Уходи..
Привет, дорогой читатель🩵
Пиши комментарии, подписывайся, чтобы не пропустить новые главы, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Я МОЛЮСЬ НА ЭТУ ГЛАВУ 🧎♀️🧎♀️🧎♀️ поэтому выкладываю раньше
а ещё на Солю, которая пишет ФФ - «Вторая кровь», обязательно почитайте. По «Детям перемен».
---
Особняк Петра. Сад. Ночь.
Свет фар озаряет особняк. Чёрный БМВ въезжает во двор. Пётр выходит первым, хлопает дверью так, что стёкла звенят. Апрель вылезает следом в спортивном костюме, слегка шатающийся, молчит, идёт за ним.
Пётр идёт к саду. Кусты, деревья, клумбы. Останавливается, смотрит на них. Потом - первый удар. Ногой по скамейке. Та летит в кусты. Второй - рукой по ветке, она хрустит, ломается.
- Сука! - рычит он, срывая цветы с клумбы. - Сука! СУКА!
Он крушит всё, что попадается под руку. Ломает ветки, выдирает кусты с корнем, швыряет горшки с цветами об стену. Земля летит во все стороны, бьёт дорогие статуи, что стоят в саду.
Апрель стоит в стороне, не вмешивается. Знает - надо. Надо выпустить пар. Иначе взорвётся.
- ВЕРА! - орёт Пётр в темноту. - ЧТО ТЫ СО МНОЙ ДЕЛАЕШЬ?! ЧТО, БЛЯДЬ, ТЫ СО МНОЙ ДЕЛАЕШЬ?!
Он хватается за голову, вцепляется в тёмные кудри, пытаясь их вырвать, садится на колени прямо в грязь. Руки в земле, в лепестках, в крови - от веток, от гвоздей, от всего. Дышит тяжело, рвано.
- Я не могу... - шепчет он. - Я не могу без неё, Апрель. Я не могу.
Апрель подходит, садится рядом.
Пётр смотрит на него. В серых глазах - боль. Такая, что словами не передать. И слёзы. Первые слёзы за долгое время.
- Она с ним уехала, - голос срывается. - С каким-то... Я её спас, а она... она с ним уехала. Сука!!!
Пётр достаёт телефон, набирает номер. Орлов отвечает после второго гудка - не спит.
- Пётр? - голос осторожный.
- Орлов, - Пётр отходит, закуривает. - Пробивай по своим каналам. Клаус, который клуб «Титаник» держит. Мне нужно всё: кто он, откуда, какие связи.
Цитата автора: в ориджинале клуб «Титаник») потом поймёте почему 😁
- Сын Махно, - коротко отвечает Орлов. - Мы уже выяснили. Свои каналы на таможне. Держит клуб для элиты. Осторожный, умный. И опасный. Говорят, у этого типа неконтролируемая агрессия.
- Сын Махно... - Пётр сжимает трубку. - Ещё что?
- Пока всё. Работаем.
- Добро. Держи в курсе.
Он сбрасывает. Апрель подходит, протягивает сигарету.
- Кому звонил?
- Орлову, - Пётр берёт, закуривает. - Клаус - сын Махно.
Апрель присвистывает:
- Того самого? Которого вы с Верой... ну, того?
- Того самого, - Пётр сжимает кулаки. - Он мстит, Апрель. Он через неё мстит. За батю.
- А Вера знает?
- Не знаю, - Пётр выдыхает дым. - Может, знает. Может, проверяет. Может, собирает информацию. А может... - он замолкает, в серых глазах - сталь. - А может, он её использует. А может... О Боже...
Пётр смотрит ошарашенно на Апреля - до него дошло не сразу. Слишком много мыслей гонял.
До Апреля тоже доходит.
Пётр смотрит на него. В серых глазах - сталь.
- Адрес, - говорит он. - Адрес её гостиницы. Ты знаешь. Сейчас же.
Апрель замирает:
- Карась, она же не хочет...
- Я не спрашиваю, хочет или нет, - Пётр хватает его за плечи. - Эта мразь рядом с ней. Сын Махно. Ты понимаешь, что он с ней сделает, если знает, кто она? - он не договаривает. - Адрес, Апрель, иначе я тебе ебало разобью.
Апрель смотрит на него недолго. Потом вздыхает:
- Гостиница на окраине. Комната двадцать семь.
Пётр уже идёт к БМВ.
- Карась, - Апрель догоняет. - Ты хоть цветы купи. А то опять как дурак приедешь.
Пётр оборачивается. В серых глазах - удивление, потом усмешка.
- Цветы, говоришь?
- Синие розы. Она рассказывала, что любит их.
Пётр садится в машину. Апрель - рядом. Заводит мотор.
- Ты чего? - Пётр смотрит на него.
- Ты, бля, Карасёв, чё, хочешь без меня ехать? - Апрель усмехается. И берёт из бардачка косячок. - Поехали уже. Если она тебя убьёт - хоть похороню по-человечески.
Пётр усмехается, убирает из рук Апреля косяк:
- Не сейчас, кудрявый.
Жмёт на газ.
---
Братки
Особняк Маси. Гостиная. Вечер.
На столе - бутылки, закуски, пепельницы полны окурков. Мася сидит в кресле, крутит в руках стакан с виски, но не пьёт. Пуля на диване, уже принял, щёки горят. Мэрс у окна, смотрит на улицу, крутит кольца. Бэха в углу, молча пьёт пиво из горла.
Жига сидит на полу, прислонившись к дивану, перебирает автомат - чистит, смазывает, без дела сидеть не может.
- Ну чё, пацаны, - Пуля откидывается на спинку. - Скучно без Карася. Он там со своей Верой мучается, а мы тут сидим, в бирюльки играем.
- Не ной, - Мася не смотрит на него. - Работа есть. Точки держим. Людей Стефана пасём.
- Стефан залёг на дно, - Жига не отрывается от автомата. - Его люди сидят тихо. Ждут.
- Чего ждут? - Пуля подливает себе.
- Момента, - Мэрс поворачивается от окна. - Когда Карась с Флорой Борисовной друг друга угробят. Или когда Цыган вернётся.
- А что Карась? - Пуля понижает голос. - Он как?
- Злой, - коротко бросает Мася. - Всю ночь в саду крушил. Апрель сказал, еле успокоил.
- Из-за Веры? - Пуля смотрит на Масю.
- А из-за кого же ещё Карасёв в сатану превращается, - отрезает Мася.
Тишина. Пуля замолкает, но взгляд переводит на Мэрса. Тот качает головой - не лезь.
- Ладно, - Пуля поднимает стакан. - За Карася. Чтобы очухался. Чтобы вспомнил, кто он.
- За Карася, - подхватывает Жига.
Мэрс поднимает свой стакан. Бэха молча чокается бутылкой.
Мася не пьёт. Смотрит на огонь в камине.
- Точки Стефана надо брать, - говорит он. - Пока он в норе сидит. Жига, завтра едешь на промзону, посмотришь, что там. Пуля, Мэрс - вы на юг. Бэха со мной.
- Добро, - кивают.
Мася встаёт, идёт к выходу. На пороге останавливается, не оборачиваясь:
- И запомните. Карась - главный. Вера - наша. Всё остальное - работа.
Выходит.
Мысли Маси: «Карась - главный. Вера - наша. А я? Кто я? Тот, кто смотрит на неё и молчит. Тот, кто знает, что она никогда не будет моей. Но если ей будет плохо - я приду. Всегда».
Пуля смотрит ему вслед, качает головой:
- Суровый он.
- Он всегда такой, - Жига возвращается к автомату. - Когда любит.
- Тсс, - Мэрс прикладывает палец к губам. - Не при нём.
Пуля вздыхает, наливает себе ещё:
- Жалко его. И Карася жалко. И Веру. Все они друг друга любят, а счастливы - ни-ни.
---
Юра
Особняк Флоры Борисовны. Комната Юры. Вечер.
Юра сидит на кровати, собирает вещи. Художественные принадлежности, книги, папка с эскизами. Всё, что нажил за последние недели.
В дверь стучат. Флора Борисовна заходит, останавливается на пороге. Рыжие волосы стянуты в тугой пучок, чёрная подводка, чёрная помада, взгляд с прищуром. Одета во всё чёрное.
- Ты уезжаешь?
- Да, - Юра не поднимает головы. - В художку. На время. Мне надо... побыть одному.
Флора молчит. Смотрит на сына, на его вещи, на его руки, которые пахнут красками, а не порохом.
- Правильно, - наконец говорит она. - Тебе надо учиться. Развиваться.
- Мам, - Юра поднимает голову. - Ты... ты не будешь больше... ну, этим заниматься? Криминалом?
Флора смотрит на него долго. Потом подходит, садится рядом, берёт его руку.
- Я устала, Юр. От войны, от крови, от всего. Хочу покоя.
Врала. Конечно, она врала, чтобы уберечь ещё одного сына.
- А Пётр? - Юра сжимает её руку. - Ты помиришься с ним?
Флора молчит. Потом качает головой:
- Не сейчас. Может, потом. Когда остынем оба.
Юра вздыхает.
Флора обнимает его, целует в макушку:
- Езжай, Юр. Стань великим художником. А я... я буду ждать.
---
Гостиница
Гостиница на окраине. Номер Веры. Ночь.
Вера спит. Впервые за долгое время - спокойно. Без снов, без кошмаров. Просто провалилась в темноту. Ничего не снится. Ни его лица. Ни его рук. Ничего. Только темнота. И тишина.
Стук в дверь вырывает Веру из небытия. Сначала тихий, потом настойчивее.
- Вер... открой.
Вера не верит своим ушам. Он. Здесь.
- Вера, я знаю, что ты там. Открой. Или я выломаю дверь.
Вера встаёт, накидывает чёрный шёлковый халат. Ноги не слушаются, голова тяжёлая.
- У тебя задание...?
- Вер... - Пётр прочистил горло и началось то, чего не ожидал никто в этом мире, блять.
Дым табачный воздух выел.
Комната - глава в крученыховском аде.
Вспомни - за этим окном
впервые руки твои, исступлённый, гладил.
Сегодня сидишь вот, сердце в железе.
День ещё - выгонишь, может быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу, тело в улицу брошу я.
Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась.
Не надо этого, дорогая, хорошая,
дай простимся сейчас.
Всё равно любовь моя - тяжкая гиря ведь -
висит на тебе, куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб...
Мысли: Он читает мне стихи? Серьёзно? Этот жестокий человек - стихи?
Вера открывает дверь.
На пороге - Пётр. Взъерошенные тёмные кудри, бешеные серые глаза, ложбинка между бровей, смотрит как котёнок, который замёрз под дождём. За его спиной - Апрель, прислонился к стене, смотрит в потолок, делает вид, что его нет.
В руках Петра - букет огромных синих роз. Самые красивые, какие Вера видела. Он протягивает их ей.
- Это тебе.
Вера смотрит на розы, потом на него. В голове - каша. Сон. Это точно сон.
- Ты что здесь делаешь? - голос хриплый, сонный.
- Приехал, - он делает шаг вперёд. - Поговорить.
- Я всё сказала. Задание - СМС. Всё, - Вера отступает. - Я работаю на тебя. Всё остальное - не важно.
- Важно! - он входит, закрывает дверь.
Вера смотрит самым холодным взглядом на свете, делая пару шагов назад. С распущенными волосами, она выглядит как призрак - красивая, опасная, чужая.
Пётр смотрит заворожённо.
- Ну? - Вера ждёт.
- Этот Клаус... он сын Махно. Он мстит. Через тебя. Понимаешь? Слава богу, он не знает, что ты добила Махно. - Он пытается обнять, но Вера делает два шага назад.
Вера замирает. Сын Махно. Внутри - взрыв. Холодный, ледяной взрыв.
- Откуда ты знаешь?
- Пробил, - он не отводит взгляда. - Комиссаренко помог. Он опасен, Вера. Он не просто так к тебе подошёл.
Цитата автора: Чик-чирик 😁😁😁 кто-то же узнал Орлова и Комиссаренко?))
- И что? - Вера смотрит на него. - Я сама разберусь.
- Вера...
- Я сказала - разберусь! - Вера хватает букет, бьёт его несколько раз, вымещая злость, а потом швыряет ему в лицо. Розы разлетаются, лепестки кружат в воздухе. - Если ты ещё раз приедешь ко мне без задания - я найду другого работодателя! Понял?!
Пётр стоит, не двигаясь. Лепестки застревают в его тёмных кудрях, на плечах. В его серых глазах - столько всего, что словами не передать. Боль. Ярость. Отчаяние. Он смотрит на Веру долго, очень долго.
Взрыв.
- Вера, блядь!!! Ты себя слышишь вообще??? Он тебя хочет убить!!!
Он падает к Вере в ноги и обхватывает колени.
Вера стоит опешив, пытается его оттолкнуть руками, но он так крепко держал...
- Вера, я боюсь тебя потерять.. Я не хочу тебя потерять.. Боже, услышь меня..
Он держал её - и чувствовал, как дрожит. Не от холода. От него. От всего, что он натворил. И в эту секунду он понял: если она сейчас прогонит - он уйдёт. Не потому что слабый. Потому что она попросила. И это было страшнее Пиковой дамы. Страшнее всего, что он знал. Он, который никогда никого не слушал, - слушался её. Потому что без неё - никак. И это «никак» было его приговором.
И в этот момент, когда он, всегдашний царь и бог, стоит на коленях перед Верой, - вся квинтэссенция их отношений. Война, любовь, ненависть, страх - всё, что было и что будет, сжалось в одну точку. В его пальцах, сжимающих её ноги. В её растерянном лице. В тишине между ними.
- Уходи, - только и вырвалось у Веры.
Цитата автора: напоминаю, когда пишу от себя - это было в моей жизни)
Мысли Петра: «Цветы полевые... Я помню. Синие. И она улыбалась. А теперь... теперь она швыряет мне в лицо. И я это заслужил. Каждую пощёчину, каждое «не твоё дело». Я сам её сломал. Сам выкинул из своей жизни. А теперь вою за ней, как цепной пёс».
- Вера, я буду рядом. Если ты окажешься в опасности - я разорву ебало любому, - говорит он глухо. Встаёт. Смотрит на неё заворожённо, в этом взгляде вся глубина его чувств.
В Вере что-то дёргается, но слишком глубоко, чтобы разорвать дымку гипноза. Она видела в его серых глазах слёзы.
Он поворачивается, идёт к дверям. На пороге замирает на секунду, будто хочет что-то сказать, но не находит слов. Дверь закрывается за ним.
Как бы не хотелось остаться, сгрести её в охапку и не отпускать никогда, но он вышел. Потому что она сказала «уходи», и он не имел права сейчас её ослушаться.
💚 Цитата автора: Боже, мне так хочется его обнять :(
Вера остаётся одна. Смотрит на разбросанные по полу розы, на лепестки, которые кружат в воздухе.
Мысли Веры: «Сын Махно. Клаус - сын того, кого я убила. И он знает. Или не знает? Конечно знает, Вера. Ждёт? Играет? Неважно. Я сама разберусь. Сама».
Ложится на кровать, укрывается, засыпает. Глубоким сном.
---
Дорога
Чёрный БМВ летит по ночной трассе. Апрель за рулём, Пётр рядом, смотрит в окно. Мася сзади, сжимает автомат. Мэрс рядом с ним, крутит кольца, но взгляд серьёзный.
Из динамиков орёт «Любэ».
- Карась, - громко спрашивает Мася. - Что по Стефану?
- Стефан залёг на дно, - Пётр не оборачивается. - Сегодня на складе пусто было. Сторож передал: «Своё ещё получите».
- Угрожает, значит, - Мэрс крутит кольца быстрее.
- Угрожает, - Пётр поворачивается. - Значит, боится. Боится - значит, живой. Живой - значит, опасный.
- Надавить на него надо, - Мася сжимает автомат. - Пока он не очухался.
- Надавим, - Пётр достаёт телефон, смотрит на экран, потом убирает обратно. - Орлов уже работает. Налоговая, пожарники, санэпидстанция - всё, что есть. Пусть эта сука даже не рыпается.
Мася смотрит на него, потом на Мэрса. Мэрс молча кивает.
- Карась, - говорит Мася. - Ты это... если Вера тебя выгнала - не лезь. Она сама разберётся.
Пётр медленно поворачивается. Смотрит на Масю долгим, тяжёлым взглядом.
- Разберётся? - голос низкий, опасный. - С сыном Махно? Который, может, уже знает, кто убил его отца? Вера только и умеет, что вляпываться в истории.
- Она сильная, - Мася не отводит взгляда. - Она выжила после тебя. Значит, и это выдержит.
Он сказал это - и сам почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх перед Карасём. Что-то другое. Он защищал её. Даже перед ним. Даже зная, что может получить в ответ. Потому что она - Вера. И он не мог молчать. Не тогда, когда речь шла о ней.
В салоне повисает тишина. Такая, что слышно, как шины шуршат по асфальту. Апрель сжимает руль, не дышит. Мэрс замирает с кольцами в руках.
Пётр смотрит на Масю долго. Очень долго. Потом медленно, очень медленно отворачивается.
- Закрой рот, - цедит он сквозь зубы. - Иначе из машины на полном ходу вылетишь.
Мася сжимает автомат, но молчит.
Мэрс кашляет, разряжая обстановку:
- Стефан затих, Флора тоже. Тишина. Не нравится мне эта тишина.
- Не нравится? - Пётр усмехается, но усмешка выходит злой, невесёлой. - Это затишье перед бурей. Скоро грянет. И тогда мы увидим, кто чего стоит.
Он отворачивается к окну. Больше не смотрит на Масю.
Машина въезжает в город. Огни мелькают за окном. В салоне тихо, только музыка.
---
Промзона. Склад Стефана. Ночь
Чёрный БМВ, серебристый Гелик и тонированная «Ауди» въезжают на территорию промзоны. Фары выхватывают из темноты ржавые контейнеры, битое стекло, пустые цеха.
Апрель за рулём, Пётр рядом, смотрит на карту. Сзади - Мася и Пуля. В другой машине - Мэрс, Жига, Бэха.
- Склад номер три, - Пётр тычет пальцем в карту. - Здесь у Стефана оружие лежало. Если повезёт - не всё вывезли.
- А если не повезёт? - Апрель смотрит на него.
- Тогда просто постреляем, - Пётр усмехается. - Разомнёмся.
Машины тормозят за контейнерами. Пацаны выходят, бесшумно рассредоточиваются. Пётр с Апрелем идут к складу.
Внутри - темно, пахнет порохом и сыростью. Пётр светит фонариком. Пусто. Ни ящиков, ни оружия, ни людей.
- Чисто, - шепчет Апрель.
- Не чисто, - Пётр смотрит на пол. Следы. Свежие. - Только что ушли.
Сзади - хруст стекла. Пётр оборачивается, вскидывает ствол. В проёме - человек. Один. Руки вверх.
- Не стреляйте! - голос дрожит. - Я просто сторож. Мне велели передать.
- Кто велел? - Пётр не опускает ствол.
- Стефан. Сказал: передай Карасю - своё ещё получит. Время придёт.
Пётр замирает. В серых глазах - бешенство. Но он не стреляет.
- Передай своему хозяину, - цедит он. - Если он сунется - я его лично закопаю. Рядом с братом.
Сторож исчезает в темноте. Апрель смотрит на Петра:
- И что теперь?
- Теперь... - Пётр убирает ствол. - Теперь будем ждать. Посмотрим, кто кого переждёт.
Выходят из склада. Садятся в машины. Уезжают.
---
Я плакала на этом флэшбеке.
Флэшбек
Это было сразу после налёта на фуру, до перестрелки с Стефаном.
Вера просыпается от того, что кровать прогибается. Открывает глаза - он рядом, смотрит на неё уставшими серыми глазами, но с этой своей улыбочкой Чешира.
- Вернулся, - шепчет Вера.
- Вернулся, - он проводит пальцем по её щеке. - Спи.
Он лёг рядом, даже не раздевшись. От него пахло порохом, бензином, чужим страхом. Но руки, которые гладили её щёку, были тёплыми. Живыми. Он вернулся. Снова. И в этом было всё - и её проклятие, и её спасение.
- Где ты был?
- Дела, - уклончиво отвечает он. - Потом расскажу.
- Петь, а хочешь, весь секс-шоп в городе скупим и будем заниматься по всем углам?
- Пётр, ты обдолбался? - Вера сонно смотрит ему в серые глаза. Зрачки расширены.
Он что-то начал быстро говорить про чувства, про любовь, гладить её - движения были рваными, резкими, но без вреда для неё. Может, он действительно её полюбил.
Вера не могла до конца понять и принять его расстройство, словно не слышала.
- Спи, Верунь.
Вера хочет спросить, но он прижимает её к себе, утыкается носом в волосы.
- Вер, я пойду в поле постреляю. Завтра дела.
- Пётр, я с тобой, - окончательно проснувшись, вскочила Вера.
- Ну, пошли, любимая.
Мысли: «Любимая... Боже... С каким трепетом он произносит это...»
---
Ночь. Особняк спит. Только где-то на первом этаже Апрель досматривает десятый сон.
Пётр лежит без сна. Смотрит в потолок. Мысли скачут - фура, Флора Борисовна, Стефан, Вера. Энергия распирает, не даёт лежать. Он осторожно, чтобы не разбудить, высвобождается из-под её головы. Но Вера спит чутко. Приоткрывает глаза.
- Петь? Ты куда?
- Вер, я пойду в поле постреляю. Завтра дела, а во мне щас столько энергии, хоть подстанцию подключай. Посплю потом.
Вера окончательно просыпается, садится, глаза горят:
- Пётр, я с тобой.
Он смотрит на неё - растрёпанную, с припухшими со сна губами, с этим сумасшедшим блеском в глазах. И улыбается - той самой, чеширской, но сегодня в ней что-то тёплое.
- Ну пошли, любимая.
Мысли Веры: «Любимая... Боже... С каким трепетом он произносит это...»
---
Поле не очень далеко от особняка. Три часа ночи. Луна огромная, низкая, заливает всё серебром. Трава по пояс, а в ней - островки фиолетовых цветов. Невыносимо красиво. Тех самых, которые он рвал ей когда-то. Пахнет летом, ночной прохладой и порохом.
Пётр выгружает из багажника арсенал. Два автомата, пистолет, обрез, даже помповик. И ящик с патронами.
- Выбирай, - кивает он.
Вера берёт помповик. Взвешивает в руках. Тяжёлый, холодный, настоящий. Пётр усмехается, забирает себе автомат.
Они встают плечом к плечу. Перед ними - пустое поле, вдалеке лес, над головой - бездна звёзд.
- По мишеням? - спрашивает Вера.
- По звёздам, - отвечает он и вскидывает автомат.
Очередь в небо. Грохот разрывает тишину, вспугивает ночных птиц. Вера вскидывает помповик - выстрел, ещё один. Отдача бьёт в плечо, но приятно. Мощно.
Он притягивает её и целует жадно, глубоко. Потом снова стреляют. Она из помповика, он из автомата. Гильзы сыплются в траву, блестят в лунном свете. Пётр орёт что-то в небо - не разобрать, но Вера понимает: это его разговор с той, кто живёт внутри. С Пиковой дамой. С его демонами.
Потом он протягивает ей автомат. Она берёт - тяжёлый, горячий от выстрелов. Прижимает к плечу, целится в небо, жмёт на спуск. Очередь уходит вверх, трассеры прочерчивают ночь, и Вера смеётся. Громко, запрокидывая голову.
Пётр смотрит на неё. На то, как она смеётся, как её волосы растрепались, как фиолетовые цветы вокруг неё качаются от ветра. И внутри что-то щёлкает.
Он подходит сзади. Забирает автомат, откладывает в траву. Руки ложатся ей на талию.
- Верунь...
Она оборачивается, и он целует её. Жадно, глубоко, голодно. Она отвечает - так же. Пальцы путаются в его тёмных кудрях, тянут, сжимают.
Он опускает её в траву. Не валит, а опускает. Прямо среди фиолетовых цветов. Звёзды над ними, луна, запах пороха и ночной фиалки.
- Любимая моя, - шепчет он, нависая сверху. - Моя любимая... - Он зарывается в её волосы. Вдыхает аромат сирени.
Она тянет его на себя, нервно раздевает. Он входит. Медленно, плавно, глубоко, глядя в глаза. Нежно трогает её лицо с трепетом. Цветы сминаются под ними, пахнут одуряюще сладко. Он двигается - не спеша, с чувством, так нежно, что Вера взрывается вместе со звёздами наверху.
Вера стонет, выгибается, ловит его губы, его дыхание. Её ногти впиваются в его плечи. Он рычит ей в губы, ускоряется.
- Ещё, - шепчет она. - Петь, ещё...
Он вбивается глубже. Трава под ними, небо над ними, и весь мир схлопнулся до этой точки - до их тел, до этого мучительно нужного, но такого настоящего секса под открытым небом. Акта любви.
Она кончает с криком, который спугивает последних птиц. Он кончает следом, утыкаясь лицом в её шею, и они лежат так - мокрые, растрёпанные, счастливые. Где-то вдалеке, в машине, играет магнитола.
Пётр поднимает голову. Прислушивается. Из открытой двери бэхи льётся «Иванушки - букет сирени».
Он смотрит на неё. Усмехается.
Он помогает ей встать. Они собирают оружие, грузят в багажник. Садятся в машину. Тишина. Только Иванушки поют про сирень.
Пётр откидывается на сиденье. Смотрит в потолок. Долго молчит. Вера берёт его руку, переплетает пальцы.
- Петь, - тихо говорит она. - Расскажи мне.
- Что?
- Что с тобой. По-настоящему.
Он долго молчит. Смотрит в лобовое стекло, на звёзды. Потом начинает говорить. Голос тихий, словно он боится её спугнуть.
- У меня биполярное расстройство, Вер. Это когда тебя швыряет из крайности в крайность. То ты Бог, царь, можешь всё, не спишь сутками, идей - миллион, энергия прёт, как из реактора. То ты - ноль. Лежишь, уткнувшись в стену, и даже встать поссать не можешь. Просто не можешь поднять тело. Оно как свинцом залито. А ещё бывает смешанка. - Он выбивает сигарету. - Башка полна идей, активности, а тело - ноль.
Он замолкает. Закуривает. Выпускает дым в приоткрытое окно.
- Я в мании сейчас, Вер. Уже несколько дней. Чувствую себя бессмертным. Могу всё. И это... это опасно. Потому что в мании я творю дичь. Ограбил ювелирку, чуть казино не взял, налёт на фуру вот... И мне кажется, что это нормально. Что я всё контролирую. А потом накрывает депрессией, и я не могу встать с кровати. И ты носишь мне бульон, а Апрель - кефир. И я смотрю на тебя и не понимаю, зачем ты со мной. Зачем тебе этот псих, который то орёт, то лежит, то стреляет, то цветы рвёт. Ты же можешь уйти, Вер.
В его серых глазах - страх. Настоящий, животный страх. Не перед врагами, не перед пулей. Перед ней.
- Вер, я не вылечусь. Это навсегда. Таблетки я не пью - от них хуже. Врачей ненавижу. Мамка в детстве таскала - толку ноль. Я такой, какой есть. И я... - он сглатывает. - Я хочу, чтобы ты знала. И если ты решишь уйти... я пойму. Правда пойму. Я тебя держать не буду. Хотя кого я обманываю - буду. Но ты должна знать, на что подписываешься.
На глаза Веры наворачиваются слёзы.
- Нет, нет, Пётр, не смей об этом говорить.
Она взяла его руки и целовала, шею, лицо, тёмные кудри.
Тишина. Иванушки допели, началась следующая песня. Вера молчит. Смотрит на него. На этого зверя, психопата, царя и бога, который сейчас сидит перед ней - уязвимый, напуганный, настоящий.
Она берёт его лицо в ладони. Смотрит в серые глаза.
- Петь. Я знаю. Апрель рассказал. Давно. И я всё равно с тобой. Потому что ты - это ты. С твоими маниями, депрессиями, с твоими демонами, с твоими фиолетовыми ромашками и стрельбой в три часа ночи. Я люблю тебя не «несмотря на». Я люблю тебя ВСЕГО. Понимаешь? Всего. Психа, зверя, Бога, царя. Того, кто лежит у стены, и того, кто орёт на всё поле. Моего.
Он смотрит на неё. Серые глаза блестят - не то от слёз, не то от звёзд.
- Верунь... - голос срывается. - Я ж тебя сломаю. Я ж не умею иначе.
- А я не ломаюсь, - она усмехается. - Я гнусь, но не ломаюсь. И ты это знаешь.
Он притягивает её к себе. Прижимает крепко. Утыкается лицом в её волосы.
- Люблю тебя, - шепчет он. - Больше жизни. Больше всего. Прости, что я такой.
- Не извиняйся, - она гладит его по спине. - Ты мой. Такой, какой есть. И я никуда не уйду.
Они сидят в машине, обнявшись. Звёзды над полем. В магнитоле играет что-то тихое, спокойное - кажется, «Руки вверх - в омут твоих глаз». Ночь укрывает их своим крылом.
Где-то в поле, среди примятых фиолетовых цветов, остались лежать стреляные гильзы. И это - их ночь. Их правда. Их любовь.
Вера лежит, слушает его дыхание, и понимает: это началось. Два дня кончились. Она прижалась к нему теснее, вдыхая запах пороха и усталости. Война вернулась. Но пока он спал рядом - тёплый, живой, её - можно было сделать вид, что утро никогда не наступит. Она закрыла глаза и притворилась. Ради него. Ради себя. Ради этих двух украденных дней.
---
Реальное время. Утро. Гостиница
Вера просыпается одна. Солнце только начинает золотить шторы, пробиваясь тонкими лучами в номер. Рядом - пусто, но подушка помята, и в воздухе всё ещё витает запах его парфюма. Того самого, с нотками бурбона и табака.
Вчера он пришёл с розами. Красными. Через окно. На третий этаж.
- Ты охренел? - выдохнула Вера, опуская пистолет.
- Соскучился, - просто ответил он.
Они пили шампанское. Говорили о разном, о странностях этого мира. Он смотрел на неё так, будто она - самое ценное, что у него есть. Вера не прогнала его. Не смогла. А стоило бы обойму вхерачить прямо в лобешник.
А когда он попытался поцеловать - остановила.
- Клаус, - сказала Вера тихо. - Не сейчас.
Он не обиделся. Только улыбнулся своей безумной улыбкой и кивнул:
- Я подожду. Сколько надо.
Ушёл так же, как пришёл - через окно. А Вера осталась смотреть на красные розы и чувствовать, как внутри что-то оттаивает? Нет. Он даже не знает, что она любит.
Телефон вибрирует на тумбочке. Экран загорается знакомым именем: «Пётр Карасёв».
Лед возвращается мгновенно. Вера садится на кровати, берёт телефон. Сообщение:
«Склад на Севастопольской, 23. Объект - человек Стефана. Кличка - Клык. Фото в архиве. Жду отчёт».
Сухо, коротко, по делу.
«Принято», - отвечает Вера и откладывает телефон.
Встаёт, одевается. Чёрные джинсы, чёрная водолазка, кожаный плащ. Нож за пояс, пистолет в кобуру. Волосы в тугой хвост.
На прощание смотрит на розы. Красные. Красивые. Холодные, как она.
«Может, когда-нибудь», - думает Вера. Но следом всплывает Масина улыбка.
Выходит. Садится в Гелик. Заводит мотор. Жмёт на газ.
---
Точка Карася
Склад. Выбитые стёкла, серые стены. Вера паркует Гелик в тени, глушит мотор. Выходит одна.
В руке - фотография объекта. Человек Стефана-цыгана. Кличка - Клык. Опасный, но медленный. Вера таких любит.
Заходит в ангар. Внутри полумрак, пахнет сыростью и травкой. Где-то в глубине слышны голоса.
Вера крадётся бесшумно, как кошка. Нож наготове, пистолет за поясом.
Там - Клык и двое его людей. Обсуждают какие-то бумаги.
Тихо, без лишнего шороха, делает дело.
Первый падает от броска ножом в шею - бесшумно, без единого звука. Второй хватается за ствол, но её выстрел из пистолета с глушителем гасит любой шум. Клык оборачивается, но поздно. Вера уже рядом. Удар рукояткой по голове - он оседает на колени.
- Передай своему хозяину, - шепчет Вера, наклоняясь к уху Клыка. - Карасёв вернулся.
Клык хрипит, зажимая рану. Вера вытирает нож о его куртку, прячет в ножны. Разворачивается к выходу.
И тут сзади раздаются шаги. Вера резко оборачивается, вскидывая пистолет.
В дверях ангара стоит ОН.
Пётр Карасёв.
В чёрном плаще, с бешеными серыми глазами, с пистолетом в руке. Тёмные кудри взъерошены. Смотрит на Веру так, будто она - призрак.
- Вера... - выдыхает он.
- Карась, - отвечает Вера холодно. - Что ты здесь делаешь?
- Контролирую, - говорит он, подходя ближе. - Это моё задание. Я должен быть уверен, что всё сделано чисто.
- Чисто будет, - отрезает Вера. - Не мешай.
- Я не мешаю, - усмехается он. - Я смотрю.
Клык и его люди замерли, не понимая, что происходит. Вера чувствует их напряжение, но не отводит взгляда от Петра.
- Отойди, - приказывает Вера.
- Или что? - щурится он. - Убьёшь меня? Ну давай, Верунь. Может, так и надо.
- Не испытывай меня, - цедит Вера сквозь зубы.
Пауза. Долгая, тяжёлая. Потом он отступает на шаг:
- Работай. Я посмотрю.
Вера выдыхает. Поворачивается к Клыку. Тот пытается подняться, но она одним движением приставляет нож к его горлу.
- Передашь Стефану, - говорит Вера спокойно. - Если он сунется к Карасю - следующая пуля будет в его башке. Понял?
Клык кивает, бледный как полотно. Вера убирает нож, вытирает лезвие о его куртку.
- Чисто, - говорит Вера, не глядя на Петра. - Отчёт пришлю.
- Вера, - окликает он, когда она идёт к выходу. - Подожди.
Вера останавливается. Не оборачивается.
- Что?
- Ты... ты как? - голос его звучит странно. Почти человечно.
- Работаю, - холодно отвечает Вера. - А ты?
- Схожу с ума, - честно говорит он. - Без тебя.
- Не мои проблемы, - Вера наконец оборачивается. - Ты сам выбрал этот путь. Сам меня ломал. Сам. Теперь пожинай.
Он бледнеет. Делает шаг к ней:
- Вера, я...
- Не подходи, - обрывает Вера. - Иначе придётся убить. А мне потом отчитываться перед Апрелем, почему его друга завалила.
Он замирает. В серых глазах - боль, отчаяние, любовь.
- Я верну тебя, - шепчет он. - Во что бы то ни стало.
- Попробуй, - усмехается Вера. - Только учти: я теперь не та Вера, которую ты ломал. Я - та, которая сломает тебя.
Вера разворачивается и уходит. Плащ развевается, каблуки цокают по бетону.
Он стоит и смотрит вслед. Пиковая дама появляется из тени, качает головой:
- Проиграл, Карась.
- Замолчи, - рычит он. - Я ещё поборюсь.
---
Грохот от удара кулаком о стену разносится по пустому ангару эхом. Вера вздрагивает, вжимаясь спиной в холодный бетон, и смотрит на него расширенными от испуга глазами. В них - ни капли той ледяной уверенности, что была минуту назад. Только страх. Настоящий, животный страх. Он подлетает и зажимает Веру в тисках.
Перед глазами вспышка - подвал, наручники, его руки на горле. Потом другая - лес, яма, его губы на её. Потом третья - больница, он без памяти, с пистолетом у виска.
Флешбеки проносятся и исчезают, оставляя после себя только дрожь.
- Вера... - его голос срывается, мечется между нежностью и яростью. Пальцы на её скулах сжимаются. - Сука ты, Вера! С Клаусом трахаешься?! Я ему пулю в лоб всажу! Лично! Своими руками!
Он орёт, брызжа слюной, а потом вдруг затихает. Смотрит в глаза, и в этом взгляде - столько боли, сколько Вера никогда не видела.
- Я тебя любил, Вера, - шепчет он, и голос его дрожит. - До последнего пытался вернуть. Бегал за тебя, как пёс побитый. А ты...
Вера молчит, сжав зубы, смотрит в серые глаза с отражением ненависти.
Его рука сжимает её бедро. Сильно, по-хозяйски. Она чувствует, как его пальцы впиваются в кожу даже через джинсы.
- Я твой хозяин, Верунь, - рычит он, приближая лицо к её. - А не этот щенок. Не он.
Удар кулаком рядом с её головой - звон в ушах. Вера сжимается, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
- Я бы тебя прям тут, Вера, - шипит он, и в голосе - дикая смесь злости и страсти. - Прямо на земле распластал бы. Да выебал бы всем, что под руку попадётся. Чтоб знала, чья ты. Чтоб запомнила.
Тумблер. Снова. Его тумблеры переключались один за другим. Но Вера этого не помнила.
Он замолкает, тяжело дыша. Смотрит на неё, и в серых глазах - слёзы. Настоящие, мужские, страшные.
- Ты меня с ума сводишь, Вера, - шепчет он. - Вернись ко мне. Иначе я сам сойду. Или в могилу лягу. Без тебя - никак.
Вера смотрит на него. На этого огромного, страшного, сломленного человека, который сейчас готов разрыдаться у неё на плече. И внутри что-то отзывается. То, что гипноз не смог убить.
- Петь... - шепчет Вера, и голос её звучит неожиданно мягко. - Петь, я...
Но договорить не успевает. Он вдруг отстраняется, отворачивается, бьёт кулаком по стене ещё раз. Ещё. Ещё и ещё.
- Уходи, - хрипит он. - Уходи, Вера. Пока я себя контролирую. Пока не сорвался.
Вера не двигается.
- УХОДИ! - орёт он, и в голосе - столько боли, что у неё сердце разрывается. Шестерёнки не помнят, но помнит красное в груди.
Вера отлипает от стены, делает шаг, другой. Идёт к выходу. Оглядывается.
Он стоит, прижавшись лбом к стене, и плечи его трясутся.
- Прости, Петь, - шепчет Вера. - Прости.
Вера делает шаг. Ещё один. Между ней и машиной - пара сантиметров. И вдруг внутри что-то обрывается. Тот самый барьер, который держал её в холоде все эти дни, рушится в одну секунду.
Вера разворачивается.
Пётр стоит там же, у стены ангара, смотрит на неё - и в серых глазах его столько боли, столько отчаяния, столько любви, что у неё перехватывает дыхание.
- Да пошло всё, - шепчет Вера. - Пошёл ты. Пошла я. Пошла вся эта война.
Вера бросается к нему, врезается в грудь, целует, а он стоит, не двигается, рыдает, мажет тушь по лицу.
- Ты... ты... - выдыхает Вера между ударами. - За что ты меня так, Петь? За что?!
Он не отвечает. Сгребает её в охапку, прижимает к себе, сминает её плащ, срывает с плеч. Целует - жадно, зло, с той самой дикой страстью, от которой у неё всегда туманило разум. Но в этой страсти - не только желание. В ней - отчаяние. В ней - мольба. В ней - всё, что он не может сказать словами.
- Заткнись, - рычит он. - Заткнись, милая.
Он целует её и чувствует, как её губы отвечают - не холодно, не отстранённо, а так, как раньше. На секунду ему кажется, что она вернулась. На секунду сердце пропускает удар. Но потом он открывает глаза и видит её взгляд - пустой, чужой. Тело помнит. Душа - нет.
Вера чувствует, как его руки хватают её за талию, подхватывают, несут. Спиной ударяется о капот его БМВ - холодный, твёрдый. Он открывает заднюю дверь, укладывает её на кожаное сиденье. Он следом.
Дверь захлопывается. Тесно. Темно. Пахнет им - табаком, виски, её аромат сирени - всё смешивается.
- Раздвинь ноги, - приказывает он, уже стягивая с неё джинсы.
Вера подчиняется. Потому что не может иначе.
Он входит резко, одним движением. Утыкается ей в плечо. - Вера... - в этом благоговейном выдохе - всё.
Он смотрит на её лицо, ищет в нём ту самую искру - ту, что была в подвале, когда она плевала ему в лицо; ту, что была в больнице, когда шептала «я люблю тебя»; ту, что была в лесу, когда держала гранату. Её нет. Только пустота. Только тело, которое принимает его, но не зовёт.
Он ускоряется. Каждый толчок - глубже, жёстче, как она любила... Любила... Её тело под ним выгибается, она царапает его спину, стонет - но не так, как раньше. Раньше в её стонах была ненависть, смешанная с любовью. Сейчас - только физика. Только отклик плоти.
Он чувствует, как что-то обрывается внутри. Она здесь. Под ним. В нём. Но её нет.
В порыве отчаяния, когда она снова отворачивает лицо, не глядя в серые глаза, он хватает её за затылок, прижимает к стеклу. Глухой удар - не сильный, не больно, просто толчок. Он смотрит, как её глаза на секунду расширяются, как зрачки бьются в поисках фокуса. Он ждёт. Он надеется. На боль. На вспышку. На то, что, может быть, если ударить достаточно сильно, память вернётся. Как к нему. Через боль. Через кровь. Через этот чёртов подвал.
- Вспоминай, - шепчет он, и голос его срывается. - Вспоминай, Вера. Пожалуйста.
Она смотрит на него - и в её глазах нет ничего. Ни страха. Ни ненависти. Ни любви. Только удивление.
- Что ты делаешь? - спрашивает она тихо. - Петь, что ты делаешь?
Он замирает. Смотрит на неё - на её лицо, на следы его пальцев на шее. И внутри него что-то ломается. Не злоба. Не страсть. Надежда. Которая умирает прямо сейчас.
- Ничего, - хрипит он, отпуская её. - Ничего, Верунь.
Он хотел всё закончить, но Вера не скинула ноги.
- Нет, Карасёв.
Его взгляд потемнел тут же.
Он зажимает её рот ладонью, глуша стоны.
- Вер, вернись ко мне...
Продолжая говорить это как мольбу, он продолжил трахать её.
Он ускоряется, двигается так, что машину качает на рессорах. Вера чувствует каждое его движение, каждую вену, каждый удар пульса.
- Смотри на меня, - приказывает он, и в голосе его - не власть, а мольба. - Пожалуйста, Вера. Смотри.
Вера смотрит. В его серых глазах - не та тьма, которую она помнит. В них - боль. Настоящая, живая, разрывающая. Бровки домиком сведены. Это не то животное, которого она видела в видениях.
Вера чувствует, как внутри всё сжимается, как тело отвечает на его движения, как нарастает напряжение. Но в душе - пустота. Или нет... Она не знает этого человека. Не помнит, что между ними было хорошее. Только тело помнит. Только тело.
Она отворачивается, закрывает глаза, будто его нет. Будто он - просто инструмент, просто способ снять напряжение.
В нём что-то закипает. Не злоба. Не страсть. Отчаяние, которое выжигает всё на своём пути. Даже когда он ломается, он говорит на своём языке. Не умеет по-другому. Никогда не умел.
Он снова хватает её за затылок. Второй раз. Сильнее. Прикладывает затылком к стеклу - глухо, тупо, с надеждой, которая уже стала безумием.
- Вспоминай, - рычит он, и голос его срывается на хрип. - Вспоминай, сука! Подвал! Проволока! Как ты мне в лицо плевала! Вспоминай! - Его переключило не туда.
Она вскрикивает - от боли, от неожиданности. Смотрит на него расширенными глазами, и на секунду ему кажется... кажется, что там, в глубине, что-то мелькнуло. Страх? Ненависть? Что угодно, только не эта пустота.
- Вер, пожалуйста.. Пожалуйста.. Я схожу с ума, я не могу больше так.. Я весь город разнесу.. Я всё для тебя.. Хочешь, все ювелирки города - к твоим ногам, всё, что хочешь, Вер.. Вер..
Но искра гаснет. Она смотрит на него, как на чужого. Как на опасного, безумного человека, который причиняет боль просто так.
- Пусти, - говорит она тихо. - Петь, пусти. Ты делаешь мне больно.
Он отпускает. Пальцы разжимаются сами. Он смотрит на неё - на её лицо, самое прекрасное, самое любимое. И внутри него что-то умирает окончательно.
- Прости, - шепчет он. - Прости, Верунь. Я не хотел...
Вере было хорошо. Даже после того, как он приложил её о стекло. Они оба взорвались безумным цунами. Но если для него это была квинтэссенция чувств - для неё чистая физика.
Они лежат, тяжело дыша. В салоне тихо. Он гладит её волосы, прижимается лбом к её лбу. Не отпускает. Боится, что если отпустит - потеряет навсегда.
- Вернулась, - шепчет он.
- Нет, - Вера вытирает губы, чувствуя его вкус. - Мы просто трахнулись. Ничего больше.
Он замирает. Смотрит на неё, и в его серых глазах - что-то умирает. Та маленькая искра надежды, которая теплилась всё это время, гаснет. Она не вернулась. Она даже не знает, что терять.
- Ничего больше, - повторяет он, и голос его звучит чуждо, надломленно.
Она одевается, выходит из машины, поправляет одежду. Не смотрит на него.
- Вера...
- Я сказала - ничего больше, - обрывает Вера ледяным тоном. - Организм требует, мозг - нет.
Вера садится в свой Гелик. Заводит мотор. Он стоит и смотрит вслед.
Пётр стоит посреди ангара, смотрит на удаляющиеся огни её машины. Руки дрожат. Внутри - пустота. Он подносит ладони к лицу.
Мысли: «Я должен оставить её, должен перестать пытаться...»
Он думал, что если прижмёт её к стеклу - она вспомнит. Как он вспомнил в коридоре, когда смотрел на подушку с запахом сирени. Как воспоминания били пулями, одна за одной, пока он не рухнул на колени.
Она не вспомнила. Не закричала. Не посмотрела на него с той ненавистью, которая была лучше, чем пустота. Ни-че-го.
Он ударил её дважды. Второй раз - уже зная, что не поможет. Но не смог остановиться. Потому что он - Карась. Потому что он не умеет иначе. Потому что любовь для него всегда была через боль. Даже когда он ломается, он говорит на своём языке. Не умеет по-другому. Никогда не умел.
Он подходит к своей машине, смотрит на стекло - там остался след от её затылка. Проводит пальцами, чувствуя холод. Закрывает глаза.
Он помнит всё. Каждый раз, когда ломал её. Каждый раз, когда она возвращалась. Каждый раз, когда она говорила «я люблю тебя», а он смеялся, прогонял.
А теперь она не помнит. И это - самое страшное наказание.
Он бьёт кулаком по стеклу. Раз. Другой. Стекло трескается, паутина расходится по всей поверхности. Кровь течёт по костяшкам, капает на капот. Больно. Но не так, как там - в груди.
Он смотрел на паутину трещин - и видел в ней её лицо. Разбитое. Как тогда, в ванной. Как всегда, когда он пытался любить. Он не умел иначе. Только она. Но он сломал и её. И теперь стоял, смотрел на кровь на своих руках и понимал: это не её кровь. Это его. Всегда была его. Просто он не хотел видеть.
- Вернись, - шепчет он. - Пожалуйста, Верунь. Вернись.
Но ночь молчит. Только ветер гуляет по пустому ангару, разнося запах крови, табака и сирени.
---
В Гелике
На улице солнце, ветер, свобода. Вера ведёт машину, смотрит на свои руки - они дрожат. Одна. Ты всегда одна. Так надо. Так безопаснее.
- Что это было? - шепчет Вера. - Что со мной?
Она смотрела на свои руки - и видела, как они дрожат. Тело помнило. Каждое прикосновение. Каждый удар. Каждое «люблю», сказанное в темноте. Тело помнило всё. А разум - нет. И этот разрыв сводил с ума. Она не знала, кто она. Та, что отвечала ему, стонала под ним, выгибалась навстречу - или та, что смотрела пустыми глазами и не чувствовала ничего. Обе были ею. И обе ненавидели друг друга.
Ответа нет. Только стук сердца и его слова: «Я тебя любил, Вера».
- Любил, - повторяет Вера. - А я? Я любила?
Вера не знает. Но сердце знает. Сердце всегда знало. Оно колотится где-то в горле, выстукивая его имя. Пётр. Пётр. Пётр.
- Нет, - шепчет Вера, зажимая уши. - Нет, не надо. Я не хочу помнить.
Но память тела не спрашивает. Она просто есть. И она - её.
Вера жмёт на газ и уезжает. Оставляя его одного в тёмном ангаре.
---
Продолжение следует...
Тг канал - Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.