Вот у нас два мальчик едут. Да кисюлечек? 😁
ВДНХ. Пять утра.
За окном ещё темно, город только просыпается, а я уже сижу на кровати, растрёпанная, с горящими глазами. Карасёв рядом, спит — ну, пытается спать, потому что я его уже минут десять тормошу.
— Петь. Петь, вставай. Я хочу колечко.
— Чё? — он приоткрывает один серый глаз, смотрит на меня как на сумасшедшую. — Какое колечко? Ты в своём уме? Пять утра, блядь, веснушка.
— Змеи, — говорю я серьёзно. — Колечко-змейку. Я хочу. Срочно. Прямо сейчас.
Я сказала это — и сама не поняла, откуда взялось это желание. Просто внутри что-то щёлкнуло. Как будто кто-то включил тумблер. Колечко. Змейка. Срочно. Сейчас или никогда. Я знала это состояние. Оно приходило внезапно, накрывало волной, и тогда мир сужался до одной точки. До одного желания. И пока я его не исполню — не успокоюсь. Не смогу дышать. Не смогу спать. Это было моим благословением. И моим проклятием.
Мысли Петра: «Срочно. Прямо сейчас. Пять утра. Глаза горят. Я знаю это. Знаю, блядь, слишком хорошо. Сам такой. Но она... она не палится. Просто живёт. И я смотрю на неё — и вижу себя. Того, прежнего. Который мог сорваться в три ночи в зоопарк. Который не спал сутками. Который... Стоп. Не думай. Это другое. Она просто... странная. Просто ведьма. Просто... Не моё дело».
Он смотрит на меня. На мои синие волосы, растрёпанные после сна, на безумный блеск в глазах, на эту улыбку — такую искреннюю, такую детскую, что у него внутри что-то переворачивается. И он понимает: спорить бесполезно. Да и не хочется, если честно.
Автор говорит, что он тоже не спорил, и как он мне тогда сказал: «Я влюбился после этого» 😄
— Ты ебанутая, — выдыхает он, но уже встаёт.
— Знаю, — улыбаюсь я. — Поехали.
Мы едем по пустому утреннему городу в автобусе — потому что в этом времени нет Гелика, нет бэхи, нет вишни. Я болтаю ногами на сиденье, смотрю в окно. Он молчит, но краем глаза смотрит на меня. На то, какая я живая. Как светится. Как будто мания — это не болезнь, а моя суперсила.
— Ты так и не сказала, зачем тебе это кольцо, — бросает он.
— Просто захотелось, — пожимаю я плечами. — Разве нужно объяснять? Люблю колечки.
— Не нужно, — усмехается он. — С тобой уже бесполезно.
Мысли Петра: Отбитая наглухо. Колечко в пять утра... Боже, блядь, Петя, вспомни, как ты с Апрелем и пацанами ювелирный утром ограбил — и заткнись.
---
Лавка.
Мы находим его в маленькой ювелирной лавке. Старый еврей долго не хотел открывать, но Карасёв так посмотрел, что ключ повернулся сам. Я перебираю кольца, примеряю одно за другим, морщусь, откладываю. И вдруг замираю.
Оно лежит на бархатной подушечке — серебряное, тонкое, с гравировкой в виде змеи, обвивающей палец, и зелёный камень. Глаза у змеи — крошечные зелёные камушки, почти как мои собственные.
— Это, — говорю я тихо. — Беру.
Он смотрит на кольцо, потом на меня. Не понимает, почему именно это. Не понимает, почему в пять утра. Не понимает, почему он вообще здесь. Но ему это нравится. Моя непредсказуемость. В голове у него куча мыслей, что что-то здесь не так, но напрямую спросить боится.
Знала бы я тогда, насколько мы родственные души.
---
Парк.
Потом мы едем в парк. Покупаем сладкую вату — огромную, розовую, липкую. Сидим на скамейке, общаемся: я рассказываю ему, как у меня тут всё устроено в 2026, а он рассказывает мне про 90-е. На всякий случай умалчивая, где у него лежат папки, бумаги от точек и компроматы. Больше про Апреля и его шутки, про то, как мать начала войну против собственного сына, про разборки — но так, чтобы это не напугало меня.
— Ты вся в сахаре, — говорит он, глядя на мои перепачканные пальцы.
— Ты тоже, — смеюсь я.
— Он тянется к моей губе, но я убираю руку.
Мы сидим на парапете. Одна моя нога возле воды, другая на асфальте. Я перекидываю вторую ногу и залезаю в фонтан.
Мысли мои: Сука, надо было видеть этот взгляд. Кажется, я уже в тот момент его полюбила. Взгляд.
— Мэри! Ты чё, ебнутая?! Вода холодная!
— Иди сюда! — кричу я, брызгая в него. — Тут желания загадывают! — и ржу, блять, синеволосая.
Он стоит на краю, смотрит на меня. На мои мокрые джинсы, на счастливое лицо, на эту безумную, невыносимую, прекрасную дуру.
— Загадай, чтобы тебя кто-нибудь вылечил, — кричит он.
— Уже загадала, — смеюсь я и тяну его за руку.
Он не сопротивляется. Запрыгивает в фонтан. Вода ледяная, но ему плевать. Мы брызгаемся, смеёмся, я убегаю — он ловит. Я обнимаю его, мокрая, липкая от сладкой ваты, холодная, и мы стоим так посреди пустого ВДНХ, среди утренней тишины.
— Мы оба заболеем, — говорит он.
— Ага, — отвечаю я и кладу руку ему на грудь, слушая сердце.
— Пойдём в «Мак». Я голодная.
Он треплет меня по голове. И мы идём кушать. Мокрые, счастливые и оба наглухо отбитые.
---
Утро следующего дня.
Утро врывается в комнату солнечными лучами, пробивающимися сквозь серебристые шторы с чёрными вензелями и бутонами. Я открываю глаза, и первое, что вижу, — его. Он спал в нескольких сантиметрах от меня.
Распластался на моей кровати, тёмные кудри раскиданы по подушке. Ресницы длинные, губы чуть приоткрыты. Ну котёночек.
Я смотрю на него и думаю:
Бляха-муха. Спит, как убитый. Ресницы эти, губы... Пикачу на груди топорщится. Так бы и отсосала... Стоп, Мэри. Ты ведьма, а не озабоченная старшеклассница. Но блин... ходячий секс.
Тихонько, чтобы не разбудить, сползаю с матрасика. Да-да, с матрасика на полу — потому что подкроватный монстр реально страшный, а вдруг пролезет? Я не люблю кровати.
Оглядываю его ещё раз. Ходячий секс. Просто ходячий секс в шортах и футболке этой с Пикачу.
— Надо ему чего-нибудь приготовить, — шепчу я, выходя из комнаты. Главное — хату не спалить.
---
Утро на кухне.
На кухне начинается утро. Я ставлю кофе, включаю «Три дня дождя» — «Тебя любить» разносится по квартире. Подпеваю, пританцовывая, в своих коротких шортах с лисичками и майке, которая едва прикрывает третий размер.
На сковородке шипит яичница с помидорами. Я одновременно:
· помешиваю яйца (Апрель бы заценил 😁),
· делаю бутерброды,
· пропеваю странные горловые звуки (утренняя магическая практика — без палочек, без свечей, просто голос и энергия),
· машу руками, направляя потоки,
· и параллельно общаюсь с клиентами по телефону.
— Да, на этой неделе расклады не делаю, у меня портал открылся... Шучу я, а может, не шучу. Ладно, перезвоню.
— Алло, твою защиту поставила, неделю без мяса, энергетиков и алкашки, понял? Ага, давай.
Кофе заварен. Яичница готова. Я танцую у плиты, подпевая:
— Интересно, у них в 90-х кофе такой был? — думаю я вслух. — Или они там только водку и компот? Ладно, Карась, пей что дают.
Я накрываю на стол, чувствуя, как утро наполняется теплом, музыкой и предвкушением чего-то интересного.
Из комнаты доносится шорох. Просыпается.
— Мэри? — голос с хрипотцой, спросонья. — Ты где?
— На кухне, Петь! — кричу я в ответ. — Иди кушать, пока горячее!
Слышу, как он встаёт, шлёпает босыми ногами по полу. Появляется в дверях кухни — лохматый, заспанный, в мятой футболке с Пикачу и шортах. Смотрит на меня, на танцующую у плиты, на яичницу, на кофе, на мои голые ноги и майку.
Замирает.
Мысли Петра: Она как белка в колесе. Всё сразу. Кофе, яйца, телефон, пение. Энергия прёт, как из реактора. Я знаю это состояние. Когда можешь всё. Когда мир — игрушка. Когда не спишь и не хочешь. Но она... она не выглядит больной. Она выглядит счастливой. Или это маска? Бля, Карась, ты чего? Какое тебе дело? Она просто готовит завтрак. Просто... Но как похоже».
— Ты чего? — улыбаюсь я. — Пикачу загипнотизировал?
— Ты... — он мнётся. — Ты красивая, Мэри. — Чешет растерянно затылок.
Мысли Петра: Сказал как дурак. Красивая? Надо было сказать «ничего так», «симпатичная». А я как пацан в школе. И эта майка... она же почти ничего не закрывает. Бля, Карась, не смотри. Но смотрю. Сука.
— Знаю, — фыркаю я. — Садись давай. Кормить буду.
Он садится за стол, смотрит, как я ставлю перед ним тарелку. Музыка играет, солнце светит, я в шортах с лисичками.
— 2026 год, говоришь? — усмехается он. — А ничего так год. Ведьмы синеволосые, шорты с лисичками.
Усмехается он, оглядывая меня как-то хищно.
— Лучше 90-х? — подкалываю я.
— Пока не знаю, — он смотрит на меня в упор. — Посмотрим.
Я сажусь напротив, наливаю кофе. Наши взгляды встречаются.
— Завтрак — огонь, Мэри, прямо как у Апреля получается, — довольно жуёт Карась, закидывая в рот очередной кусок яичницы. — У вас тут, конечно, продукты странные, но вкусно. Что это за хлеб такой мягкий?
— Тостовый, — улыбаюсь я. — В 90-х такого не было?
— У нас хлеб был хлеб, — пожимает он плечами. — Режешь, он крошится, а сверху пальцем надавить — ямка остаётся. А это... вата какая-то.
— Прогресс, Карасёв. Прогресс.
— Апрель? — спрашиваю я, выгнув бровь.
— Кореш мой.
— А ты там, в 90-х своих, кто? — спрашиваю я. — Ну, воришка? Контрабандист?
Он улыбается своей улыбкой Чешира, видны клыки, проводит пальцами по моему переднему локону. Я позволяю.
— Власть. Царь и Бог.
Я нервно сглатываю, понимая, что передо мной явно не воришка какой-то.
Мысли мои: ебать, я попала.
Мы завтракаем в уютной тишине, прерываемой только музыкой из колонки. Кажется, играет «Для твоих грустных глаз».
Карасёв застыл, слушая трек, и я поняла, что в этом есть что-то личное... Впрочем, для меня эта песня тоже играла роль, но это уже другая история.
Я смотрю на него и чувствую, как внутри разливается странное тепло, а в животе бабочки, которые обычно означают БЕГИ БЕЗ ОГЛЯДКИ.
— Свободный график — прелесть работы ведьмой — позволяет не думать о времени, — бросаю я.
Мысли Мэри: Свободный график. Да. Потому что по расписанию я не могу. То энергия прёт, то лежу пластом. А клиенты... клиенты ждут. Привыкли уже. Ведьма — она такая. То горы свернёт, то в кровати неделями.
Пётр смотрит на неё. Что-то в её словах цепляет. «По расписанию не могу». Он тоже не мог. Никогда. Он хотел спросить, но передумал. Не сейчас. Потом.
— Хммм, — тяну я, отпивая кофе. — Чем бы нам с тобой заняться? Что такого интересного я могу тебе показать, чего у вас там в 90-х нет? — Перебираю в голове варианты.
Он смотрит выжидающе, с лёгким прищуром.
— Ага, придумала! — я подпрыгиваю на стуле. — Сегодня ночью мы кое-куда поедем!
— Куда? — настораживается он.
— В лесополосу, — ржу я.
Он рвано выдыхает.
— А пока... давай чилить.
— Чего делать? — не понимает он, смотря как на ебнутую.
— Отдыхать, — поясняю я. — Расслабляться. Ничего не делать. Просто быть. Кайфовать.
— Странное слово, — усмехается он. — Но смысл нравится.
Я задумчиво смотрю в окно, потом перевожу взгляд на него:
— Слушай, Петь, а тебе ведь, наверное, надо как-то на работу устроиться, если ты тут задержишься? Документы сделать? Как пропавшему человеку, что ли...
— Чего? — он аж поперхнулся кофе. — На работу? Я? Карасёв Пётр Иванович? Работать?
Эти глаза надо было видеть.
— Ну да, — пожимаю я плечами. — Тут все работают. Деньги нужны, документы нужны, легализация... Ты же не можешь вечно у меня на диване жить и яичницу есть.
Он смотрит на меня с ужасом в глазах:
— Мэри, я не работал никогда. Я — авторитет. Я командовал. Братва подо мной ходила: контрабанда, грабежи, рэкет, переделы. А ты мне предлагаешь... кем я могу работать в вашем 2026?
— Ну, не знаю, — усмехаюсь я. — Охранником в клуб? Моделью для фотосессий в стиле 90-х? У тебя фактура. Такие фото сейчас заходят.
— Моделью? — он в шоке. — Ты ебнулась совсем?
— Ладно-ладно, — смеюсь я. — Расслабься. Пока поживёшь у меня, а там разберёмся. Может, назад в 90-е вернёшься. А может, и нет.
Он смотрит на меня долгим взглядом. В нём — благодарность, растерянность и что-то ещё.
— Спасибо, Мэри, — тихо говорит он. — Ты странная, но... хорошая.
— Знаю, — улыбаюсь я. — Допивай кофе, у нас сегодня подготовка к ночному приключению.
— И всё-таки, куда мы едем ночью? — не унимается он.
— Сказала же — сюрприз! — подмигиваю я. — Тебе понравится. Обещаю.
Он вздыхает, но в глазах загорается любопытство. 90-е с их разборками остались где-то далеко. А здесь — новая жизнь. И я.
---
День вдвоём.
День пролетает как один миг. Мы валяемся на диване в нескольких сантиметрах друг от друга.
— Кушать хочу, — я тащу из холодильника всё подряд: чипсы, мармелад, токпокки, печенье, фрукты. Карась пробует токпокки и долго молчит, переваривая. На его лице гамма разных эмоций.
— Вкусно? — спрашиваю я.
— Странно, — выносит вердикт он. — Но жрать можно.
Смотрим сериалы. Я включаю «Слово пацана». Он смотрит с открытым ртом:
— Это ж про нас почти! — возмущается он. — Только там всё прилизано! У нас жёстче было!
Мысли Петра: «И эти пацаны... не такие. Мы другими были. Или мне кажется? Бля, не хочу вспоминать. Не хочу».
— Верю, — улыбаюсь я.
Листаю ТикТок. Я показываю ему любимые мемы. Дедушка выезжает на роликах и говорит: «Вот у нас два мальчика едут, да кисюлечек», дед падает, кот летит.
— Не смотри так, всё в порядке с котиком.
Второй мем. Снежка у нас гурман. Котёнок сидит перед двумя блюдцами: одно с голубой каймой, другое с вишней. Взгляд у Снежки, мягко говоря...
— О, у Апреля такой же взгляд, когда он травку покурить, — выдаёт Карасёв.
Я захожу в комментарии: «Снежка, похоже, уже что-то пробовала, да она же угашенная в ноль! Пусть сначала черешню доест, отберите у Снежки спайс, чем вы её гасите».
Мы смеёмся с Петром оба в голос.
Мысли Петра: Смеётся. Заразительно. Как ребёнок. А глаза... зелёные. Веснушки эти. Бля, Карась, ты чего? Ты вообще не про это. Ты про кровь. А она... она смеётся над котом. И мне смешно. Давно я так не смеялся. Давно вообще... не смеялся».
Я рассказываю ему про себя. Про магию — без прикрас, как есть. Как училась, как пришла в магию, каких учителей пришлось пройти, чтобы добиться того, чего я добилась в этой сфере сейчас.
— Я правда ведьма, — говорю я, перебирая карты Таро. — Не та, что в кино, со спецэффектами. Просто умею направлять энергии. Работаю с клиентами по совершенно разным запросам. От возвращения сбежавшей животинки до... Впрочем, неважно. По абсолютно разным.
Он слушает внимательно, без насмешки.
— И как, помогает? — спрашивает серьёзно.
— Помогает, — киваю я.
— Мэри, помоги мне вернуться.
— А ты хочешь? — Я смотрю на него своими изумрудными глазами внимательно.
Мысли мои: «Попадос, Мэричка...»
— Я не знаю, веснушка, — проводит пальцем по моей щеке с веснушками.
— Расскажи мне про свою жизнь там, — отстраняясь, говорю я.
Он задумчиво смотрит в потолок.
— Про Флору Борисовну. Мать моя, рыжая сука. Из-за неё я стал тем, кем стал. Сама в криминал подалась.
— Жесть, — шепчу я.
— Про Веру, — тут его голос меняется. Становится тише, больнее.
— Вера... — он замолкает, подбирая слова. — Она убила моего отца, подставила меня с бизнесом. Я её ненавидел. Люто. До скрежета. А потом... потом полюбил. Так, что сдохнуть готов был. Она меня из ада вытаскивала. Мы друг друга разрывали на части и не могли отпустить.
Комментарий автора: правильно, зачем говорить лишнее, да Петь? 😁
Я нервно сглатываю, и в глазах появляется грусть.
Мысли мои: Вера. Он её любит. До сих пор. Найдёт — вернётся. А я? Я кто? Просто ведьма, которая подобрала его на лавочке. Бабочки в животе резко замерли.
— Она где сейчас? — осторожно спрашиваю я.
— Не знаю, — качает он головой. — Когда я... провалился сюда, она была у одного авторитета. Работала на него. Играла в свои игры.
— Вернёшься — найдёшь?
— Найду, — твёрдо говорит он. — Или она меня.
Он рассказывает дальше. Про братву, разборки, стволы, понятия. Но умалчивает о том, как он сюда попал.
Он рассказывает, а я слушаю. Его мир — жестокий, кровавый, но в нём есть свои законы, своя честь, своя любовь.
— Сложно у вас там, — вздыхаю я.
— А у вас легко? — усмехается он.
— Тоже не сахар, — признаю я. — Хотя бы не стреляют.
— Не стреляют? — он поднимает бровь. — А новости я видел.
— Ну, — я запинаюсь. — Стреляют, но реже. И по-другому.
Вечер опускается на город. Мы лежим рядом, и мне кажется, что мы знаем друг друга сто лет. Карма. Как ведьма я знаю, что это карма и мы уже встречались раньше в других жизнях.
— Мэри, — вдруг говорит он. — А что за сюрприз ночью?
— Ах да! — я вскакиваю. — Собирайся, Карасёв. Покажу тебе кое-что, отчего у тебя крыша съедет окончательно.
Он смотрит с предвкушением.
— Уже едет, — усмехается он. — С тех пор как в 2026 попал. В 90-х мне хватало... — Он замирает и замолкает.
Мысли Петра: «Дамочки, сука, Пиковой».
— Тогда погнали! — я хватаю его за руку и тащу к двери.
---
Выход в город.
Мы одеваемся. Я накидываю на него плащ — тот самый, чёрный, его родной. Он молча даёт себя одеть, смотрит сверху вниз этим своим тяжёлым взглядом. Сама натягиваю свитер, джинсы, сапожки и куртку с символикой Ведьмака — кожанку. Волосы растрёпаны, прилизанные и гладкие — не мой стиль.
Мы выходим в подъезд. Лифт. Зеркала. Тишина. Неловкое молчание. Неловкие взгляды.
Он стоит, прислонившись к стене лифта, руки в карманах плаща. Смотрит на меня в упор — тяжело, раздевающе, без стеснения.
Я смотрю в ответ.
Мысли мои: «Как бы я тебя засосала здесь... Прямо в этом лифте, прижать к стене и...»
— Чего смотришь? — усмехается он.
— А ты чего смотришь? — парирую я.
— Любуюсь, — скалится он. — Ты в этом свитере... Веснушки эти твои, глаза зелёные.
Лифт останавливается. Двери открываются. Мы выходим на улицу.
— Давай в метро, — говорю я, поправляя сумку. — Ехать примерно час.
— Ладно, — усмехается он. — Веди, Мэри. Посмотрим на ваше метро.
Мы спускаемся под землю. Турникеты, жёлтые карточки, эскалаторы. Он идёт рядом, оглядываясь по сторонам.
— А че тут чисто так? — удивляется он.
— Убирают, — пожимаю я плечами. — И бомжей меньше стало.
— Прогресс, — кивает он.
Мы заходим в вагон. Садимся на свободные места. Народу немного — вечер, будний день. Он сидит, развалившись, смотрит на людей.
Он смотрел на них — и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Зомби. Все как зомби. Уткнулись в свои коробочки и не видят ничего вокруг. Он не понимал этого мира. Не принимал. Но я... я была другой. Я смотрела на него, а не в телефон. Я смеялась, а не пялилась в экран. И за это он был мне благодарен. За то, что в этом чужом, стеклянном, бездушном мире — я была живой. Настоящей. Его.
— Слушай, — вдруг говорит он. — А че они все в телефоны смотрят? Как зомби.
— Ну... — я задумываюсь. — Это сейчас норма. Все в интернете сидят.
— Интернет, — тянет он. — Ты мне показывала. Странная хрень.
— Привыкнешь, — улыбаюсь я.
Он молчит. Потом поворачивается ко мне. Смотрит в глаза. Взгляд тяжёлый, пронизывающий.
— А ты чего в этом свитере? — спрашивает он вдруг. — Мужика чьего-то носишь?
— Чего? — не понимаю я.
— Свитер, — кивает он. — Большой. Мужской. Чей?
Я замираю.
— Это... ну, это просто свитер. Из сериала. Я его на маркетплейсе купила.
— Сериала? — щурится он.
— Ага, — мои губы растягиваются в длинной улыбке. — Ты ревнуешь, что ли?
Он смотрит исподлобья, взгляд темнеет.
— Наша станция, — говорю я, беру Карасёва за руку и тяну к выходу.
— Это персонаж такой, — продолжаю я. — Он там бешеный, дерётся всё время. Симпатичный.
— Симпатичный, — цитирует он. — Понятно.
Я чувствую, как воздух между нами накаляется.
Поезд мчит в туннеле. А за окном уже ночь. Город. И двое, которым суждено было встретиться вопреки времени и пространству. Вопреки мультивселенным.