Покурить на Киевской.
Что-бы погрузиться в атмосферу включите пожалуйста на репите: Александр Гришаев - Обнимаю через города 🩵🥺
Обожаю эту главу 🥹
Киевский мост и ночная Москва.
Мы выходим на Киевской.
— Петь, — говорю я, смотря на него. Вечерний воздух холодит кожу лица, треплет мои синие длинные волосы. — Знаешь, я не курю, но у меня давно была мечта — покурить с кем-то на Киевском мосту, смотря на чёрную воду, в которую я хотела сброситься когда-то. На огни города.
Он смотрит на мои веснушки с высоты своего роста. Тёмные кудри до подбородка чуть колышутся от ветра.
— Ненормальная, — выдыхает он. И притягивает меня к себе. Я прикрываю глаза и утыкаюсь ему в шею.
— У меня там, в 90-х, выжить пытаются каждую грёбаную минуту, а она в воду хотела броситься.
— Я не вывожу, Петь... Ты даже не представляешь...
— Молчи.
Он берёт моё лицо в руки и целует в носик.
Мы заходим в магазин. Я беру «Парламент» и бутылку красного.
Идём по мосту. Я рассказываю ему, что через пару дней заберу своего кота Вискаря из ветеринарки, травлю какие-то забавные истории из своей жизни.
— Представляешь, Петь, сижу я, играю в «Доту 2»...
— Что? — перебивает он.
— Ну, там команды друг против друга играют по сети за разных героев. Так вот, поднимаю голову — а в окне чёрный дым. Я в ахуе, кота на плечи, он в меня когтями вцепляется. Выбегаю на улицу с десятого этажа на лифте, забыв про технику безопасности. Пожар у соседей был, нариков долго потушить не могли.
Он молчит, не зная, какую реакцию выдать. Он — криминальный авторитет 90-х — слушает синеволосую веснушчатую ведьму, которая вещает про какую-то «Доту».
В Москве ночью очень красиво. Очень. Ночные огни города, чёрная река, которая вьётся внизу, пока люди проходят мимо со своими проблемами, со своей болью. Кораблики редко проплывают мимо.
Я спускаюсь вниз по ступенькам в небольшой закуток и сажусь. Он подходит, садится рядом.
Я беру сигарету. Первая в жизни сигарета. Кручу её в пальцах, вставляю в губы и жму на зажигалку. Карасёв смотрит изучающе.
Делаю первую затяжку и закашливаюсь.
— Так понятно, — цедит Пётр и забирает сигарету, которую вынул обратно в пачку, выхватывает мою. — Лучше не начинай. Ведёшь здоровый образ жизни — вот и веди.
Цитата автора: блин, как хочется с кем-то на Киевской покурить))
— Дай сюда, — пытаюсь выхватить у него сигарету. Точнее, пытаюсь, но он не даёт, убирая руку в сторону.
Я тянусь — и мы сталкиваемся взглядами.
Миг. Искра. Не знаю, кто был первый, но мы оба жадно впились в губы друг другу. Я вцепилась в свою цепь на его шее, которую он надел, притягивая его. Наши языки бешено сплетались в невысказанности взглядов, мыслей и языка тела всех этих дней. Он запускает руку в мои волосы и укладывает меня на холодный камень.
— Мэри, что ты делаешь со мной... Сумасшедшая ведьма, — шепчет он между поцелуями.
Я выгибаюсь ему навстречу, но потом резко доходит, что мы не в самом уединённом месте.
— Петь, — нехотя, чтобы он останавливался, говорю я. — У нас дела...
Я осторожно кладу руки ему на грудь и отстраняюсь. Он нехотя отстраняется.
Мысли Петра: «Мне вообще пофиг где. С ума меня сводишь, ведьма. Я так не привык. Я хочу брать. Твою мать, Карась, тормози. Тормози, блядь».
Я встаю, протягиваю ему руку, беру бутылку вина.
— Пошли.
— Сучка, — выдыхает он.
Я замираю на секунду. Мне так нравится, но когда это делает любимый человек... а его я не люблю. Для меня это ред флаг.
Внутри что-то щёлкает: «Он назвал тебя сучкой. Это не комплимент. Это проверка границ». Но тело помнит другое. Тело помнит, как бывший называл так же — и это было началом ада. Я сглатываю. И улыбаюсь. Как всегда.
Мысли Мэри: «Сучка. Он назвал меня сучкой. И мне понравилось. Вот в чём ужас. Не в том, что он сказал. А в том, что я почувствовала. Возбуждение. Принятие. Как будто это нормально. Как будто я этого ждала. И я знаю, к чему это ведёт. Уже проходила. И всё равно стою. Всё равно улыбаюсь. Всё равно хочу его. Потому что я — Мэри. И я никогда не учусь на своих ошибках».
Но ты опускаешь. Всегда опускала ред флаги. Итог — нарциссы, абьюзеры, газлайтеры, пиздаболы, секс под пистолетом. Ну, ок. Ещё один псих в коллекцию, только теперь из 90-х.
---
Мы заходим в метро обратно.
На эскалаторе я провожу своим веснушчатым носиком по его тонкому заострённому носу.
Он застывает. Расширенными серыми глазами смотрит на меня, будто я только что совершила акт магии. Ахуевает знатно.
— Ты че творишь? — хрипит он.
— Что хочу, то и творю.
И он лыбится. Сам того не замечая — по-настоящему. Улыбка Чеширского кота, видны клыки.
---
Мы выходим из метро, и перед нами вырастает вывеска: «COLIZEUM» — компьютерный клуб. Неон, стикеры с играми, тёмные окна.
— Пришли! — хихикаю я.
— Это че? — щурится он.
— Компьютерный клуб, — поясняю я. — Там игры, стрелялки, гонки. Компы мощные. Думаю, тебе понравится.
— Ну хоть не лесополоса, — шутит он.
Он смотрит недоверчиво, но я уже тяну его ко входу.
— У вас там в 90-х, наверное, без конца пыхают, — протягиваю ему сигареты.
Он берёт, прикуривает от моей зажигалки. Затягивается глубоко, с наслаждением. Выдыхает дым в вечернее небо.
— Спасибо, — выдыхает он. — Реально захотел.
— А то, — усмехаюсь я, закуривая тоже, и выдыхаю дым как дракон через нос.
— Хуясе ты быстро разобралась, — он повторяет, и мы смеёмся. Легко так, беззаботно.
— А так можешь? — он выдыхает дым кольцами.
Я пытаюсь повторить, но получается нелепо. Он треплет меня по синей макушке.
— Не вводи курево в образ жизни. Ты свет, в тебе не должно быть этой хуйни.
Он вырывает сигарету у меня изо рта и топчет ногой.
— Пошли. Показывай мне эти свои стрелялки-бродилки.
---
Мы стоим у входа в клуб. Вечерний город шумит где-то рядом, а здесь — только мы, сигаретный дым, что остался следом, и предвкушение.
— Ладно, Петь. Пошли в клуб. Покажу тебе, что такое настоящие стрелялки. Отвлечёшься от всего, что произошло за последние дни.
— А я, может, не хочу отвлекаться, — он ловит меня за запястье и прижимает к себе.
Я вырываюсь.
— Пошли, — серьёзно говорю я.
— Погнали, — усмехается он.
---
КОМПЬЮТЕРНЫЙ КЛУБ
Мы заходим внутрь. Неон, мониторы, клавиатуры, запах энергетиков и азарта.
— Добро пожаловать в 2026, — шепчу я. — Здесь тоже есть свои войны. Только виртуальные.
Компьютерный клуб гудит мониторами, клавиатуры стрекочут, где-то орут пацаны за CS. Я заказываю два энергоса и кофе — для бодрости, потому что ночь только начинается.
— Значит так, Карась, — я ставлю его перед монитором. — Это «Дота 2». Смотри, учись, вникай.
Он смотрит на экран с подозрением:
— Это че за стрелялка? Где стволы?
— Тут не стреляют, — поясняю я. — Тут магией воюют. Крипы, башни, тиммейты. Ты будешь за керри, я — саппортить. Погнали.
Реакция у него — огонь. Пальцы сами находят кнопки, глаза горят азартом. Через час он уже рубится наравне со мной, орёт на тиммейтов:
— Куда прёшь, дебил?! Там же трое!
И я ржу, потому что это чистейший Карась в виртуале.
---
Ночная Москва
Полночи мы режемся в «Доту». Потом полночи гуляем по центру. Ночной город в огнях, фонари, пустые улицы. Он идёт рядом, курит, смотрит по сторонам.
— А у вас красиво, — вдруг говорит он. — Не как у нас.
— У вас тоже было красиво, — отвечаю я. — Просто по-другому.
После клуба мы гуляем по центру. Льёт дождь.
— Обожаю дождь, — подставляя лицо каплям воды, подхожу к нему, беру за руки нежно.
— Пока я в атмосфере словно пепел сгораю, — пою я, медленно кружа его. Так трепетно, так бережно. Не представляю, насколько он ахуел от этого всего, но два года вокала сделали своё дело.
Он убирает одну руку и проводит по моему мокрому лицу, по моим мокрым синим волосам до пояса. И целует.
Мир вокруг нас будто замирает. Огни ночного города светят ярче, а шум дождя превращается в музыку. Я кладу ему ладонь на скулу и целую, вжимаясь в него телом. В голове нет мыслей. Есть только ведьма с веснушками и криминальный авторитет из 90-х.
Мы отстраняемся. Я смотрю ему в серые глаза.
— Что мы делаем, Петь?
— Не знаю, — смеётся он и закидывает меня на плечо, как игрушечную. — Руководи, Мэри, куда, чтоб до дома добраться.
Несёт меня к остановке по-хозяйски. Опускает аккуратно на лавочку.
Мысли Петра: «Взял бы тебя, суку, прямо здесь, сейчас, на этой площади».
Я беру ещё кофе в окошке у здания рядом с остановкой.
---
ТРОЛЛЕЙБУС
Берём два стакана, садимся в ночной троллейбус. Он почти пустой — только мы, уставший кондуктор и дождь за стеклом. Я прижимаюсь к нему, кладу голову на плечо. Глаза закрываются сами.
— Мэри? — тихо зовёт он.
— Сплю, — бормочу я.
Он молчит. Только гладит меня по голове свободной рукой. Осторожно, почти нежно. Как не умел никогда.
Троллейбус везёт нас сквозь ночной город. А я сплю и чувствую — впервые за долгое время — что я в безопасности. С ним. С этим зверем из 90-х.
Кто бы мог подумать.
---
ДОМОЙ
Наша остановка. Я просыпаюсь. Я никогда не просыпаю остановки. Я вообще никогда не сплю в транспорте.
Беру его за руку, и мы выходим. Светает.
Мы заходим в лифт — мокрые от дождя, уставшие, немного сонные. Я смотрю на него пьяным взглядом и целую — беспорядочно, хаотично. Он сразу отвечает на поцелуй, зарываясь мне в волосы.
Наш этаж. Мы, не отрываясь друг от друга, целуемся и идём к двери. Я вожусь с замком.
Вваливаемся в мою квартиру. Ток между нами только распаляется, обоим уже не холодно от дождя — жарко от страстных поцелуев. В животе завязывается тугой узел.
— Петь... — шепчу я. — Я не могу.
Я отстраняюсь.
Мысли Петра: «Да, сука. Дрессирует меня, что ли...»
Мысли Петра: Она меня останавливает. Не даёт. Заставляет ждать. И я жду. Я, Карась, который никогда никого не ждал. Который брал силой. А с ней — по-другому. Она говорит «нельзя» — и я останавливаюсь. Не потому что слабый. Потому что... не хочу её пугать. Не хочу, чтобы она смотрела на меня как на монстра. Хотя я и есть монстр. Но с ней... с ней я хочу быть кем-то другим. И это пугает меня больше всего.
— Пойдём спать, — скидывая кожанку, говорю я и, проходя в комнату, валюсь на кровать.
Он вздыхает, вешает плащ на вешалку.
Я даю ему переодеться в свою оверсайз-футболку и серые оверсайз-штаны.
Сама натягиваю чёрные короткие шорты с множественным изображением наручников и белый топ с лисятами, который еле прикрывает мой третий размер.
Пётр смотрит на меня.
— Ты издеваешься?
Я заныриваю под одеяло.
— Спать давай.
Он ложится покорно. Но рывком притягивает меня к себе, и я чувствую, как он упирается в меня — такой горячий.
— Я не давала разреш...
— Спать давай, — шепчет он мне на ушко так, что я мгновенно возбуждаюсь, но стараюсь проглотить это грёбаное желание.
Мы проваливаемся от усталости в сон.
Спим до 18:00.
---
Я просыпаюсь, работаю с клиентами.
— Петь, сваргань нам что-нибудь на ужин. Что найдёшь в холодильнике. Попозже в магаз сходим.
Мы ужинаем, разговариваем, хихикаем, играем взглядами.
И ложимся смотреть «Ждули», обсуждая каждую серию.
Там показывают девушку, которая пятый раз ждёт нового мужика из тюрьмы.
Я что-то шучу про тех, кто сидел, и он считывает это как-то странно — всё-таки у него было это в жизни.
— Петь, прости, я забыла, что...
— Ладно, — говорит он и гладит мои синие волосы, перебирает их пальцами.
Мысли Петра: Намотать бы их на кулак... Блядь, какая же ты сучка горячая. Эти шорты, эта майка — всё бы разорвал к хуям собачьим и выебал бы. Всё равно моей будешь. Посмотрим, сколько ты сможешь со мной играть. Это даже интереснее.
Я проваливаюсь в сон.
Я просыпаюсь от того, что солнце уже клонится к закату, а в комнате пахнет... едой? Не может быть.
Карась сидит на кухне, в футболке с Пикачу и шортах, и сосредоточенно режет помидоры. На плите что-то шипит.
— О, проснулась, — бросает он, не оборачиваясь. — Сказала же сварганить — сварганил. Иди жрать.
Я подхожу, заглядываю в кастрюли. Там макароны по-флотски, салат из помидоров и огурцов и даже гренки на сковородке.
— Ты умеешь готовить? — удивляюсь я.
— В тюрьме научили, — усмехается он. — Там без этого никак.
Мы ужинаем. Я рассказываю про клиентов — кому расклад, кому чистку, кому просто совет. Он слушает, иногда задаёт вопросы, иногда просто смотрит.
— А к тебе, — вдруг говорит он, — клиенты-мужики приходят?
— Бывает, — пожимаю я плечами. — А что?
— Ничего, — цедит он, но в серых глазах — тот самый огонёк.
— Петь, — смеюсь я. — Ты ревнуешь? К моим клиентам?
— Не ревную, — отворачивается он. — Просто спросил.
— Ага, — улыбаюсь я. — Конечно.
Играем взглядами. Он смотрит — я отвожу глаза. Я смотрю — он усмехается. Какая-то дурацкая, тёплая игра.
---
Опасные связи
После ужина мы ложимся на диван и включаем «Опасные связи». Я обожаю за едой что-то смотреть. Да и после тоже можно.
— А эта че, дура такая? Чего она ждёт?
— А этот козёл вообще охренел, да?
— Слышь, а че она ему не скажет-то?
Мы обсуждаем каждую серию. Я ржу с его комментариев, он — с моих объяснений. К концу третьей серии он уже орёт на персонажей, как на своих бывших подельников.
— Убью суку! — кричит он на героя, который изменяет жене.
— Петь, это сериал, — напоминаю я сквозь смех.
— А мне похуй! — рычит он. — Таких гадов в наше время в бетон закатывали!
Щелчок. На меня мужская злость действует как красная тряпка на быка.
Я вцепляюсь ему в губы. Он смотрит в недоумении, но отвечает на поцелуй. Запускает мне руки в волосы.
— Если ты сейчас не остановишься... я не остановлюсь.
Но я не останавливаюсь. Глаза полуприкрыты, затуманены.
Он резко переворачивает меня и нависает всем телом, вцепляясь губами, зубами мне в шею. Рвёт топ одним движением руки, второй рукой грубо стягивает мои шорты. Нервно запускает руку мне в трусы, вбивая сразу три пальца в меня.
Я выгибаюсь в экстазе. Его пальцы длинные...
Он целует меня жадно, по-хозяйски, ускоряя темп.
Я стону ему в губы.
Он вынимает пальцы и закрывает мне рот, другой рукой вводит в меня свой возбуждённый, твёрдый член. Начинает медленно трахать меня — миллиметр за миллиметром, чтобы я сошла с ума от чувств, от того, как он наполняет меня.
Он оттягивает мои волосы рукой, сминая грудь.
— Какая ты горячая...
Я подаюсь навстречу.
Он засовывает мне пальцы в рот, и я облизываю их — два, три. Но он не жестит. Он тянет меня на себя, усаживает, наматывая волосы на кулак, облизывает шею и оставляет засосы — грубо.
Мы оба кончаем и падаем на кровать.
Мысли Мэри: «Что ты делаешь, Мэри... Что ты делаешь...»
— Признайся, с первого взгляда меня хотела, как увидела? — Он прижимается ко мне, проводя рукой по моим волосам.
— Ты сам ответил на свой вопрос, — сказала я, взяв бутылку вина из сумки. — Открывай.
Он открыл. Мы начали пить — пару глотков он, пару глотков я. Потом курили на балконе, смотря на спящий город в мерцающих огнях.
— Мэри, ты меня приворожила, да?
Я хихикаю.
— Котёл у меня есть, конечно, но приворотами я не занимаюсь.
Я затушила бычок и зашла в комнату. Он стоял, курил ещё минут пять, думал о чём-то своём, наверное, потом зашёл. Устроилась за его спиной и стала разглядывать татуировки.
Моя рука сама собой тянется к его предплечью. Пальцы скользят по рисункам.
— Эта? — обвожу пальцем винтовку на правом плече. — Откуда?
Он молчит. Чувствую, как напряглась мышца под моими пальцами.
— Первая сделка, — наконец говорит он. Голос ровный, но какой-то... чужой. — Мне двадцать два было.
— Первая контрабанда. Оружие, — усмехается без веселья. — Там не как у вас, кнопки нажимать. Там надо было самому: встретиться, проверить, посмотреть в глаза, понять — кинут или нет.
— И кинули? — тихо спрашиваю.
— Нет, — поворачивает голову, смотрит сверху вниз. В серых глазах — чертики, от которых мурашки по спине. — Мы первыми ксюхи достали. Я и Апрель. Самый верный человек в моей грёбаной жизни.
— Апрель? Ксюхи? — переспрашиваю. — Тот самый, у которого яичница как у меня?
Усмехается, и в усмешке — тепло. Редкое для него.
— Тот самый. Мы с ним тогда вдвоём пошли. Я сказал: «Это моё теперь. Всё моё». — Делает пальцами пистолет, приставляет к моему виску, нависая надо мной. Я нервно сглатываю, чувствуя, как возбуждение снова накатывает. — А Апрель стоял за спиной. Молчал. Но я знал: если что, он первый выстрелит. Не спросит. Просто сделает.
— А ксюха это автомат. АКСУ.
— И они? — смотрю ему в глаза.
— Отдали, — пожимает плечом, будто речь не о том, что человек на ствол пошёл в двадцать два. — И бизнес отдали.
Конечно, он умолчал о настоящих деталях.
— И эту... — кивает на татуировку на правом плече. — Набил, чтобы не забывать. Что первый раз — самый страшный. А потом уже просто, дело за делом, как орешки щёлкать.
Моя рука скользит дальше, на левое плечо. Там такой же автомат.
— А этот? — касаюсь второго. — Зачем два?
— Один — за себя, — смотрит на потолок. — Второй — за Апреля. Мы тогда вдвоём рисковали. Он тоже должен был что-то получить. Но он сказал: «Петь, мне хватит того, что ты живой». Я набил за него. Чтобы помнить.
Я молчу. Пальцы замирают на его плече.
Он перехватывает мою руку, перекладывает на грудь. Водит моим пальцем по ключице, спускает ниже, ниже.
— А это? — я сама нахожу татуировку под пупком. Змея обвивает кости.
Усмехается. Но не тепло, как про Апреля. По-другому. Хищно.
— Это связи, — говорит он.
— Связи?
— С ментами, — смотрит мне в серые глаза. — В девяностых без них никак. Я нашёл человека. Тот, кто закрывал глаза на мои дела, прикрывал, предупреждал, если что шло не так.
— И змея?
— Змея. Скользкий, опасный. Всегда знает, где повернуть, чтобы не укусили. А кости — это то, что остаётся, если ошибиться.
Вожу пальцем по татуировке. Змея обвивает кости плотно, будто держит.
— Он живой ещё? — спрашиваю.
— Не знаю, — пожимает плечом. — Когда я провалился сюда... он был на месте. Работал. Может, до сих пор работает. Такие не уходят. Или уходят в землю, если перестают быть нужными.
— М?
— Как думаешь, там, в девяностых, время идёт или остановилось? Если идёт — от моего бизнеса ничего не останется, если я здесь останусь на месяцы. Мать всё раздербанит. Вера...
Он обрывает, голос подрагивает.
Я чувствую укол ревности, но молчу. Ложусь на него всем телом и закрываю глаза.
— Пойдём покурим на балкон.
— Пойдём, ведьма.
Мы сидим на балконе. Я пью вино, он курит. Молчим уже минут десять. Я знаю — он думает о том, что оставил там.
Я ставлю бокал, поворачиваюсь к нему, отвечая на его вопрос, заданный несколько минут назад.
— Петь, слушай сюда. Время — это спираль. Твоя эпоха и моя — разные витки одной спирали. Ты сейчас перескочил на мой виток. А твой виток... он замер скорее всего. Как пластинка, с которой сняли иглу. Потому что на нём не осталось тебя. Ты — якорь там. Но это то, что я знаю из эзотерики, а как оно на самом деле — я не знаю, Петь...
Он сжимает зубы.
— А если я вернусь? Оно пойдёт? Или там уже всё...
— Пойдёт, — перебиваю. — Когда ты вернёшься — спираль начнёт крутиться снова. С того самого момента, как ты из неё выпал. Никто ничего не раздербанил. Для них не прошло и секунды.
Он выдыхает. Я вижу — отлегло.
Но не отлегло у меня.
— Петь... — шепчу я, смотря на него. — Я не хочу, чтобы ты... Чтобы...
В уголках глаз появляются слёзы. Я выдыхаю горький дым.
Он делает шаг и прижимает меня к себе.
Из колонок играет:
Ника Жукова и Ваня Дмитриенко — Хочешь, я дам тебе весь мир.
Мысли Мэри: «Я плачу. Опять. Королева драмы. Но это не просто слёзы. Это всё, что копилось месяцами. Годами. Вся боль, все диагнозы, все «ты справишься», которые я говорила себе в зеркало. И он стоит рядом. Не уходит. Не говорит «возьми себя в руки». Просто держит. И я не знаю, что с этим делать. Потому что я не привыкла, чтобы кто-то был рядом, когда я ломаюсь. Я привыкла ломаться одна».
Я пытаюсь сдерживать слёзы, но не получается. Я всегда была ёбаной королевой драмы, и здесь не обошлось без этого.
— Голос знакомый у неё, — говорит он про девушку из колонок.
— Жукова, вашего дочка.
— «Руки вверх», что ли? — упирается руками в мои плечи. Улыбка какая-то добрая, растерянная. Так смотрят только влюблённые люди...
Я вжимаюсь в него. И мы стоим так долго. Не знаю, сколько прошло времени.
— Завтра поучу тебя тому, чем занимаюсь, — говорю я. — Будешь светлым магом.
Он смотрит в недоумении.
— Чо, бля?
Я смеюсь.
— Белым магом будешь, — смеюсь я.
— Петь, — серьёзно спрашиваю я. — А если я вдруг окажусь в твоём времени, ты научишь меня стрелять?
Он сглатывает.
— Я бы это поручил Апрелю или Мэрсу. Они круто стреляют.
— Мэрсу? — спрашиваю я.
— Спи, Мэри, — целует он меня в синие волосы и приглаживает.
Цитата автора: да, у меня есть котёл, чтобы там жечь штуки магические)))
А еще кружка в виде котла. И когда я прошу кого-то принести мне кружку, ору на весь дом «Петь, тащи мой котёл» 😄
Продолжение следует...