А мне нужно было спасение???
Посвящается моей личной Витражной комнате.
Там не было крови, но было разбитое вдребезги отражение.
Там не было СВД, но был холод металла от каждого твоего слова.
Там не было наручников, но я не могла уйти — ключи были у тебя, в форме моего страха и чувства вины.
Трём годам, которых не должно было быть.
Тому, кто не бил кулаками, но разбил мне личность.
Требованию отрезать волосы и не краситься.
Запрету на общение с мужчинами и изоляции от мира.
Подъёмам в 6 утра ради бесконечной уборки и дежурств.
Словам «глупая» и «бестолковая», которые я слышала вместо своего имени.
Кредиту, взятому под шантажом и страхом.
Двадцати расставаниям и двадцати возвращениям обратно в этот ад.
Рукоприкладства не было.
Но эта глава — доказательство того, что я имею право называть это насилием.
---
Укрываю пуховым одеялом, кружку горячего шоколада литровую и любимые вкусняшки. Целую в носик 🫶
Привет, дорогой читатель🩵
Пиши комментарии, подписывайся, чтобы не пропустить новые главы, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Когда рушатся стены
Особняк Холодова. Ночь.
Вера сидит в комнате, обхватив колени руками. В голове — пустота. Папка у Холодова. Она думала, что держит его за горло, а он держал её. Всегда. Снова стащить, спрятать у Пети. Тогда будет надёжно, ведь он ни за что не даст её в обиду.
Стук в дверь. Не ждёт ответа — входит.
— Вера, — голос Холодова спокойный, даже ласковый. — Не хочешь присоединиться к ужину? Мой водитель привёз отличное вино.
Она молчит.
— Понимаю, — кивает он. — День был тяжёлый. Отдохни. Завтра поговорим о работе.
Дверь закрывается. Вера снова одна.
Ночь.
Внизу — хлопки. Много. Быстрых, сухих. Она не сразу понимает, что это выстрелы. Крики, грохот, мат. Потом — тишина.
Колонна влетает во двор: чёрный бумер Пети, Гелик Маси, Жигалинские. Фары выхватывают из темноты фигуры охраны, которые уже хватаются за стволы.
Петя вылетает первым. АКСУ на плече, глаза бешеные.
Очередь — короткая, предупредительная, вверх.
— Живых брать! — командует Петя. — Холодова мне! С Веры волос упадёт — всех, сука, положу.
Братва рассредоточивается, зачищает двор. Кого-то вяжут, кого-то оттаскивают в сторону. Все работают чётко, методично, без паники.
— Карась, — Апрель с автоматом наготове. — Внутри тихо. Может, ушёл?
— Не уйдёт, — цедит Петя, направляясь к дверям. — Я его сам найду.
Особняк Холодова. Внутри.
Петя входит первым, держа ксюху на изготовку. За ним — Апрель с кедром, Купол с калашом, ещё пара человек. Внутри тихо — охрана разбежалась или уже лежит во дворе. Гостиная пуста, кабинет пуст, спальни пусты.
— Чисто, — бросает Купол, выходя из кабинета. — Сейф открыт, бумаги раскиданы. Холодова нет.
— Через чёрный ход ушёл, — Апрель смотрит на распахнутую дверь в конце коридора. — Броневой джип вдалеке уносится с бешеной скоростью.
Петя молчит. Стоит посреди гостиной, сжимая АКСУ. В глазах — бешенство.
Вера... Где моя Вера...
Вера сидит на втором этаже, сжавшись, как маленький котёнок. Сейчас не работает то, что нарабатывалось годами. Она не хочет, чтобы он находил её. Холодов позаботился заранее и убрал всё оружие, когда привёз её, выдавал только на заказах.
Карась поднимается на второй этаж, шаги тяжёлые. Коридор, несколько комнат. За одной из дверей — свет.
Он открывает. Вера сидит на кровати, поджав ноги к груди, вжавшись в изголовье. Увидев его, поднимает голову. В глазах — страх.
— Уйди!!! — орёт Вера, вжимаясь в кровать.
— Вер... — шепчет он, подходит и тянется к её лицу.
— Уйди, Карасёв!!! — истерично орёт Вера. — Я не ждала никого. Меня не нужно спасать!!! Я сама разберусь.
— Сама? — он усмехается горько. — Сама ты в долгах, в чужом особняке, под колпаком у прокурора. Сама?
— А ты приехал спасать? — она смотрит на него в упор. — Геройствовать? Ты не вернёшь меня этим. Ты никогда меня не вернёшь. Я всё видела!!! ВСЁ!!!
Он бледнеет. Сжимает автомат.
— Вера, я...
— Не надо, — обрывает она. — Я не хочу, чтобы ты меня спасал. Не хочу, чтобы ты был рядом. Не хочу, чтобы ты вообще здесь был.
— А кто? — его голос срывается. — Кто, блядь, должен быть рядом с тобой? Мася, который смотрит и облизывается на тебя? Сын Махно, который тебя завалить хотел? Кто, Вера? — он срывается на хрип.
— Хотя бы он, — она смотрит ему в глаза. — Хотя бы они... просто были рядом. Когда нужны. Не ты!!! Он, они. Апрель!!!
Тишина. Только его дыхание и её.
— Вера, — он делает шаг. — Я всё исправлю. Я...
— Ничего ты не исправишь, — она отступает. — Ты сломал меня, Карасёв. Сломал так, что собрать уже нельзя. Я знаю, я чувствую это при взгляде на тебя. Я не хочу быть твоей. Я не хочу быть ничьей. Я просто хочу... чтобы меня оставили в покое.
Он замирает. Смотрит на неё, и в глазах — пустота. Та самая, после которой ничего не будет. Брови ползут вверх в жесте отчаяния.
— Уходи, — говорит она. — Пожалуйста. Просто уходи.
Он не двигается. Стоит, смотрит, не может поверить.
— Вер... — шепчет он, и она видит его желание разорвать её прямо здесь на части, обнять, целовать до утра, покрывая лицо мелкими поцелуями, и выпустить очередь прямо здесь. Прямо сейчас.
— Петя, — голос Апреля из коридора. — Надо валить. Мусора могут подъехать.
Петя медленно опускает ксюху. Смотрит на Веру.
— Вер, пожалуйста...
Вера вскакивает с кровати, зная, что сейчас, даже на таком бешеном адреналине, он не убьёт её. Никогда не убьёт. Он монстр, но не дьявол.
Он смотрит на неё, делает шаг вперёд, ловит запястье.
— Отпусти меня, Карась, иначе я выверну, как тогда в подвале.
Он отпускает.
Вера бежит в коридор, когда он уже спускается. Передумал, наверное... Сердце колотится, руки дрожат, внутри — пустота. И вдруг — шаги. Она поднимает голову.
Навстречу — Мася. В чёрном пальто с автоматом, глаза горят. Увидев её, замирает. Вера врезается в него.
— Уведи меня отсюда быстро, — выдыхает она. — Пожалуйста. Уведи.
Он не спрашивает. Берёт за руку, ведёт к чёрному ходу. На улице — Гелик, мотор работает. Он открывает дверь, она садится. Он — за руль.
Гелик срывается с места. Апрель смотрит, замерев.
Трасса.
Они едут молча. Вера плачет от переизбытка чувств, от этих башенных эмоций, что накрыли с головой. Она смотрит в окно, на мелькающие огни, на чужую жизнь, которая ей больше не принадлежит. Мася рядом. Его руки на руле, сжимают так, что костяшки белеют.
— Вер, — голос его тихий, хриплый. — Ты как?
Как она? Вера смотрит на него глазами, полными безумия.
Он отворачивается, смотрит на дорогу.
— Дыши, Вера. Отпустит.
— Мы тебя не бросим. Поняла? Не бросим.
— Ты всегда был рядом. Всегда.
Он молчит. Сворачивает на обочину, глушит мотор. Поворачивается к ней.
— Вер, — он берёт её лицо в ладони. — Я хотел тебя давно. С первого дня, как увидел. Я молчал. Ждал. Думал, пройдёт. Не прошло.
— Мась... — Вера отворачивается и смотрит в окно.
Он проводит рукой по её колену.
Она не отвечает.
— Убери руку.
— Вер. Ты же тоже чувствуешь, что воздух искрит, когда ты смотришь на меня.
Он ведёт руку выше.
Вера горько усмехается.
— И ты туда же. — Закрывает глаза рукой. — Ну давай, давай, трахни меня, как он, как Киса, который хотел моё тело.
Она бьёт его руками, внутри поднимается ненависть. Он перехватывает её руки.
— Я не насильник, Вера.
Миг.
Поцелуй — жадный, голодный до истомы. Она отвечает, не думая, не решая — просто позволяя этому моменту быть. Его руки на её талии, её — рвут его рубашку. Он тянет её на заднее сиденье, она падает на кожаную обивку, он сверху.
— Вера... — шепчет он, целуя шею, ключицы. — Вера...
Страсть захватывает с головой. Но он не душит, не бьёт по щекам, не тянет за волосы, не причиняет боль. И это режет хуже любого ножа. Разрядка есть, но внутри пустота. Неполноценно.
После он достаёт сигареты, закуривает, протягивает ей.
Они курят молча. За окном ночь, звёзды, тишина.
— Что теперь? — спрашивает она.
— Теперь — в особняк, — он заводит мотор. — Отдохнёшь. Придёшь в себя.
Он нежно убирает локон с её лица и целует нежно, тягуче.
Мысли Веры: это всё не моё.
Она лежала, смотрела в потолок Гелика — и чувствовала, как внутри растёт пустота. Он был нежным. Он не сделал больно. Он целовал, а не кусал. И от этого было хуже. Потому что её тело не знало, что делать с нежностью. Оно знало только боль. Только грубость. Только «моя сука» и пальцы в рот. И сейчас, лёжа под Масей, она поняла: её сломали так глубоко, что даже любовь она воспринимает как насилие. А всё остальное — как чужое. Как не её.
Гелик срывается с места.
Особняк Маси. Ночь.
Они заходят в дом. На кухне — пацаны, уже свои, уже в курсе. Жига шкварки с луком на сковороде ворочает, сало шкворчит. Пуля наливает, Мэрс крутит кольца, Бэха молча пьёт пиво.
— Верунь! — Жига подлетает. — Живая! А мы уж думали...
— Живая, — она проходит к столу, садится.
— Выпей, — Пуля пододвигает стакан с виски. — За возвращение.
Она берёт, пьёт залпом. Потом ещё. И ещё. Мася смотрит, не вмешивается. Пацаны переглядываются, но молчат.
— Вер, — Мася садится рядом. — Может, хватит?
— Не хватит, — она наливает себе ещё. — Не хватит, Мась. Ничего не хватит.
Он молчит. Берёт стакан, выливает виски в раковину.
— Пойдём, — говорит он. — Отдохнёшь. Завтра всё обсудим.
Она смотрит на него долгим взглядом.
— Я поеду. Мне надо...
Вера берёт кожанку, накидывает. Мася пытается её остановить, но она не позволяет ему. Просит у него ключи, он отдаёт и просит быть осторожней.
Она выходит на улицу, садится в шестисотый, заводит мотор.
Особняк Холодова. Та же ночь.
Гравий хрустит под колёсами бумера. Петя стоит в гостиной, смотрит на разгромленный кабинет, на пустой сейф, на следы, которые ведут к чёрному ходу.
— Карась, — Апрель заходит, оглядывается. — Все уехали. Надо валить.
— Она уехала с Масей, — Петя не оборачивается.
— Ну да, — Апрель подходит ближе. — Они вытащили её. Своими силами. Без тебя.
— Без меня, — Петя поворачивается. В глазах — пустота. Такая, что Апрель отступает на шаг.
— Карась, не надо, — говорит он. — Она жива. Она в безопасности. Всё остальное...
— Всё остальное — не твоё дело, — Петя передёргивает затвор. — Иди в машину, Апрель. И вали.
— Карась...
— Иди в машину! — орёт Петя, наводя ствол на Апреля. — И вали отсюда! Увижу — получишь очередь! Всё, блядь!
Апрель замирает. Смотрит в глаза друга — и видит там пустоту. Ту самую, после которой никто не возвращается. Никогда.
— Ладно, — говорит он тихо. — Ладно, Петя.
Апрель развернулся и пошёл к вишне.
Петя вжал спуск и не отпускал, пока магазин не опустел.
Голубые глаза превратились в стекло. Красная потекла по белому мрамору.
Петя остаётся один. Смотрит на разгромленный кабинет, на пустой сейф, на свою жизнь, которая только что рухнула.
Он бьёт прикладом по столу. Стол разлетается. Бьёт по стене — штукатурка сыплется. Бьёт по зеркалу — осколки летят в лицо, режут кожу. Не чувствует.
— Сука! — орёт он, срывая голос. — Сука! СУКА!
Он крушит всё, что попадается под руку. Мебель, картины, посуду. Бьёт, ломает, уничтожает. Пока не остаётся ничего. Только пустота.
Он падает на колени посреди разгромленной гостиной, сжимая автомат. Смотрит на свои руки — в крови, в ссадинах. Не свои. Автомат валится из рук, гулко бьётся об пол.
Он стоял на коленях среди осколков — и чувствовал, как внутри что-то умирает. Не надежда. Не любовь. Что-то другое. То, что держало его на грани. То, что не давало сорваться окончательно. Теперь этого не было. Только пустота. Только Пиковая дама, которая шептала из угла. И он слушал. Потому что больше некого было слушать. Она была права. Он проиграл. Окончательно. Бесповоротно. И теперь — теперь ему оставалось только одно.
— Вера, — шепчет он.
Ответа нет. Только тишина. И чёрная дымка, которая начинает клубиться из углов. Густая, липкая.
Пиковая дама появляется из тени. Вся в чёрном, клыки оскалены, изо рта — чёрная дымка, которая стелется по полу, поднимается к потолку, заполняет комнату. Чёрные волосы до пола тянутся к Пете.
— Проиграл, Карась, — шепчет она. — Окончательно. Бесповоротно.
— Заткнись, — хрипит он.
— Не заткнусь, — она подходит ближе, чёрная дымка обволакивает её, становится гуще, чернее. — Она выбрала его. Ты видел. Ты всё видел.
— Заткнись, сука, — он хватает АКСУ, выпускает очередь в неё. Пуля проходит сквозь дымку, врезается в стену.
Она смеётся, и смех её заполняет комнату, заполняет голову, заполняет всё.
— Я всегда была с тобой. Я всегда буду. Даже если ты исцелишься, хотя я не знаю, как можно исцелиться после этого. — Она кивает на Апреля, который в решете. — Я вернусь!!! Я вернусь и втопчу тебя в грязь ещё сильнее!!!
Она наклоняется, почти касается его лица. Чёрная дымка застилает глаза, въедается в кожу.
Он смотрит в её глаза. Пустые, чёрные, бесконечные. Показывает страшные картинки. И целует его. Его глаза расширяются, зрачки темнеют. Бездна.
Она смеётся страшно, раскатисто и исчезает.
Особняк Маси.
Петя подъезжает к особняку.
Гравий хрустит под колёсами бумера. Двор освещён — братва курит у крыльца, Мася с кем-то по телефону, Купол возится с капотом. Увидев машину, поднимают головы. Не успевают улыбнуться.
Он выходит.
Плащ распахнут. Рубашка в крови. Глаза — пустые. Такие, что никто не решается окликнуть.
Он открывает багажник. Не глядя. Как во сне. Как в чужой жизни.
Автомат тяжёлый, привычный. Досылает патрон в патронник.
Никто не успевает спросить. Никто не успевает моргнуть.
Он садится за руль. Заводит мотор.
Гравий летит из-под колёс.
Двор остаётся позади. Братва, особняк, жизнь, которая была до.
---
Темнеет. Читайте с осторожностью. Эту главу я посвящаю «Возьми себе кредит в 300 кусков, мне на права, и шаху, и отрежь свои волосы до пояса, иначе мы расстанемся, а также угрозам».
---
Он едет за ней.
Он нашёл её снова.
Его бумер подрезает её шестисотый. В глазах Веры — животный ужас. Она знает этот манёвр. Знает эту машину. Знает, кто за рулём.
Он выходит. В чёрном плаще, пахнущем дорогой кожей. С бутылкой вискаря, в которой на дне ещё плещется. Плащ нараспашку, бордовая рубашка, цепь на груди поблёскивает в свете фар. Вера блокирует окна, видя его взгляд исподлобья — тёмный, хищный. Это не её Петя. Это не тот, кого она знала. Это не тот, кто ломал её в подвале колючей проволокой, просчитывая грань безумия, чтобы окончательно не навредить.
Это тот, кто перестал себя контролировать. Это бездна.
Внутри него — не тьма, которую она знала. Внутри — выжженное поле. Ни просчёта. Ни грани. Только животное, первобытное, неостановимое.
Он подходит к окну и разбивает его к хуям ТТ. Стекло сыплется на капот, на асфальт, на её колени. Осколки звенят, как последние нервы. Он даже не морщится. Только смотрит на неё. Не моргая.
— Привет, Верунь.
Голос издевательский. Голос хищника, который наконец загнал добычу.
Щелчок — и машина разблокирована. Вера впадает в странное чувство. Не может двигаться. Не может пошевелиться. Тело не слушается. Дождь бьёт по крыше шестисотого, барабанит, как предсмертный пульс.
— Ну как с Масей, понравилось, Вер?
Она нервно сглатывает. Горло пересохло.
Откуда?
Дамочка сука пик показала.
Он опирается рукой на крышу машины, улыбаясь своей чеширской улыбкой. Ставит бутылку возле дверцы. Открывает дверцу и наваливается на неё. Его вес — привычный, родной, страшный. Плащ накрывает их обоих, как саван.
— Петь...
— Заткнись, Вера. Я должен был это сделать раньше. Ещё там, в подвале.
Он достаёт нож. Лезвие холодное, острое — она чувствует его кожей ещё до касания. Проводит по щеке — медленно, нежно, как любовник. По горлу — чуть сильнее, оставляя белую полосу, которая наливается красным.
— Тебе пиздец, Вера. Ты знала, что я собственник, и всё равно с ним переспала.
В его голосе нет боли. Только ярость. Только ледяное, выжженное бешенство.
— А знаешь, Вера, где теперь Мася?
Усмехается. Обнажает клыки.
— Я в него очередь выпустил. В них всех, сука. Всех положил. Каждого.
Слёзы текут по её щекам, смешиваясь с кровью из пореза. В горле встаёт ком.
— Ты... Ты не мог... — шепчет она.
— Заткнись, Вера. Просто заткнись.
Он делает небольшой порез на ключице. Она чувствует, как лезвие входит в кожу — сначала сопротивление, потом податливость, и тёплая кровь стекает по груди. Он смотрит на это. Смакует. Проводит пальцами по ране, собирает кровь и засовывает их ей в рот, давя на корень языка.
Дёрнешься. Умрёшь.
Она давится, слюна течёт по подбородку, по шее, смешиваясь с кровью. Он не убирает пальцы. Смотрит, как она борется за дыхание. В его глазах — не тьма даже. Пустота. Та, страшнее которой ничего нет.
— Этот вкус ты будешь чувствовать всю ночь, Вера. А потом... — Он наклоняется ближе, дышит ей в губы. — Потом я убью тебя.
Он двигает пальцами, расстёгивая ремень. Одной рукой, привычно, не глядя.
— Ненавижу тебя, Вера.
Входит резко, жёстко, одним движением. Без паузы. Она чувствует, как он разрывает её изнутри — сухо, больно, нестерпимо. Она вскрикивает — от боли, от резкости, от того, что даже сейчас, даже после всего, она физически не может его принять. Он не останавливается. Не смотрит, как она корчится. Движения хаотичные, злые, неконтролируемые. Он вбивается до упора, и каждый толчок — как удар молотом.
Она не чувствует ничего, кроме боли. Ничего, кроме того, как он ломает её. Снова.
Он вынимает пальцы из её рта. Вынимает член и резко вставляет пальцы, раздвигая, растягивая, загоняя глубже, чтобы было больно. Не для удовольствия. Для боли. Чистой, без примеси.
Она выгибается. Не от возбуждения — от того, что внутри неё сейчас больше, чем может выдержать тело. Она чувствует, как сухо, как жёстко, как каждый миллиметр отзывается спазмом. На секунду — всего на секунду — где-то в самом низу живота вспыхивает что-то чужое, не её. Но она гасит это. Стыдом. Болью. Тем, что это — не любовь. Это — насилие. Чистое, без иллюзий.
Он чувствует это. Чувствует, как её тело сжимается от боли, а не от желания. И это заводит его ещё больше. Потому что ему не нужно, чтобы она хотела. Ему нужно, чтобы она чувствовала. Чтобы помнила. Каждый удар, каждый сантиметр, каждую секунду этой ночи.
— Кстати, виски не допил. Тебе понравится.
Он хватает бутылку и вводит в неё, давя так, чтобы горлышко упёрлось глубоко, в самое нёбо, до спазма, до тошноты. Она задыхается криком от холода стекла, от резкости, от того, что внутри неё сейчас — не он, а холодное, чужое, мёртвое. Она чувствует, как стекло давит изнутри, как холод разливается по телу, как она не может дышать, не может кричать, не может даже закрыть глаза.
Он смотрит. На то, как она корчится. На то, как она беспомощна. На то, как боль стирает с её лица всё, кроме чистого, животного ужаса.
— Сука. Не смей возбуждаться.
Но она и не возбуждается. В ней нет ничего, кроме боли. Кроме холода. Кроме понимания, что это — не любовь. И никогда ею не было.
Он вынимает горлышко — резко, не осторожно, не думая о том, как это больно. Хватает её за волосы и выволакивает из шестисотого на мокрый асфальт. Она падает на колени. Дождь смешивается с кровью, с её слезами, с тем, что осталось от неё.
Она не знает, сколько длилась эта ночь. Он не остановился, даже когда она потеряла сознание... Когда пришла в себя... Это был не её Карась. Не её любовь.
На рассвете он прижал её к дверце машины, гладя по голове и давая покурить. Смотрел так, как раньше, но она знала, что внутри всё было выжжено.
— Последняя, Вер. Твоя сигарета.
— Петь...
Он смотрит на неё. В её глаза. В этот раз — долго. Впервые за всю ночь. И в его взгляде — не ненависть. Не пустота. Что-то другое. Что-то, что она не успевает прочитать.
Он достал из-за пояса ТТ с золотой насечкой и выстрелил.
В неё.
Она падает. Не чувствует боли. Только холод асфальта под щекой. Только звук дождя.
Она падала — и чувствовала, как мир замедляется. Дождь. Кровь. Его лицо, искажённое не ненавистью — чем-то другим. Она не успела понять, чем. Потому что второй выстрел прозвучал раньше, чем её тело коснулось асфальта. И в эту секунду, между жизнью и смертью, она поняла: он не мог без неё. Никогда не мог. И это — не любовь. Это — приговор. Им обоим.
А потом — второй выстрел.
Он застрелил себя.
---
Продолжение следует...
Тг канал — Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
Тг канал — Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.