
— Мне плевать на войну, — говорю я твёрдо. — Я с тобой. Но если ты хоть раз посмотришь на неё так, как смотрел тогда, когда она ворвалась в особняк... я уйду. Я найду любой способ, чтобы вернуться домой, и ты меня никогда не увидишь. Понял?
Я трясу его за грудки, слёзы текут по щекам.
— Понял, — отвечает он, и в его голосе — ни капли сомнения. — Только ты, веснушка. Всегда ты.
Он выдыхает, гладит большими пальцами мои скулы.
Я молчу. Потом киваю. И утыкаюсь лицом в его плечо. Он прижимает меня к себе, гладит по синим волосам. Машина едет дальше. Апрель делает вид, что смотрит только на дорогу. Но в зеркале заднего вида мелькает его ухмылка.
Мысли Апреля: Господи, опять эти разборки... Мэри, Верунь, Карась... Ну почему я вечно в центре этого балагана? Ладно, хоть не стреляют пока.
---
Особняк Пети
Мы заходим в особняк. Ночь, тишина, только шаги по паркетному полу холла. Петя тянется к моей руке — привычный жест, тёплый, родной. Но я вырываюсь.
Он застывает.
— Мэри? — в его голосе — недоумение и тревога.
Я иду вперёд, не оборачиваясь. Платье шуршит, каблуки цокают, но я не останавливаюсь.
— Петь, делай как знаешь с этим Кисой, — бросаю я через плечо. Голос ровный, но в нём — лёд. — Я не особо шарю в ваших разборках. Я тебе доверяю. Решай сам.
Он идёт следом, пытается догнать, но я быстрее.
— Мэри, подожди... — он хватает меня за локоть.
Я останавливаюсь. Поворачиваюсь. Смотрю в глаза. Холодно.
— Я сегодня посплю отдельно, — говорю я. — Не хочу сегодня прижиматься к тебе. Я устала. Я действительно устала от Веры, от всех этих разборок. Я не вывожу.
Мысли Пети: Блядь... Обиделась. Серьёзно обиделась. Из-за Веры. Из-за того, что я про неё думал.
— Мэри... — начинает он, но я поднимаю руку.
— Не надо, Петь. Правда. Просто дай мне время. Я переварю.
Мысли Мэри: Знаю, что дура. Знаю, что ревность — дрянь. Но не могу с собой ничего поделать. Она была в его жизни. Она — часть его. А я... я просто светлячок, который прилетел из будущего. Имею ли я право ревновать? Я знаю, что делаю. Знаю, что убегаю, как ребёнок. Знаю, что он не виноват в том, что Вера существует. Но я ничего не могу с собой поделать. Эмоции накрывают с головой, и берегов не видно. Я тону в этой ревности, в этой боли, и единственный способ не утонуть — закрыть дверь. Спрятаться. Переждать. Это тоже часть меня. Та самая, которую я ненавижу.
— Ты — всё для меня, — тихо говорит он. — Просто знай это.
Я не отвечаю. Просто ухожу наверх. Закрываю дверь комнаты. Прислоняюсь к ней спиной. Слёзы наворачиваются, и я плачу. От всего, что навалилось за последние дни.
Мысли Мэри: Дура. Какая же я дура. Влюбилась в него, ревную, убегаю. А он там стоит, наверное, и не знает, что делать. Ладно. Утро вечера мудренее.
Он подходит к двери, садится рядом почти бесшумно.
— Прости, — слышу я его голос сквозь дверь. — Эта женщина была в моей жизни, и я не могу её вычеркнуть. Но ты поменяла многое во мне. Я больше не монстр. Не тот, кто был с ней.
Я всхлипываю, но не открываю.
— Уходи, Петь. Пожалуйста.
Он послушно встаёт и уходит.
Мысли Пети: Дверь закрылась. Она закрыла дверь. Вера тоже закрывала дверь. И не возвращалась. Я стою и смотрю на эту грёбаную деревяшку, и внутри всё сжимается. Сейчас она там плачет. Из-за меня. А я здесь. И ничего не могу сделать. Потому что если я сейчас вынесу эту дверь — она испугается. Уйдёт. Совсем. Я должен ждать. Я ненавижу ждать. Это самое страшное — ждать, когда она сама откроет.
Он уходит в свою комнату. Ложится на кровать, смотрит в потолок.
А я в своей комнате тоже смотрю в потолок. И думаем мы об одном и том же.
О руках, о губах, о телах друг друга.
Я не выдерживаю. С грохотом двери вылетаю из комнаты, в слезах запрыгиваю с разбега на Петю, он дёргается от неожиданности.
— Я не могу без тебя. Ни минуты, ни секунды не могу.
Я снимаю с него футболку, целую, бровки домиком. Он переворачивает меня под себя.
— Мэри... — он гладит мои волосы. — Ты чего?
— Я боюсь, Петь, — шепчу я. — Боюсь, что ты уйдёшь. Что выберешь её. Что я недостаточно... сильная. Или недостаточно тёмная. Или...
Он целует меня — нежно, трепетно.
— Мы осколки одной души, Мэри. Мне не нужна тёмная. Ты — свет. Если бы ты была тёмной, я бы тонул. А я... я даже не знаю, как это назвать. Не умею.
Мысли Пети: Я хочу сказать ей, что она — воздух. Что без неё я задыхаюсь. Что когда она смеётся, у меня внутри что-то отпускает. Но слова застревают. Превращаются в «ты — свет» — глупо, пафосно, не моё. Но других нет. Она понимает. Всегда понимает. И за это я... за это я держусь.
Мы целуемся — долго, нежно, смакуя утро и друг друга. Где-то в особняке просыпается Апрель, ворчит, идёт ставить чайник. А у нас — свой мир. В машине, на алом рассвете, в 90-х.
— Пошли домой, — шепчет он. — В кровать. Досыпать.
— Досыпать? — усмехаюсь я. — Уверен, что досыпать?
— Ну... — он улыбается. — Можно и не досыпать.
— Тогда пошли, — я беру его за руку. — Только быстро, а то Апрель опять будет ворчать.
Мы одеваемся.
— Плевать на Апреля, — усмехается он, вылезая из машины.
— Мэри. Хочешь, я тебе шмоток куплю?
Я киваю:
— Не хочу носить одежду Веры...
Апрель подходит к машине, протягивает Пете две чашки кофе.
— От души, братик, — берёт Макс и протягивает мне, укрытой его плащом.
— Карасёв, а встреча с людьми Кисы? Сегодня ж.
Петя выдыхает дым, щурится на солнце.
— Не поеду.
— Как это — не поедешь? Ты ж сам говорил...
— Найди кого-нибудь. Грачу скажи — переносим. Или валите лесом, — Пётр отставляет чашку, идёт к дому. — Мне сейчас не до них.
Апрель смотрит вслед, качает головой.
— Понял. Скажу. Занятой ты, Карасёв.
— Спи, — шепчет он.
Я засыпаю в его руках. И впервые за долгое время — спокойно.
---
Продолжение следует...
Чуть-чуть побаловалась с Камэо😄 В ориджинале Грач и молодой и худой 😁
Тгк: Там где мерцает свет (там вы можете узнать о выходе новых глав, так-же я веду канал от имени Веры, иллюстрации.) рассказываю про себя, свою жизнь, свои гиперфиксы, травмы.