Просвет или глубже во тьму...?
Привет, дорогой читатель🩵
Пиши комментарии, подписывайся, чтобы не пропустить новые главы, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Перемен
Бумер останавливается у особняка. Петя выходит, открывает заднюю дверь. Смотрит на Веру — спит, свалилась на сиденье, мокрая, волосы разметались, губы приоткрыты. В его плаще.
— Подъём, — рявкает он, хватая за шкирку и вытаскивая наружу. Вера едва стоит на ногах, спросонья ничего не соображает. — Шевелись, Верунь. Или хочешь, чтоб я тебя тут бросил?
Вера мотает головой, пытаясь прийти в себя. Он тащит её в особняк, волоча за собой.
В холле сталкиваются с сонным и немного пьяным Апрелем. Тот видит Веру — мокрую, сонную, в чужом плаще, с синяками на шее. Видит, как Петя тащит её, не глядя, грубо, безжалостно.
— Карась... — начинает Апрель, но Петя обрывает взглядом.
— Свои псы не лезь, — цедит он, проходя мимо.
Апрель стискивает кулаки, но молчит. Только смотрит на Веру, и в этом взгляде — обещание. Обещание быть рядом, когда понадобится.
Петя вволакивает её в спальню, впечатывает в кровать.
— Спи, — бросает он.
Он выходит, даже не обернувшись. Дверь захлопывается.
Вера снова закрывает глаза от усталости. Она дома. С ним. И уже не важно, что он может снова сделать с ней. Лишь бы с ним.
(🩵Да, да у автора было такое 🤭🩵)
А где-то в доме Джин молится на Веру. Флора Борисовна строит планы. Махно снова точит ножи.
---
Вера лежит в темноте, прислушиваясь к голосам, доносящимся снизу. Апрель не умеет говорить тихо, когда злится. А Петя не умеет слушать, когда ему говорят правду.
— Петь, я всё понимаю, — голос Апреля срывается на хрип, — тебе совсем крышу сорвало, но так нельзя! Ты убьёшь её! Посмотри на неё — она сломлена, истощена, ноги в порезах! Она ж не железная! Я надеюсь, она мокрая сегодня вся была из-за дождя на улице.
В его глазах столько злости, столько волнения за Веру.
Пауза. Тишина. Потом голос Пети — ледяной, ровный, страшный.
— Блядь, Апрель, не лезь. Это моя игрушка. Что хочу, то и делаю.
— Игрушка?! — Апрель срывается на крик. — Ты охренел?! Она не игрушка! Она...
Дальше звук борьбы, глухой удар, сломанная мебель, и Вера слышит, как Апрель вдавливает Петю в стену так, что, наверное, штукатурка сыплется. Но проснуться не может — состояние пограничное.
— ТЫ ЛЮБИЛ ЕЁ!!! — орёт Апрель на весь особняк, не выдерживая больше ни секунды. Звук удара кулаком. — Ты, блядь, любил её! Цветы дарил! Спасал! Говорил, что жить без неё не можешь! А теперь — игрушка?!
Тишина.
— Чего? — голос Пети звучит растерянно. Впервые — растерянно. — Любил? Кого? Эту мокрушницу ёбаную?
— Её, — выдыхает Апрель. — Веру. Ты её любил больше жизни. А она тебя. И вы друг без друга не могли, надышаться друг другом не могли. Вы, блядь, в яме трахались, когда Флора Борисовна у тебя отжала твоё СТО и там по мелочи. А ты сейчас... ты её ломаешь. А она терпит. Потому что любит. Даже такую мразь, как ты сейчас.
Секунда. Две. Три.
Петя отбрасывает Апреля — Вера слышит глухой удар о стену.
— Пошли напьёмся лучше, — вдруг устало говорит он. — Завтра долгий день. А суки... — пауза, — суки это просто суки. Пошли.
Апрель выдыхает рвано. Вытирает кровь с разбитого лица. — Пошли, — сквозь зубы цедит он.
Шаги, удаляющиеся в сторону кухни. Звяканье стаканов. Тишина.
Мысли Пети: «Любил? Я? Эту? Цветы дарил? Бред. Не может быть. Я таких не люблю. Я ломаю. Уничтожаю. Я...»
Он смотрит на стакан в своей руке. Водка мутная, тягучая. Как вся эта ночь.
«Апрель не врёт. Он никогда не врал. Значит... значит, что-то было. Что-то, чего я не помню. И она... она всё это время знала. И молчала. Зачем? Почему?»
Он делает большой глоток, жжёт горло. Рядом Апрель молчит, уставившись в одну точку.
«Любит...»
Вера лежит в темноте, и слёзы текут по щекам. Апрель... он единственный, кто рискнул. Кто сказал правду. Даже подставился под удар.
— Спасибо, Апрель, — шепчет она в пустоту. — Спасибо.
Где-то внизу они пьют. Молча. Тяжело.
Мысли Веры: «Он сказал правду. Апрель сказал правду. Петя молчал. Не убил, не заорал — молчал. Значит, там, внутри, что-то отозвалось. Значит, не всё потеряно. Но если я сейчас ничего не сделаю — завтра он снова станет зверем. Апрель уйдёт, братва разбежится, и я останусь одна в подвале. Нет. Не дождётся. Я сама решу свою судьбу. Пока он пьёт — я успею».
---
Вера не засыпает этой ночью.
К особняку подъезжает Джин на мотоцикле, но ребята не слышат — они пьют. Ноги саднит, но Вера привыкла ко всяким пыткам. Её и не так пытали. Она давно уже сломана. Просто те, кто пытали, делали это быстро. А он долго, методично, с искушением, наслаждением ломая её синтезами.
Охрана скучала у ворот, перекидываясь парой фраз по рации. Но заднюю стену особняка прикрывала только старая слива — раскидистая, с мощными ветвями, почти приставшая к забору. Вера знала каждую ветку. Ещё пару месяцев назад, когда всё было хорошо, они с Петей лазали туда курить, прячась от Флоры Борисовны. Сейчас это стало её путём к свободе.
Вера выбирается в окно, цепляясь за карниз, сползает по водосточной трубе, обдирая ладони и колени, которые и так уже в крови и синяках. Перебирается на дерево, замирает на секунду — сердце колотится так, что, кажется, его слышно во дворе. Внизу тихо. Охранник у задней стены сделал круг и ушёл греться в будку — ночь холодная, дождливая, а «игрушка» начальника не входит в список реальных угроз. Его задача — чужие, а не свои.
Вера сползает по стволу, падает в мокрую траву. Тишина. Только ветер свистит в ушах и где-то далеко, в особняке, пьяные голоса Пети и Апреля. Заливают горе водкой.
Джин ждал с той стороны, глушитель мотоцикла он предусмотрительно обмотал тряпкой. Тень у забора, мотоцикл урчит тихо, как огромный зверь на поводке.
— Вези меня к Бесо, — бросает Вера, беря сумку, которую припрятала не так давно, и перекидывает через плечо.
Она очень много забрала у Пети. Но будут ли ему деньги от наркотиков дороже, чем она? Посмотрим...
Джин стоит в тени, у мотоцикла. Увидев Веру, присвистывает:
— Ну ты даёшь, Верунь. Я думал, ты уже труп. Выглядишь... — он замолкает, подбирая слова. — Выглядишь так, будто по тебе танк проехал. Дважды.
— Заткнись и вези, — хрипит Вера, забираясь на заднее сиденье. Сумку прижимает к груди — тяжёлую, набитую деньгами, стволами и кое-чем из заначек Пети.
Джин газует, мотоцикл срывается с места. Ночной город проносится мимо — огни, тени, чужие жизни.
— Верунь, — кричит Джин, перекрывая ветер. — Ты уверена? Бесо — это не шутки. Он тебя сожрёт и не подавится. Особенно с таким товаром.
— А у меня есть выбор? — орёт Вера в ответ. — Сидеть и ждать, пока Карась меня в могилу загонит?
Джин молчит. Потом кивает:
— Не, выбора нет. Я тоже у него в долгах, как в шелках. Если ты не договоришься — мне хана.
— Он не помнит, — выпаливает Вера, не понимая, на руку ей это или нет.
— Приехали, — кивает он. — Здесь. Только, Верунь... я с тобой не пойду. Бесо меня не переваривает. Если увидит — сразу пристрелит за долги. Я тут подожду. Если что — свистнешь.
Вера спрыгивает, поправляет куртку. Сумку перекидывает через плечо.
— Жди, — бросает она. — Если через час не выйду — вали отсюда и забудь, что меня видел.
Джин смотрит с уважением:
— Ты смелая, Верунь. Реально смелая. Удачи.
Мысли Джина, когда она уходит: «Смелая? Нет, Вера, ты не смелая. Ты сумасшедшая. Такая же, как Карась. Вы два сапога пара. Только он это пока не понял. А она — поняла. И теперь весь город будет в огне».
---
В казино «Яр»
Вера идёт к воротам. Толкает тяжёлую створку. Заходит внутрь.
Запах дорогого алкоголя, сигарет, денег, азарта. Гул голосов, звон фишек, стук шаров по рулетке. Подпольное казино живёт своей жизнью.
Из полумрака выходит огромный детина в дорогом костюме. С зализанной причёской, с золотой цепью на шее, с кольцами, с холодными глазами убийцы. Бесо.
— Вера, — скалится он, разводя руки для объятий. — Какая гостья! А я думал, ты уже корни пустила у Карася. Что привело? Или кто? — Он замечает её вид, синяки, ссадины. — Ого. Похоже, не всё так гладко у королевы?
— Не твоё дело, — отрезает Вера, проходя внутрь. Садится за стол, кидая сумку на его стол. — У меня к тебе предложение.
Бесо садится напротив. Складывает руки на столе. Смотрит внимательно, как удав на кролика.
— Слушаю.
— Джин должен тебе много, — роняет Вера. — Я знаю. Я пришла закрыть его долг. И не только.
— Чем? — скалится Бесо. — Своим телом? Оно, конечно, красивое, но битое. Я такое не коллекционирую.
— Товаром. — Вера открывает сумку. — Здесь на полмиллиона. Кокаин, стволы, кое-что из запасов Карася. Бери. Джин свободен.
Бесо запускает взгляд в сумку. Присвистывает:
— Ни хрена себе... Верунь, да ты ограбила своего хозяина?
— Я себе сама хозяйка, — скалится Вера. — Подо мной теперь парни Карасёвские, Джин.
Конечно, про то, что у неё прокурор сидит на коротком поводке, она не сказала. Это её личный козырь против всех.
Бесо смотрит долго. Потом разражается хохотом:
— Ах ты ж сука! — заливается он. — Ну, Вера, уважаю! С такими, как ты, приятно иметь дело.
Он закрывает сумку, кивает своим. Те уносят товар.
— Долг Джина закрыт, — кивает Бесо. — А ты... ты, Вера, теперь мой должник. Но не деньгами. Услугой.
— Какой?
— Пока не знаю, — усмехается он. — Но когда понадобишься — я позвоню. И ты придёшь. Договорились?
Вера смотрит на него. Холодно. Спокойно.
— Договорились, — отвечает она. — Но если что-то против Карася — я тебя в расход сразу.
Бесо щурится, потом кивает:
— Боевая ты баба, Вера.
Вера садится на кожаный диван.
— Бесо, дело есть. Мне нужен кабинет на сегодняшний день.
— Кабинет? — переспрашивает он, выпуская дым к потолку. — Для чего тебе, Вера?
— Для дела, — отвечает Вера, не сводя с него взгляда. — Для очень важного дела. Эпичности хочу.
Она закуривает сигарету.
Бесо усмехается, переводит взгляд на Джина, который стоит у двери, как нашкодивший пёс:
— Джин, а ты, я смотрю, уже переобулся в воздухе. От Флоры Борисовны к Вере. Быстро ты, однако.
Джин пожимает плечами, но молчит. Вера чувствует — он её. Теперь точно её. Скорее всего.
— Бесо, — Вера подаётся вперёд, — я тебя не просто так сюда приплела. У меня есть информация. Очень ценная.
— Какая? — щурится он.
— Бесо, через три дня на твоё казино будет налёт. Комиссаренко получил приказ — накрыть тебя с поличным. Игровые столы, наркота, стволы — всё, что есть. Если я не вмешаюсь — твоё казино закроют, а ты сядешь. Ещё Махно вернулся. А война с Махно никому не нужна. Особенно тебе. У тебя тут бизнес, казино, поставки... Махно придёт — всё отожмёт, говорят, он конкретных ребят собрал.
Мысли Веры: «Мне не выгодно говорить, что от Холодова».
Бесо молчит. Обдумывает.
— И что ты предлагаешь?
— А ничего, — пожимает Вера плечом. — Я скажу кому надо, чтобы налёт отменили. Взамен — кабинет и что я здесь была. Сейчас звонишь Масе и уёбываешь отсюда на хер.
Она затягивается и выдыхает дым.
Мысли Веры: «Как же я долго ждала этого».
Бесо смотрит долго. Потом вдруг разражается хохотом:
— Ах ты ж сука! — заливается он, хлопая себя по колену. — Ты, Вера, или гений, или сумасшедшая. Ладно, — он машет рукой, — кабинет твой. — И, Джин, — окликает он, — звони Карасю. Скажи, Бесо ждёт. Перетереть хочет.
Джин косится на Веру. Она кивает.
— Звони, — бросает Вера. — Скажи, что сюрприз будет. Что-то про Веру. Он примчится.
Джин достаёт телефон, набирает. Через минуту говорит в трубку:
— Карась, это Джин. Бесо просит подъехать в казино. Говорит, дело есть.
Он сбрасывает, смотрит на Веру:
— Едет. Злой как чёрт. Тебя потерял. Сказал, что если ты там — положит всех.
— Пусть едет, — усмехается Вера. — Я его жду.
Она закидывает ногу на ногу. Достаёт нож, начинает крутить в пальцах. Наливает коньяк из шкафчика Бесо.
— Джин, — окликает она, — впусти его, когда приедет. И чтоб никто не мешал. Это мой разговор.
Джин кивает, закрывает дверь.
Вера остаётся одна. Ждёт. Нервно гладит лезвие ножа. Сердце колотится, но она не показывает.
---
Встреча
Через полчаса слышен гул мотора, шаги, голоса. Дверь распахивается.
На пороге — Петя. Злой, запыхавшийся, в чёрном плаще, с бешеными глазами. Увидев Веру в кресле, замирает.
— Это блядь что??? — рычит он.
Недоумение на его лице надо было видеть, но как же он сейчас охуеет от информации.
— Тебя жду, Петь, — отвечает Вера спокойно. — Заходи. Поговорим.
Он медленно заходит. Дверь за ним закрывается.
Они одни. Нож в её руках. Он — напротив.
— О чём говорить? — усмехается он, но в глазах — тревога.
— О нас, — отвечает Вера. — О том, что было. И о том, что будет.
Она поднимается. Подходит к нему. Медленно. Опасно.
— Помнишь, Петь? — выдыхает она. — Помнишь, как любил?
Он смотрит в глаза. И что-то в них... меняется. На секунду. На миг.
А потом тьма возвращается.
— Не помню, — цедит он. — И знать не хочу.
— Узнаешь, — обещает Вера. — Сегодня узнаешь.
Она заносит нож...
Петя застывает на пороге, как вкопанный. Его глаза мечутся по кабинету.
— Где Бесо? — рычит он, игнорируя её слова.
— Нет тут Бесо, Петь, — скалится Вера, затягиваясь сигаретой. Дым плывёт к потолку, смешиваясь с тусклым светом ламп. — Есть человек, который твоё ОПГ держит. Волчья стая, мать их. Всех под себя подмял. Скажешь слово поперёк — разорвут.
Из динамиков доносится странная, тягучая мелодия. Атмосфера сгущается до предела.
— Кто??? — с неверием спрашивает он. — Звучит как какой-то бред. Все при нём, никто не ушёл ни к Флоре Борисовне, ни к Махно, ни к другим авторитетам города.
В глазах мелькает что-то такое, когда складывается пазл, но вымолвить это он не может.
Вера подносит нож к его горлу.
— Не ожидал, да, Карасёв? — усмехается она, выпуская дым ему в лицо. — Думал, я так и буду подстилкой? Думал, сломаешь меня?
Он не двигается — только буравит взглядом, бешеным, злым, но в нём уже проскальзывает что-то ещё. Уважение? Страх? Желание? Всё вместе.
— Теперь ты, Петь, подо мной будешь, — шепчет она ему на ухо. — Будешь делать, что я скажу. Трахать, когда я захочу. Убивать, кого укажу. Захочу — очередь выпустишь в Апреля, в Жигалинских.
Конечно, это только её игра. Просто её катушка с ним полетела напрочь.
— Ты... — начинает он, но Вера прикладывает палец к его губам.
— Тсс, — цедит она. — Не рыпайся, Карась. Я долго этого ждала. Очень долго. И теперь хочу насладиться, как мясом с кровью.
Она наносит ему тонкий порез.
Музыка всё играет. А они стоят друг напротив друга — два зверя, которые наконец-то поменялись местами.
— Что скажешь, Петь? — скалится Вера. — Будешь кусаться?
Он молчит. Смотрит. Дышит тяжело. И она видит — он на грани. Сорвётся сейчас — и тогда всё. Кровь, смерть, конец. Впрочем, как она любит. Как они любят.
Но она знает его. Она знает, как играть.
---
Срыв
Петя вцепляется Вере в горло, выбивает нож и впечатывает в стену.
— Ты, сука, что сделала?! — орёт он, сжимая пальцы на её горле. — Братков моих забрала! Апреля забрала! Пока я там в реанимации валялся?!
Он всаживает кулаком в зеркало, разбивая руку, но ему не больно — он полон ярости.
— Да, Петь! — заливается Вера, выплёвывая слова ему в лицо. — А что ты хотел?! Чтобы ты меня насиловал, а я была безвольной тряпкой, с которой ты можешь жестоко обращаться как хочешь?!
Даёт ему пощёчину.
Она пытается его оттолкнуть, но он сгребает её, сжимает так сильно, как только может. Без слов. Без объяснений. Сажает на стол, вдавливаясь между её ног, и целует — жадно, зло, с той самой дикой страстью, от которой у неё всегда подкашиваются ноги.
Вера поддаётся навстречу. Потому что не может иначе. Потому что они — два больных ублюдка, которые друг без друга не могут. Потому что даже в этой войне, даже в этой ненависти — они есть друг у друга.
Он быстро стягивает с неё плащ, запускает руки под кофту, сжимая грудь.
Вера вскрикивает, впиваясь ногтями в его спину, прижимаясь к нему всем телом.
Стол ходит ходуном. Где-то в казино играет музыка. Джин стоит за дверью и, наверное, молится, чтобы они не поубивали друг друга. А они — просто есть. Просто любят. По-своему, безумно, жестоко.
Он зажимает ей рот ладонью, глуша стоны, и двигается быстрее, жёстче. Второй рукой сжимает её бёдра, вдавливая в край стола.
— Помнишь, Верунь? — хрипит он. — Помнишь, как я тебя проволокой? Как паяльником? Как винтовкой? — Он входит глубже, до боли, до крика. — Ты тогда текла, сука. Сейчас тоже течёшь. Я чувствую.
Выдыхает на ухо. Ведёт языком по её шее.
Вера не отвечает. Только стонет, впиваясь ногтями в его плечи, выгибаясь навстречу. Потому что это правда. Потому что каждое воспоминание о его жестокости отзывается в ней жаром.
Он замирает на секунду. Смотрит в глаза. И в его взгляде — что-то меняется. Не ненависть. Не злоба. Что-то тёплое, настоящее, прорывающееся сквозь тьму.
— Сука, — шепчет он, целуя. — Моя ты сука. — Рука в волосы.
Он кончает, сжимая её одной рукой о стол. Следом разряжается она.
— Петь... Я люблю тебя... Я знаю, что ты не помнишь, но я люблю тебя... — Выдыхает она, обнимая его. Он не отталкивает.
— Что дальше? — шепчет он, впервые глядя растерянно.
— Не знаю, — честно отвечает Вера. — Решим. Вместе.
Он усмехается. Злобно.
— Вместе, значит, — повторяет он. — Ладно, Верунь. Посмотрим, что из этого выйдет.
Он помогает ей слезть со стола, поправляет одежду. Глядит на разбитое зеркало, на свою окровавленную руку.
— Обработаешь?
— Да.
---
Выход
Они выходят из кабинета. Джин провожает их офигевшим взглядом. Бесо, который уже всё знает, только головой качает.
— Ну вы даёте, — бормочет он. — То грызётесь, то лижетесь... Ладно, идите уже. С меня хватит на сегодня.
Мысли Бесо: «Вот это баба... Карасю повезло. Хотя, может, и наоборот. С такой лучше дружить, чем враждовать. Она сегодня мне казино спасла. А могла бы и не спасать. Ладно, посмотрим, что будет дальше. Пока что — я у неё в долгу. Это дорогого стоит».
Куда Джин поедет — Вере всё равно. Сейчас есть только она и Карась.
---
Дорога домой
Они в бумере. Везде темно. Вера обработала его царапинки.
— Ну чё, Петь, подо мной будешь? — скалится она, облизывая губы.
Он резко бьёт по тормозам прямо посреди тёмной дороги. Бумер заносит, но он даже не смотрит — смотрит на неё. В глазах — тот самый бешеный огонь, который она так любит.
— Под тобой? — переспрашивает он, медленно, растягивая слова. — Ты, блядь, серьёзно, Верунь?
Он вдруг скалится — страшно, зло, но с той самой искрой, от которой у Веры сердце пропускает удар.
Его снова переключило...
Достаёт из бардачка ТТ. Это он, блядь, помнит, а как цветы носил — не помнит.
— Положи, ты меня не убьёшь, — прикрывает Вера глаза от усталости.
— Не убью, Верунь? — заливается он так, что ей становится страшно.
Он выволакивает её за волосы из бумера и наводит ТТ, закуривает.
— Пиздец тебе, Верунь, — цедит он.
Вера на коленях перед ним на земле, ТТ у виска.
Тишина. Только ветер в ушах. Только его дыхание. Только чёрное дуло у её виска.
— Ну, давай, — выдыхает Вера, глядя ему прямо в глаза. — Давай, Карась. Нажми. Такие уж у нас игры. Этот адреналин захлёстывает нас двоих с головой в такие моменты. Я всегда буду держать его на грани смерти, а он меня.
Рука его дрожит. Она видит эту дрожь. Видит, как сжимаются его пальцы на рукоятке, как белеют костяшки.
— Ты не сможешь, — говорит Вера тихо, спокойно, как будто они не на пустой ночной дороге, а в их спальне. — Ты никогда не сможешь. Даже когда ненавидишь. Даже когда не помнишь.
— Заткнись! — рычит он, но голос срывается.
— Я люблю тебя, Петь, — продолжает Вера. — И ты меня любил. Так, что в яму за мной прыгнул. Так, что гранату держал, пока я кончала.
— ЗАТКНИСЬ! — орёт он, приставляя ствол сильнее.
Но она не молчит. Потому что если сейчас замолчит — он выстрелит.
— Ты говорил, что лучше сдохнуть, чем жить без меня. Помнишь? Нет, не помнишь. Но тело твоё помнит. И сердце помнит. Потому что оно сейчас колотится так, что я слышу.
— НЕТ, БЛЯДЬ!!! СУКА!!! — кричит он, и в этом крике — вся его боль, вся тьма, всё отчаяние. — НЕ МОГУ Я ТЕБЯ ЗАВАЛИТЬ!!!!
ТТ падает на землю. Он стоит, тяжело дыша, глядя на свои руки, будто видит их впервые.
— Чё в тебе не так, блядь, Верунь?! — кричит, всё ещё держа её за волосы. — Я таких фраеров валил! Ты даже представить себе не можешь! Глазом, блядь, не моргнул — раз и всё. И в бетон. А тут ты такая, голубоглазая, на мою башку больную свалилась.
Он докуривает и швыряет сигарету.
— Ты, сука, ко мне в больницу приходила зачем? — злой, с ненавистью смотрит ей в глаза. — Чтобы братву под себя подмять? Чтобы место моё занять? Чтобы унизить меня при всех? ЗАЧЕМ, БЛЯДЬ?!
Мысли Веры: «Это ты ещё не знаешь, что я Бесо отдала, чтобы ещё и Джина себе загрести».
— Потому что люблю, — выдыхает Вера тихо, но так, что он слышит. — Потому что без тебя не могу. Потому что ты — моя жизнь, Петь. Даже такой — злой, без памяти, жестокий. Ты — мой. Я устала молчать. Устала.
Она сказала это — и почувствовала, как с плеч падает тяжесть. Не вся. Но часть. Та, которую она тащила с самого первого дня в подвале. Она больше не могла играть. Не могла притворяться. Если он убьёт её сейчас — пусть. Но она умрёт свободной. Сказавшей правду. Любившей. До конца.
Он замирает. Рука в её волосах дрожит.
— Любишь? — переспрашивает он, и в голосе — столько боли, сколько она никогда не слышала. — Такую мразь, как я? Который тебя насиловал, унижал, убить хотел? Любишь?
— Люблю, — отвечает Вера. — И всегда буду.
Он отпускает волосы. Отшатывается. Смотрит на свои руки, будто видит их впервые. ТТ валяется в пыли.
— Бред, — шепчет он. — Какой же бред...
А потом вдруг садится резко рядом с ней на землю. Прямо в грязь, в пыль, в эту ночь. Обхватывает голову руками.
— Я не помню, — говорит он тихо. — Не помню, как любил. Но когда ты так говоришь... у меня здесь, — он бьёт себя кулаком в грудь, — что-то рвётся. И мне больно. Так больно, как никогда не было.
Вера смотрит на него — на этого страшного, поломанного, как и она, человека, и понимает: он рядом. Он возвращается.
Не веря в то, что он сейчас сказал.
— Петь... — выдыхает она и опускается к нему на ноги. Целует его жадно, как в последний раз.
Он поднимает голову. Смотрит долго. Потом вдруг притягивает её к себе, обнимает, утыкается лицом в волосы.
— Я устал, Верунь... Я так устал...
Он выдохнул это — и сам услышал, как жалко звучит. Устал. Он, Карась, который никогда не уставал. Который мог не спать сутками, мог драться, убивать, трахать — и всё равно стоять. А сейчас — сидит на земле, в грязи, и не может подняться. Не потому что сил нет. Потому что не хочет. Потому что с ней — можно. С ней — не надо быть железным. И это пугало его больше всего, что он знал.
Вера чувствует, как он сжал зубы. И ей больно за него.
— Петь, возвращайся ко мне, пожалуйста. Я всё для тебя сделаю, слышишь?
Она перебирает его любимые локоны и прижимает к себе. Он не отстраняется.
Они сидят так в тишине. Вера не знает, сколько прошло. Они просто сидят и молчат о чём-то своём.
— Садись в машину, Вера, — выдыхает он.
Голос — уставший, хриплый, без обычной злобы. Просто уставший.
Вера молча встаёт. Колени ноют, ноги саднят, но она идёт, качаясь от усталости. Садится в бумер. Он за руль. Едут молча. Только ветер в открытое окно и шум мотора.
---
Продолжение следует...
Тг канал — Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.