Юра и пацаны
Привет, дорогой читатель 🩵
Пиши комментарии, подписывайся, чтобы не пропустить новые главы, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
---
Особняк Пети. Кухня. Ночь.
На кухне накурено, на столе — несколько пустых бутылок, тарелка с нарезанным лимоном, пепельница полна окурков. За окном моросит дождь. Мася сидит, откинувшись на спинку стула, крутит в руках стакан с вискарём. Пуля рядом, уже принял, щёки горят. Мэрс у окна, водит пальцами по стеклу, выдыхая пар и рисует. Бэха в углу, молча пьёт пиво из горла.
Юра сидит на стуле, обхватив голову руками. Перед ним — полный стакан, нетронутый.
— Юр, — Пуля пододвигает ему стакан ближе. — Ты чё, пить разучился? Бери пример с нас.
Юра поднимает голову. Глаза красные, опухшие, под ними — синяки.
— Не хочу.
— Надо, — коротко бросает Мася.
— Надо? — Юра усмехается горько. — А что, если напьюсь — Саша вернётся? Если забудусь — её не будет больше в моей голове? Это не было взрывом. Это была чистая боль. Взрыв был внутри.
Тишина. Пуля отводит взгляд. Мэрс перестаёт водить пальцами по стеклу. Бэха ставит пиво на стол.
Мася смотрит на Юру долго, тяжело. Потом берёт его стакан, ставит перед собой. Наливает.
— Саша не вернётся, — говорит он ровно. — Это ты и так знаешь. А мы тут не для того, чтобы ты забыл. Мы тут для того, чтобы ты не утонул в собственной боли.
Он пододвигает стакан обратно.
— Пей, Юра. За Сашу. Чтобы помнил.
Юра смотрит вымученно на стакан. Потом на Масю. Берёт, залпом выпивает. Кашляет, но допивает.
— Как вы вообще живёте с этим? — спрашивает он глухо. — С тем, что вокруг всё... это. Трупы, кровь, предательство. Как вы не сходите с ума?
Пуля хмыкает, разливает себе ещё:
— А мы и сошли. Давно. Когда с детства в коммуналке, башка не будет здоровой, Юр.
— Пуля дело говорит, — Мэрс поворачивается от окна. — Нормальные люди так не живут. Мы — ненормальные. Жизнь нас подмяла под пули.
Юра смотрит на него:
— А я? Я тоже теперь выбрал?
— Ты нет, — доносится из угла голос Бэхи. — Тебя втянули. Саша втянула. Потом — Мася. Потом — Вера. Но ты не наш. В том плане, Юр, что мы тебя прикроем если что — всё-таки брат нашего Пети. Но ты не с нами.
Юра сжимает кулаки.
Мася наливает ему ещё.
— Наше дело — быть рядом. Хочешь — уходи. Хочешь — оставайся. Но если останешься — живи. Не для Саши — для себя. Пиши дальше свои картины, красивые они у тебя получаются, Юр. Может, галерею откроешь. Не для тебя криминал. Ты натура тонкая.
Юра смотрит на стакан. Берёт, пьёт. Теперь спокойнее, без надрыва.
— Я останусь, — говорит он. — Идти мне некуда больше. Мать изменилась.
Пуля хлопает его по плечу:
— Вот и правильно! А то сидишь тут, нюни распустил. Давай лучше расскажи, как ты там с Верой в машине? Слышал, она тебя серьгой зашивала.
Юра усмехается впервые за вечер:
— Страшно было. Кровища, боль, а она пулю вытащила. А потом серьгу из уха выдернула, разогнула... Я думал, всё пиздец.
— Она вообще много чего может. Не пустая баба.
— Ага, — Пуля подливает всем. — Карась её забыл, а она всё равно рядом. Каждый день в больницу ходила. Он её бил, унижал, а она... она молчала. И ждала. Кремень.
Юра смотрит на свои руки:
— Я не понимаю. Как можно любить того, кто тебя ломает? Как можно ждать, надеяться?
— А ты как думаешь? — Мася вдруг становится серьёзным. — Вера — она не про «можно» и «нельзя». Она про «надо». Надо быть рядом. Надо верить. Надо вытащить. Даже если саму сломают.
Пуля кивает:
— Она сильная. Таких баб редко встречаешь.
Мэрс вертит зажигалку, глядит в стакан:
— Карасю повезло. Он сам не понимает насколько.
Юра смотрит на Масю. Тот сидит, откинувшись на спинку стула, крутит стакан в руках, но не пьёт. Взгляд у него отстранённый, куда-то в себя.
— Мася, — вдруг говорит Юра. — А ты? Ты как к Вере относишься?
Повисает такая тишина, что слышно, как дождь барабанит по крыше. Пуля застывает с бутылкой в руке, стреляет взглядом с Юры на Масю. Мэрс перестаёт крутить зажигалку. Бэха медленно ставит пиво на стол.
Мася не отвечает. Смотрит в свой стакан, потом переводит взгляд на Юру. В глазах — то, что он прячет. То самое, что не показывает даже своим.
— Как к Вере? — переспрашивает он медленно. — Как к сестре. Как к командиру. Как к бабе, которая не боится лезть в перестрелку, раны зашивать. Которая каждую ночь в больницу ездила, пока он её за волосы таскал и в лицо плевал.
Пауза. Он стискивает стакан.
— Как к той, кто держит эту бригаду на себе, когда Карась в отключке. Как к той, кто может одним взглядом поставить на место любого.
Пуля выдыхает, расслабляется:
— Ну ты и завёл, Мася...
— Не перебивай, — Мася впивается взглядом в Пулю так, что он сразу замолкает. Потом снова поворачивается к Юре. — Она мне нравится, Юра. Как баба — нравится. Не как сестра, не как командир. Как женщина. Красивая, злая, опасная. Холодная, если это нужно. А у меня — всё внутри переворачивается.
Тишина становится гробовой. Пуля медленно ставит бутылку на стол, буравя Масю взглядом. Мэрс замирает с зажигалкой в руках. Бэха смотрит в пол.
Юра не знает, что сказать. Смотрит на Масю, и в глазах — смесь удивления и понимания.
— А Карась? Если узнает...
— Не узнает, — отрезает Мася. — Я молчу. И вы молчите. Вера для меня — командир. И она — его. Это я знаю. Я не лезу. Не по понятиям. Не буду лезть. Но вы спросили — я ответил.
Он встаёт, залпом допивает свой стакан, ставит на стол.
— Ладно, пацаны. Завтра работа.
Мася выходит. Пуля смотрит ему вслед, качает головой:
— Вот это я понимаю — сказал, как отрезал.
Мэрс усмехается.
— Мася — он такой. Сказал — значит, так и будет. И лезть не станет. И Вере не скажет. И Карасю — тем более.
Бэха молча поднимает пиво, чокается с воздухом, пьёт.
Юра сидит, смотрит на дверь, где скрылся Мася.
— Он её правда любит? — тихо спрашивает он.
— Любит? — Пуля чешет затылок. — Не знаю. Но нравится — это точно. Он на неё смотрит так... как Карась когда-то смотрел. Только молчит. Потому что знает — не его.
Юра кивает, наливает себе ещё. Пьёт молча. В голове каша: Саша, Вера, брат, Мася... Все эти люди, которые живут на грани, любят на грани, умирают на грани.
— А я, — говорит он вдруг. — Я могу стать таким? Как вы?
Пуля ухмыляется:
— Не хотел бы я такого. Но если надо — станешь. Мы ж рядом.
Мэрс хлопает его по плечу:
— Держись, Юра. Всё будет. Может, не сразу, но будет.
Бэха молча поднимает пиво, пододвигает к Юре. Тот берёт, чокается. Пьют.
За окном дождь всё идёт. А на кухне — тепло, дымно, по-своему уютно. И в этой компании безумцев, убийц, воров — Юра впервые за долгое время чувствует, что он не один.
Он сидел на кухне, смотрел на пустые бутылки, на окурки в пепельнице. В голове — обрывки фраз: «Ты не наш», «Ты натура тонкая», «Мы тебя прикроем». Он не знал, кто он теперь. Художник? Брат бандита? Просто сломленный парень, который потерял любимую? Всё сразу. И ничего. Он налил себе ещё, выпил. Не для того, чтобы забыть. Для того, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой пустоты внутри.
---
УТРО. КУХНЯ
Солнце только встаёт, когда Юра просыпается на диване в гостиной. Голова гудит, во рту сухо, но впервые за долгое время он проснулся без кошмаров. На кухне слышны голоса. Он встаёт, идёт туда.
Мася уже на ногах, пьёт кофе. Пуля сидит за столом, трёт лицо. Мэрс крутит кольца. Бэха молча чистит «кедр».
— О, Юра! — Пуля оживляется. — Живой? А я уж думал, ты после вчерашнего не встанешь.
— Живой, — Юра садится за стол. — Голова болит.
— Это пройдёт, — Мася ставит перед ним кружку кофе.
Юра кивает, смотрит на пацанов. На этих людей, которые стали ему почти семьёй.
— Я с вами, — говорит он. — Надо же привыкать.
Пуля ухмыляется, Мэрс кивает, Бэха молча вскидывает «кедр», как будто салютует.
---
ВЕРА СПУСКАЕТСЯ
Они с Петей не выходили из спальни почти сутки. Спали. Оба спали от усталости — наконец-то могли просто быть рядом без войны. А не то что вы там подумали 🤭
Вера просыпается от громких голосов внизу. Пацаны уже здесь. Спорили о чём-то, но стихли, когда она вошла. Она спускается по лестнице и слышит их разговор.
— Вы, блядь, что здесь развели? — её злой голос режет воздух. — Мася, сгребай своих пацанов и валите отсюда. Если ещё раз услышу, что вы Юру в криминал собрались тащить — лично пристрелю.
Бэха закидывает «кедр» на плечо, выходит первый. Мася смотрит на Веру чуть дольше, чем надо.
— Вер. Покурим?
— Да, конечно, — говорит Вера и просит Юру подождать её.
Апрель поехал с утра в город за продуктами — заботливый наш.
---
НА КРЫЛЬЦЕ
Мася протягивает Вере сигарету, прикуривает, закуривает сам. Опускается на крыльцо, проводит руками по волосам.
— Вер, я такой идиот...
Мысли Маси: «Скажи. Сейчас. Потом не сможешь».
Вера стоит, выгнув бровь, не понимая, чего ожидать. Предательства? Подставы? Хотя это она снова предала Петю — отдала Бесо его товар, чтобы закрыть долг Джина. И он ведь ещё не знает. Надеюсь, и не узнает.
Мася нервно поднимается, подходит к ней, берёт её руку в свою.
— Я не рассчитываю ни на что. Но я хочу, чтобы ты знала: ты не безразлична мне как девушка.
Вера в ступоре. Да, она видела эти взгляды, но мозг рисовал более дружеские мотивы.
— Мася, я Петю люблю. Ты классный, извини, мне не до розовых соплей.
Она сказала это — и сама услышала, как глухо звучит голос. Не гордо. Не с вызовом. Просто — факт. Как будто это было не её решение, а приговор. Она любила его. Даже когда он не помнил. Даже когда ломал. Даже когда... всё. И это «даже» было её тюрьмой. И её свободой одновременно.
Она гасит сигарету и заходит в дом. Не знает, что говорить в таких случаях.
Мысли Веры: «Жалко его. Но не могу иначе. Он заслуживает ту, кто ответит взаимностью. А я... я уже не свободна».
Мася стоит, смотрит на дверь, за которой она скрылась. В груди — тупая, ноющая боль. Не острая. Не разрывающая. Просто — тяжесть. Он знал, что так будет. Знал с самого начала. И всё равно сказал. Потому что молчать было тяжелее. Потому что она имела право знать. Даже если это ничего не меняло. Даже если теперь между ними всегда будет эта недосказанность. Он затушил сигарету, выдохнул. И пошёл к Гелику. Работать. Жить. Быть рядом. Как всегда.
---
ВОЗВРАЩЕНИЕ АПРЕЛЯ
Апрель возвращается через час с полными сумками. Видит, что на кухне только Юра и Вера.
— А где пацаны?
— Выгнала, — коротко бросает Вера.
Он усмехается:
— Правильно. А то они тут уже Юру в криминал записывают.
Вера поднимает голову:
— Ты знал?
— Знал, — он ставит сумки на стол. — Но не лез. Потому что знал: ты сама разберёшься.
Вера смотрит на него, и в глазах — благодарность.
---
ЛЁВА ШТЕЙН
Место: Кабинет Лёвы. Поздняя ночь.
На столе — ноутбук, папки с бумагами, чашка остывшего чая.
Лёва Штейн сидит в инвалидном кресле, смотрит в монитор. Карие миндалевидные глаза прикованы к экрану. Кудрявые тёмные волосы обрамляют лицо. На экране — фотографии, документы, схемы. Он прокручивает их, останавливается на одном лице. Стефан-цыган. Крупно, почти на весь экран. Его брат Ян — уже мёртвый, лежит на земле в луже крови. Рядом — Карась, с пистолетом в руке.
— Карась, — цедит Лёва себе под нос. — Хорошо ты его уделал. Красиво. Только теперь у тебя война на два фронта. Цыган и Махно. Да ещё мамаша родная. А ты ничего не помнишь.
Он закрывает фото, открывает другой файл. Там — досье на Махно. Невысокий, щуплый, глаза бешеные. Под фото — пометки: «Вернулся из тюрьмы. Связи на юге. Был в деле с Карасём, потом разругались. Вера?»
Лёва смотрит на имя «Вера» и замирает. Достаёт телефон, листает контакты. Останавливается на её имени. Смотрит долго, потом убирает телефон.
— Не сейчас, Верунь. Ты сейчас там, где надо. Ты держишь Холодова, ты держишь Карася. Ты держишь их всех. А я... я подожду.
Он откидывается в кресле, смотрит в потолок. В комнате тихо, только компьютер гудит.
— Но когда понадобишься — я рядом. Всегда. Ведь у меня свои планы.
Он закрывает ноутбук. В темноте кабинета только его профиль, освещённый уличным фонарём. И в этой темноте он скалится. Зло, хищно, по-своему.
— Война начинается, Вера. Я только посмотрю, как ты из неё выйдешь. И помогу, если надо. Но не бесплатно.
---
ХОЛОДОВ
Место: Кабинет прокурора. Ночь.
На столе — бутылка коньяка, стакан, телефон.
Роман Максимович Холодов уже неделю не спит нормально. С того самого момента, как узнал, что Карась разбился. Вера не звонит. Вообще не звонит. Не пишет. Не напоминает о себе. Молчит.
— Молчит, — выдыхает он в пустоту. — Что это значит? Папка у неё. Папка с моими грехами. Всё, что я делал, все, кого я крышевал... И она молчит. Сука.
Он наливает коньяк, выпивает залпом. Смотрит на телефон. Тот молчит.
— Если она мертва — папка всплывёт. Если жива — она меня достанет. Рано или поздно. Вопрос — когда.
Он берёт телефон, набирает номер. Длинные гудки. Потом — голос, сонный, хриплый:
— Алло?
— Комиссаренко, — Холодов шипит сквозь зубы. — Что по Карасю? Что по Вере?
— Ничего нового, Роман Максимович. Карась выписался, живёт в особняке, Веру при себе держит. Я пытался на Орлова надавить, чтобы дело возбудили по убийству Яна, но он глухой. Говорит — трупа нет, свидетелей нет, дела нет.
Холодов сжимает кулаки:
— А ты найди свидетелей! Найди труп! Я тебя держу для чего? Для того, чтобы ты мне бумажки приносил?
— Роман Максимович, — голос Комиссаренко напряжённый. — Орлов держит всё, что может. Он — начальник. Я — его подчинённый. Если я начну рыпаться — он меня вышвырнет. А тогда кто вам будет информация сливать?
Холодов выдыхает. Трёт переносицу.
— Ладно. Работай. И по Вере... если появится — сразу мне.
— Понял.
Холодов бросает телефон на стол, откидывается в кресле. Смотрит в потолок. Мысль одна, как заноза: «Где папка? Где ты, Вера? И когда ты вернёшься?»
---
ОРЛОВ
Место: Кабинет начальника УВД. Вечер.
На столе — папки, телефон.
— Комиссаренко рыпается, — докладывает зам. — Хочет дело возбудить по убийству Яна. Говорит, есть свидетели, есть фото.
Орлов усмехается:
— Какие свидетели? Кто? Где?
— Не говорит. Говорит, мы должны отработать.
Орлов встаёт, подходит к окну. Смотрит на город.
— Свидетелей нет, — говорит он спокойно. — Трупа нет. Дела нет. Так и передай Комиссаренко. Если он будет рыпаться — скажи, что я его заставлю самому лезть в яму и искать этого Яна. Может, тогда он перестанет хернёй страдать.
Зам усмехается:
— Понял, Сергей Владимирович.
Орлов поворачивается:
— И по Карасю... Он вышел. Без памяти. Но его люди на местах. Вера теперь, говорят, командует.
— Вера? — зам удивлён. — Та, что с ним?
— Она самая. Баба, которая Юру серьгой зашивала. Которая с Флорой Борисовной на равных базарит. Которая, — Орлов понижает голос, — которая держит Холодова.
Зам присвистывает:
— Ну ни хрена себе.
— Поэтому, — Орлов впивается взглядом в зама, — мы с ней дружим. А не воюем. Если что — прикрываем. Если надо — помогаем. Понял?
— Понял, Сергей Владимирович.
Орлов опускается за стол, берёт телефон. Глядит на него, думает.
— Надо бы с Верой встретиться. Пока Карась в себя не пришёл. Пока она главная. Договориться, чтобы без глупостей. Чтобы бизнес работал, бабло капало, а мы прикрывали.
Он набирает номер. Длинные гудки.
— Апрель, — говорит он в трубку. — Передай Вере, встреча нужна. На нейтральной территории. Завтра. Пусть выходит на связь.
---
МАХНО
Место: Промзона. Старый склад. Ночь.
Внутри — стол, стулья, несколько человек с «калашами». Махно сидит во главе стола, рядом — его бригадиры.
— Карась выписался, — докладывает один из бригадиров. — Без памяти. Не помнит ничего. Его баба теперь командует.
— Вера, — Махно скалится. — Та самая, что брата моего завалила. Которая от меня сбежала.
— Что делать будем? — спрашивает бригадир.
Махно поднимается, подходит к окну. Глядит в темноту.
— Ждать, — говорит он. — Карась без памяти — это хорошо. Можно воспользоваться. Только Вера эта сука может прикрыть его.
Он поворачивается:
— Я знаю, что Флора Борисовна забрала у него часть бизнеса. Знаю, что он не помнит. Это наш шанс.
— Ударить?
— Нет, — Махно мотает головой. — Сначала разведка. Узнать, кто чем дышит. Кто кого держит. А потом... потом нанесём удар. Такой, чтобы ни Карась, ни Флора Борисовна, ни Вера не поднялись.
---
Продолжение следует...
Тг канал — Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.