Ключи в Вишни 💔
Я не хочу, чтобы меня спрашивали.
Я хочу, чтобы меня брали.
Это не last. Это моя природа.
Эту главу я посвящаю сексу без согласия, который я выбираю.
Рукам, сжимающим горло, пока я кончаю.
Словам «моя сука», от которых внутри всё переворачивается.
И моменту, когда я перестаю сопротивляться и начинаю требовать ещё.
Это не слабость. Это мой фетиш. Моя тьма. Моё право.
---
Привет дорогой читатель🩵
Пиши комментарии, подписывайся что-бы не пропустить новые главы, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Дорогой читатель! Укрываю тебя пледом, приношу горячий шоколад и целую в носик. Накапай себе немного валерьянки) а лучше много. У меня в глазах темно если честно от этой главы. ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ ЗА РУКУ 🥺
Привет, дорогой читатель🩵
Пиши комментарии, подписывайся, чтобы не пропустить новые главы, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Дорогой читатель! Укрываю тебя пледом, приношу горячий шоколад и целую в носик. Накапай себе немного валерьянки) а лучше много. У меня в глазах темно, если честно, от этой главы. ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ ЗА РУКУ 🥺
---
Пиковая
Они подъезжают к особняку Пети, сидят в гостиной, что-то обсуждают. Вера выжата, у неё начинают закрываться глаза, и Петя, видя это, берёт её на руки, кружит и несёт на второй этаж.
Вера сидит в кресле, поджав под себя ноги, и слушает, как Петя с Апрелем обсуждают планы на завтра. Голоса звучат где-то далеко, слова сливаются в монотонный гул. Веки тяжелеют, голова клонится набок. Она борется со сном, но силы уже не те — сутки без отдыха, переживания, адреналин, любовь...
— Верунь, — голос Пети пробивается сквозь дремоту. — Ты спишь?
— М? — Вера встрепенулась, но глаза снова закрываются.
Апрель ржёт:
— Карась, глянь, наша Веруня сдаётся! Умоталась в хлам!
Петя смотрит на Веру. В его глазах — не насмешка, не злоба. Что-то другое. Тёплое. Почти нежное.
Он встаёт, подходит, и прежде чем Вера успевает что-то сказать, подхватывает её на руки. Легко, будто она пушинка.
— Петь, ты чего? — бормочет Вера, прижимаясь к нему. — Я сама...
— Отдыхай, любимая, — шепчет он.
Он кружит её по гостиной, прямо перед офигевшим Апрелем, который с открытым ртом наблюдает за этим представлением.
— Охренеть, — выдыхает Апрель. — Карась, ты чего? Романтика? При людях? Я ща расплачусь!
— Вали в свою комнату, — беззлобно бросает Петя, направляясь к лестнице. — И чтоб утром был как штык.
— Есть, командир! — Апрель отсалютовал и исчез.
Петя несёт Веру на второй этаж. Медленно, осторожно, будто боится разбудить. Вера чувствует, как бьётся его сердце под её щекой, как пахнет от него табаком, лесом, ею.
— Петь, — шепчет Вера.
— М?
— Ты самый лучший.
Он усмехается, внося её в спальню:
— Знаю. Спи давай.
Он укладывает её на кровать, стягивает ботинки, укрывает одеялом. Сам ложится рядом, притягивает к себе.
— Чтобы завтра была как огурчик, — бормочет он. — У нас война намечается.
— Ага, — соглашается Вера, уже проваливаясь в сон. — Война...
Вера засыпает в его руках. Впервые — спокойно. Впервые — без страха. Впервые — просто счастливая.
Ночь укрывает особняк тишиной. Где-то внизу Апрель досматривает сны о своих безумствах. Где-то Флора Борисовна зажимается по углам. Где-то Цыган строит козни. Где-то сын Махно...
---
Несколько часов назад, пока Вера спала, телефон Пети завибрировал. Он взял, не глядя:
— Да.
— Карась, — голос Бесо, вкрадчивый, довольный. — Привет. Спасибо за товарец. Верунь твоя щедрая баба. На полмиллиона добра отдала. Ты там это... передай ей, что я в долгу. Если что — зови.
Петя замер. Пальцы сжали трубку так, что пластик треснул.
— Какой товарец?
— А ты не знал? — Бесо рассмеялся. — Ой, Карась, извини. Думал, в курсе. Ну, бывай.
Трубка замолчала. Петя уставился в потолок, и внутри него что-то оборвалось.
Мысли Пети: «Отдала. Мой товар. Мои деньги. Чтобы я... чтобы я был под ней. Сука. СУКА!»
Пиковая дама в углу довольно улыбнулась. Она ждала этого момента.
---
Утро
Солнце лупит в глаза, но внутри Веры — холодок. Она спускается вниз, слышит голоса. Петя сидит во главе стола, но что-то не так. Он застыл, пялится в пустоту, пальцы стискивают вилку так, что металл гнётся.
— Петь? — Вера подходит ближе.
Он вздрагивает, резко разворачивается. В глазах — чернота, от которой у Веры кровь стынет.
— Подойди, — цедит он сквозь зубы.
Вера делает шаг, и он вдруг хватает её за горло. Сжимает. Не сильно, но достаточно, чтобы она поняла — он не в себе.
— Петь, — хрипит Вера. — Петь, это я, Вера.
— Вера, — повторяет он, и в голосе — столько ненависти, сколько она давно не слышала. — Ты... ты убила его. Ты убила моего отца.
— Петь... — начинает Вера, но он сжимает горло сильнее.
— Молчать!
Апрель вскакивает из-за стола:
— Карась, ты чего?! Очнись! Это Верунь! Твоя Вера!
Петя переводит бешеный взгляд на Апреля, и на секунду хватка ослабевает. Этого хватает, чтобы Вера выскользнула.
Она отступает к стене и вжимается в неё.
Петя смотрит в угол комнаты. Там, в тени, стоит она — чёрный силуэт, белое лицо, страшная улыбка. Он видит её. Всегда видит.
— Убирайся, — рычит он на пустоту. — Убирайся, сука!
— Петь, там никого нет, — тихо говорит Вера. — Это глюки.
Он резко разворачивается к ней. В глазах — ярость пополам со страхом.
— Не смей мне говорить, что там есть, а чего нет! — орёт он, хватая со стола охотничий нож. — Ты... ты с ней заодно! Вы все хотите меня сожрать!
Он замахивается, но Апрель успевает перехватить руку:
— Карась, тормози! Это Вера! Она тебя любит, и ты её.
— Любит? — Петя заливается — страшно, истерично. — Она убила моего отца! Она предавала меня! Она слила мой товар Бесо.
Нож падает на пол. Петя хватается за голову, оседает на стул. Тяжело дышит.
— Уходите, — хрипит он. — Уйдите оба. И ты, Вера, и ты... — он смотрит в угол, где стоит Пиковая дама. — Оставьте меня.
Вера делает шаг к нему, но он вскидывает руку:
— Я сказал — уйди! Или я тебя убью. Прямо сейчас.
Апрель тянет Веру к выходу:
— Пойдём, Верунь. Пусть остынет.
Они выходят. За дверью слышен его крик — глухой, страшный, звериный. Мебель летит с грохотом. Рёв нечеловеческий, но полный боли.
— Что это было? — шепчет Апрель.
— Пиковая дама, — отвечает Вера. — Она снова здесь. И она не уйдёт, пока не сведёт его с ума.
В коридоре тихо. Только её сердце колотится где-то в горле.
— Что делать будем? — спрашивает Апрель.
— Бороться, — отвечает Вера. — Как всегда.
---
После всей этой сцены у Веры холодает внутри... она понимает, что снова потеряла Петю. Снова.
Вера вжимается Апрелю в плечо и плачет безудержно, бессильно плачет.
— Апрель, я думала, всё наладилось... я думала, всё будет хорошо... — рыдает Вера. — Я только добилась, чтобы он снова полюбил меня, но снова всё рухнуло...
Апрель стоит, как вкопанный, чувствуя, как Вера утыкается мокрым лицом в его плечо. Он не знает, что делать. Обычно он шутит, ржёт, разряжает обстановку. Но сейчас — не до шуток.
— Верунь... — мнётся он, неловко обнимая её в ответ. — Ну ты чего... Ну не плачь... Он очухается, он всегда очухивается...
— Нет, Апрель! — рыдает Вера, вцепившись в его куртку. — Я думала, он вспомнит, он полюбит... А он... он снова там! С ней! С этой Пиковой сукой!
— Тише, тише, — Апрель гладит её по голове, как ребёнка. — Ну посмотри на меня, Верунь.
Вера поднимает заплаканное лицо. Тушь размазана, губы дрожат.
— Слушай сюда, — Апрель говорит серьёзно, без обычной дурашливости. — Я Карася сто лет знаю. У него эти приступы — они были, есть и будут. Пиковая дама — она, блядь, как наркотик. Приходит и уходит. Но ты... ты единственная, кто его оттуда вытаскивает. Поняла?
— А если не вытащу на этот раз? — выдыхает Вера. — Если в этот раз не вытащу?
— Вытащишь, — твёрдо говорит Апрель. — Ты же Вера. Ты сильная. Ты из ада вытаскивала его, и здесь вытащишь. А пока... пока мы делаем дела. Цыган, Флора Борисовна, Бесо — это всё подождёт. Сегодня — отдых. Завтра — война.
Он смахивает большим пальцем её слёзы, скалится:
— А Карась... Карась без тебя сдохнет. Он сам это знает. Просто признать боится. Дай ему время.
Вера шмыгает носом, вытирает лицо рукавом.
— Спасибо, Апрель.
— Заткнись, — бурчит он. — Пошли чай пить. Я там плюшки где-то спёр. Сладкое заедать горе надо.
Они идут на кухню. Апрель суетится, ставит чайник, достаёт плюшки. Вера сидит, смотрит в одну точку.
— Апрель, — вдруг говорит Вера. — А если он никогда не вернётся? Тот Петя, который любил?
Апрель застывает с чайником в руке. Молчит долго.
— Вернётся, — наконец говорит он. — Потому что ты его якорь. Без тебя он бы давно в психушке был. Или в могиле. Ты его держишь. Даже не знаешь, как сильно.
Он ставит перед ней чашку, садится напротив:
— Пей давай. И завтра решим, что с этим миром делать. А сегодня — отдых. Приказ командира.
Вера слабо улыбается. Берёт чашку.
— Ты хороший друг, Апрель.
— Знаю, — скалится он. — Лучший. Теперь пей давай, а то остынет.
Вера пьёт чай, чувствуя, как тепло разливается по телу. За окном день, солнце, шум города. А где-то там, наверху, он воет на свою Пиковую даму.
Но Вера не сдастся. Она будет бороться. Всегда.
---
Они разговаривают с Апрелем, Вера прикрывает глаза во время разговора.
— Апрель, я пойду к себе в комнату посплю.
Он вытирает её слёзы и кивает.
Вера поднимается к себе в комнату и спит.
---
Петя влетает в её комнату, стаскивает её за волосы молча и тащит в ванну.
— Пиздец тебе, Верунь, — смеётся он и не сильно, но больно ударяет её о край ванной, оставляя небольшую вмятинку наверху переносицы — это даже красиво смотрится для него.
Он заводится. Он совсем безумен.
Он слышит, как тикают часы в проёме — и почему-то ему кажется, что они отсчитывают не секунды, а то, сколько ударов ей осталось жить. Своих ударов. Он решит, когда.
Он смотрит на Веру — спросонья, растерянную, с разбитой переносицей, из которой течёт кровь, смешиваясь со слезами. И внутри него что-то щёлкает. Не переключатель в пустоту — нет. Включается что-то другое. Первобытное. Животное. Он чувствует, как кровь приливает к паху быстрее, чем он успевает подумать. Как её испуг, её боль, её беспомощность — всё это бьёт в одну точку, в самый низ живота, заставляя мышцы сжиматься в тугом, болезненном предвкушении.
Он расстёгивает ширинку, не глядя. Достаёт член. Он уже твёрдый, влажный — тело готовилось, пока он тащил её за волосы через коридор. Он сжимает основание, не торопясь, чувствуя, как пульсирует под пальцами. И смотрит на неё. Ждёт. Чтобы она увидела. Чтобы поняла — сейчас начнётся то, что она не переживёт целиком. Часть её умрёт здесь.
Сначала он входит в рот. Не спрашивая. Не готовя. Просто зажимает её голову руками — большими, жилистыми, от которых она столько раз текла и кончала, что не пересчитать, — и толкается внутрь. Глубоко. До рвотного рефлекса. Он чувствует, как её горло сжимается вокруг него, как она пытается дышать носом, но задыхается. Хрипит. Давится. И это — самый красивый звук, который он слышал сегодня. Музыка для его души в этот момент.
Она пытается оттолкнуть его, ударить — но он перехватывает её запястья одной рукой и заламывает за спину. Больно. Она кричит, мычит ему в пах, и вибрация этого крика проходит сквозь член в позвоночник, в затылок, в глаза — и он закатывает их от удовольствия.
— Так, — выдыхает он. — Так, сука. Покричи мне. Я хочу чувствовать, как ты меня боишься. Хочу видеть абсолютный страх в твоих глазах.
Он трахает её в рот, потом переворачивает и входит сзади. Даже не смазывая. Просто входит — сухо, грубо, жёстко. Она кричит. Он зажимает ей рот ладонью — не чтобы успокоить, а чтобы чувствовать, как её крик вибрирует в его ладони. Он чувствует её зубы — она пытается укусить, но он сжимает челюсть так, что они лязгают, и из губы снова течёт кровь.
— Кусаешься, стерва? — рычит он. — Это только начало, любимая. — Последнее слово было сказано так, что у Веры внутри всё похолодело.
Он насилует её — жёстко, жестоко, во все дырки. Членом, пальцами, членом с пальцами. Снова. И снова.
Он входит в неё снова, пока она ещё не пришла в себя. Пользуется тем, что тело ещё помнит судороги, — мышцы сжимаются непроизвольно, и это ощущение, будто она сама его обхватывает, будто даже без сознания хочет его, — это почти ломает его. Он замирает на секунду, прикусывает губу до крови и тихо стонет.
— Какая же ты, блядь, сладкая, — бормочет он, начиная двигаться. — Даже когда спишь. Даже когда плачешь. Даже когда ненавидишь. Всё равно моя.
И в каждом его движении — не холодная жестокость, а жаркое, всепоглощающее животное возбуждение. Когда он входит в неё, он чувствует, как её тело сжимается вокруг него — сначала сопротивление, потом податливость, и это сопротивление, эта борьба, которую она проигрывает, заводит его сильнее, чем любая покорность. Его пальцы впиваются в её бёдра, оставляя синяки, и он чувствует, как мышцы под его руками напрягаются, как она пытается вырваться, и каждый её рывок, каждый всхлип посылает электрический разряд по позвоночнику.
Он ведь не помнит, как трахал Веру в зеркальной комнате. Животное... Не простит. Никогда не простит.
Его член пульсирует внутри неё, и он чувствует, как она мокрая — от страха, от боли, от чего-то ещё, что он не хочет анализировать. Ему плевать на причину. Важен факт. Она реагирует. Её тело отвечает. И это знание — что даже сейчас, даже когда она ненавидит, её тело принадлежит ему — разжигает огонь в груди, заставляя двигаться быстрее, глубже, жёстче.
Вода осталась после того, как Вера мылась, и это было её грубой ошибкой.
Он швыряет её в ванну и несколько раз топит — высовывает и топит. Раз, два, три. Наслаждаясь её болью и беспомощностью.
Первый раз — он держит её под водой ровно столько, чтобы она начала биться. Не до потери сознания — до паники. Он считает удары её сердца под водой — чувствует, как они пульсируют у неё на шее, где его пальцы сжимают горло. Восемь ударов. Девять. Десять. Выдёргивает. Она кашляет, выплёвывает воду — она наглоталась, вода попала в лёгкие, она захлёбывается собственным страхом.
Второй раз — он держит дольше. Она уже не бьётся так сильно. Только дёргается, как рыба на крючке, и её ногти скребут по эмали ванны от беспомощности. Оставляя белые полосы. И он думает, что даже когда она уедет, даже когда он сойдёт с ума окончательно, эти царапины будут здесь. Доказательство. Что она была. Что он её имел. Что она пыталась выжить.
Третий раз — он уже не считает. Он просто наслаждается. Тем, как её тело слабеет. Тем, как он держит её за горло одной рукой, а второй — надрачивает себе, глядя на то, как она умирает. Медленно. Красиво. В его руках. Он резко выдёргивает её из воды, давая отдышаться и откашляться.
— Ты псих. Господи, какой же ты псих, — хрипит Вера, инстинктивно пытаясь выбраться.
— Живучая, — шепчет он с уважением. — Ну ничего. У нас вся ночь впереди.
И здесь — кайф. Чистый, животный, без примеси. Когда она вырывается из-под воды, хватает ртом воздух, её тело бьётся в его руках, мокрое, скользкое, живое — он чувствует, как её пульс бьётся под его пальцами, как сердце колотится где-то в груди, как мышцы спины напряжены до предела. Каждый раз, когда он зажимает её под водой, он чувствует, как её тело сначала сопротивляется, потом слабеет, потом снова бьётся в агонии — и этот ритм, эта борьба за жизнь, которую он контролирует, вызывает в нём не жалость, а дикое, нечеловеческое возбуждение.
Вода хлещет через край ванны, заливая кафельный пол. Её тело под ним выгибается, бьётся в конвульсиях, и каждое движение, каждое содрогание отзывается в его паху, в животе, в груди. Он чувствует, как его член снова твердеет, как кровь стучит в висках, как перед глазами всё плывёт от этого смешанного ощущения — её страха, её боли, её беспомощности и того, как её тело отвечает ему даже сейчас.
Вера бьётся в конвульсиях. Она не успела ничего осмыслить, что произошло, почему он снова так с ней поступает.
— Молчать, сука, — шипит он, двигая пальцами внутри. — Молчать, я сказал.
Пальцы выходят, и в ту же секунду он снова входит членом, но не останавливается — одновременно засовывает два пальца в рот, заставляя давиться, и двигается сразу везде, заполняя её целиком, без остатка.
Его пальцы в её рту чувствуют язык — горячий, влажный, живой. Она давится, слюна течёт по его пальцам, и это ощущение — её рот, её язык, её полное подчинение — бьёт прямо в низ живота, заставляя мышцы сжиматься в предвкушении. Его сводит с ума вся эта картина. Дико возбуждающе. Одновременно он входит в неё сзади — пальцы во рту, член в киске, и он двигается в противофазе: когда пальцы выходят, член входит; когда член выходит, пальцы заталкиваются глубже. Он создаёт ритм, который невозможно выдержать — ни вздохнуть, ни выдохнуть, ни закричать. Только мычать, давиться, сжиматься. И это всё посылает его куда-то, где нет мыслей, только животное первобытное обладание.
— Вкусно, Верунь? — рычит он, глядя в её слезящиеся глаза. — Чувствуешь, каково это — быть моей вещью?
Он чувствует, как его тело работает само, без контроля. Как бёдра двигаются в хаотичных рваных движениях, которые задаёт не он, а его больная катушка, что-то более древнее, чем память. Как мышцы живота, где татуировка змеи на костях, напряжены до предела, как пот стекает по спине, смешиваясь с водой. Пиковая дама на его спине перекатывается под мышцами. Он чувствует, как оргазм нарастает где-то в основании позвоночника — пульсирующий, нестерпимый, и он не хочет его останавливать. Он хочет кончить в неё, в эту суку, которая предала, которая убила, которая всё равно нужна, как воздух. А потом и её кончить.
Монстр. Даже тот Карасёв, что оплёл её ноги колючкой в подвале, не был тем, кто есть сейчас.
Вера мычит, задыхается, а он ускоряется, вбиваясь в неё с дикой, нечеловеческой силой.
— Петь... — пытается выдохнуть Вера, когда он убирает пальцы изо рта.
— Что, Верунь? — усмехается он, замедляясь, но не выходя. — Хочешь ещё? Проси.
— Петь, пожалуйста... — но он не останавливается, ему вообще похуй.
Пиковая дама шепчет ему на ухо: «Молодец. Так и надо. Ломай её».
В ванную комнату влетает Апрель. Видя, что творит Петя, отбрасывает его резко в сторону.
— Уебал с неё, сука!!! — орёт он, бьёт Петю в морду, а потом в живот так, что тот сгибается в три погибели. — Беги, Вера! Ключи от моей тачки в куртке! Я эту паскуду в чувства приведу...
Потасовка, плеск воды... наверное, он его тоже топит, как Петя топил Веру... но она не должна думать о нём вообще.
Вода продолжает хлестать через край ванны, смешиваясь с кровью, её слезами. Апрель наваливается на Петю всей массой, вжимая его в стену. Глаза горят бешенством, каким Вера у него никогда не видела.
— Ты охренел, Карась?! — орёт он, замахиваясь для нового удара. — Совсем кукухой поехал?! Это же Вера! Твоя Вера, блядь!
Петя мотает головой, пытаясь сфокусировать взгляд. В его глазах — мешанина из ярости, животного возбуждения, которое ещё не улеглось, и... растерянности? Он смотрит на свои руки, на воду, на Веру, которая быстро накидывает вещи.
Мир возвращается резко. Слишком резко.
Он чувствует холод воды, в которой стоит. Чувствует вкус крови во рту — своей или её, уже не разобрать. Чувствует, как его тело дрожит — не от слабости, от того, что только что было. И от того, что он видит сейчас. Её. В углу ванны. С разбитым лицом. В крови. В воде. В его руках.
— Вер... Верунь? — хрипит он, и голос его звучит чуждо, надломленно.
— А то кто же, — рычит Апрель, отвешивая ему ещё одну затрещину. — Очнись, сука! Она тебя любит, а ты её топишь! Пиковая, твою мать, оставь его уже! — орёт Апрель в пустоту, зная, что это Пети глюк и он не должен с ним взаимодействовать.
Петя замирает. Смотрит на Апреля, на Веру, снова на свои руки. По лицу его пробегает судорога — борьба между безумием и реальностью.
— Я... — начинает он, но Апрель не даёт договорить.
— Беги, Вера! — кричит он, не оборачиваясь. — Ключи от моей тачки в куртке! Я эту паскуду в чувства приведу!
Вера с трудом выбирается из ванны. Ноги не держат, руки дрожат, из разбитой переносицы течёт кровь, смешиваясь с водой. Но она убегает. Потому что здесь нельзя оставаться. Здесь боль и ебаное животное, которое потеряло контроль.
Сзади слышен грохот — Апрель снова набрасывается на Петю. Они барахтаются в воде, в крови, в этой бойне. Вера слышит удары, хрипы, плеск.
— Очнись, Карась! — орёт Апрель. — Это не Пиковая, это Вера! Твоя жизнь!
— Заткнись! — рычит Петя, но в его голосе уже нет той животной ярости. Только боль.
Вера вылетает в коридор, хватает с тумбочки телефон, ключи от вишнёвой «девятки» Апреля — он сам сказал: «Ключи в куртке». Она на бегу застёгивает плащ, поправляет волосы, вытирает кровь с лица рукавом. Ноги дрожат, но она идёт. Не оглядывается.
Её больная башка шепчет: останься. Он же любит. Он же не со зла. Но тело помнит. Тело кричит: беги.
Цитата автора: созависимость — такая хуйня на самом деле, что ты возвращаешься в ту комнату, где кричала «нет». Садишься и думаешь: «Я снова здесь. Я снова не могу быть собой». Выдыхает.
Сзади вдруг тишина.
Вера замирает.
— Верунь, — слышит она голос Пети. Тихий, хриплый, чужой. — Верунь, прости...
Она оборачивается.
Он стоит в дверях. Весь мокрый, в крови, с разбитой губой. Глаза — пустые, страшные, но в них уже нет того безумия. Только осознание. И ужас.
Апрель выходит следом, потирая ушибленную челюсть, но смотрит на Петю настороженно, готовый вмешаться снова.
— Я... — Петя делает шаг к Вере, но она отползает.
— Заткнись, — шепчет Вера. — Просто заткнись, ублюдок.
Слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью. Она смотрит на него и не знает — любить или ненавидеть. Жалеть или бежать. Остаться или...
— Я не контролирую, Вер...
— Ты всегда не контролируешь, Петь, — горько усмехается Вера. — И всегда просишь прощения. А потом снова. И снова.
Апрель переводит взгляд с Веры на Петю:
— Верунь, может, я его в подвал закрою? Пока не оклемается?
— Нет, Апрель. Для него нет ничего хуже, если я оставлю пустоту. Как тогда у зеркала, да, Петь? — издевательски произносит Вера, но ей больно. Очень больно.
Она вылетает из особняка.
---
Во дворе — тишина. Только ветер шумит в кронах деревьев. У вишнёвой «девятки» стоит Мэрс — он как раз собирался заводить мотор, чтобы ехать по делам. Увидев Веру, замирает.
Она — в плаще, мокрая, в крови, с разбитым лицом, с безумными глазами. Трясётся так, что зубы стучат.
— Вера... — начинает он, но она перебивает.
— В машину. За руль. Гони к Генриху, — говорит Вера и садится на пассажирское.
Мэрс смотрит на неё секунду, другую. В его глазах — шок, понимание, что-то ещё. Он не задаёт вопросов. Кивает. Садится за руль. Заводит мотор.
Вишня срывается с места.
---
Звонок Штейну
В вишне Вера трясущимися руками достаёт телефон. Пальцы не слушаются, экран прыгает перед глазами. Она набирает номер Лёвы Штейна.
— Лёва, — голос её срывается, она даже не пытается скрыть истерику. — Лёва, пожалуйста... ты должен мне помочь.
— Вера? Что случилось? — голос Штейна спокойный, выверенный, но в нём проскальзывает тревога.
— Мне нужен адрес Генриха. Гипнотизёра. Я хочу к нему. Для себя, — выдыхает Вера. — Я больше не могу. Я сама схожу с ума.
— Ты уверена? — тихо спрашивает Лёва. — Это стоит дорого.
— Мне плевать, — отрезает Вера. — Давай адрес.
— Хорошо, — Лёва помолчав, отвечает. — Я скину координаты. И позвоню ему, предупрежу.
— Спасибо, Лёва, — выдыхает Вера и сбрасывает звонок.
Через минуту приходит сообщение с адресом. Вера протягивает телефон Мэрсу:
— Вези сюда. К Генриху.
Мэрс молча кивает, меняя маршрут.
---
Вера сидит на пассажирском, дрожит, пытается прикурить, но руки не слушаются. Сигарета падает на пол. Мэрс молча протягивает ей свою, уже зажжённую. Она затягивается жадно, кашляет, но дым пробивает горло, возвращает в реальность.
— К Генриху, — повторяет Вера, глядя в окно. — Давай, Мэрс. Быстрее.
Он топит. Тапочку в пол. В зеркале заднего вида она видит его глаза — серьёзные, сосредоточенные. Он не спрашивает, что случилось. Не спрашивает, почему она в крови. Не спрашивает, где Петя.
— Вера, — говорит он тихо, когда они выезжают на трассу. — Ты как?
— Нормально, — отвечает Вера, и голос её звучит ровно, хотя всё внутри дрожит. — Вези.
Он кивает. Больше не говорит ни слова. Только жмёт на газ, увозя её всё дальше от особняка, от Пети, от этой боли.
Вера смотрит в окно. За окном — ночь, звёзды, пустая трасса. И только одна мысль стучит в голове, как пульс: пойдут ли они за ней?
Она закрывает глаза. Мэрс ведёт вишню. И она знает — что бы ни случилось дальше, назад дороги нет.
Она сказала это — и сама услышала, как пусто звучит голос. Они с ней. Но кто «они»? И кто «она» теперь? Жертва? Охотник? Сломленная женщина, которая едет к гипнотизёру, потому что не может справиться сама? Она не знала. Знала только, что назад дороги нет. И от этого было и страшно, и... свободно. Впервые — свободно.
---
А на Петю наваливаются воспоминания с такой силой, что хочется вырвать сердце из груди от боли, что упустил ту, которую любил, ломал, снова любил.
Петя стоит в коридоре, пялится на дверь, за которой скрылась Вера. Апрель рядом, тяжело дышит, не сводит с него глаз.
— Карась, — начинает он, но Петя поднимает руку.
— Не надо, — хрипит он. — Не надо, Апрель.
Он идёт в спальню. Садится на край кровати. Смотрит на подушку — там ещё остался запах сирени.
И вдруг — накрывает.
Воспоминания бьют, как пули. Подвал. Её руки в наручниках. Её крик. Как она выворачивает кисть, чтобы сбежать. Как носит её на руках, пьяную, укрывает одеялом.
Яма. Граната. Её глаза, когда она смотрит на него снизу. «Лучше сдохнуть, чем жить без тебя».
Лес. Ромашки. Её смех. «Верунь моя».
Больница. Её слёзы. «Я люблю тебя». Его смех: «Какие, нахуй, цветы?»
Подвал. Проволока. Паяльник. Её плевок ему в лицо. «Пошёл нахуй, ублюдок».
И сегодня. Её глаза, когда он топил её. Её голос: «Просто заткнись, ублюдок».
И среди этих воспоминаний — поле фиолетовых цветов. Любовь под звёздами. Её смех. Её губы. И от этого стало больнее в миллион раз — словно всё тело иглами пронзили. Он помнил. Теперь он помнил всё. И это «всё» было невыносимо.
Он хватается за голову, орёт — глухо, страшно, нечеловечески. Всаживает кулаками в стену, пока костяшки не превращаются в кровавое месиво.
— Я любил её! — орёт он в пустоту. — Я любил её, а я... я её...
Он не может договорить. Оседает на пол, обхватывает голову руками.
Пиковая дама стоит в углу. Улыбается. Но в её улыбке — что-то новое. Беспокойство? Страх? Она не знает, что он вспомнил. Она не знает, что он теперь помнит всё.
— Убирайся, — шепчет он. — Убирайся, тварь! Я теперь всё помню. Я всё вспомнил!
Она отступает. На секунду — всего на секунду — в её глазах мелькает тьма. Потом она исчезает. Растворяется в воздухе, оставляя только тишину.
Петя остаётся один. Смотрит на свои руки. На кровь. На пустоту.
— Верунь... — шепчет он. — Вернись. Пожалуйста. Пожалуйста...
---
По пути Вера нервно курит. Объясняет Мэрсу, что теперь они с ней. Без лишних вопросов.
Но вопрос лишь в том — пойдут ли они за ней?
---
Продолжение следует...
Тг канал — Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.