главная? Демоны мои сегодня дохера выпили и сидят внутри меня тихие сытые.
Эту главу я посвящаю сверхконтролю и депривации сна.
Подъёмам в шесть утра, когда я мечтала только об одном — чтобы меня не трогали.
Бесконечной уборке, которая никогда не была достаточно чистой.
Режиму, в котором я забыла, как звучит мой собственный внутренний голос.
И состоянию полураспада, когда ты уже не спишь, но ещё не живёшь.
Это глава о том, как из меня выжимали жизнь по капле, называя это любовью.
---
Предупреждение автора:
В этой главе присутствует сцена сексуального насилия с использованием винтовки. Сцена может быть триггерной для людей с ПТСР, а также вызвать отвращение у читателей, не знакомых с жанром Дарк-роман.
Я не романтизирую насилие. Я показываю его как часть травмы, как инструмент власти, как тёмную сторону одержимости. Эта сцена не для всех. Если вы чувствуете, что она может вам навредить - пропустите её. Вы имеете на это право.
Я пишу о том, что знаю изнутри. О боли. О теле, которое предаёт. О ненависти, которая не отменяет физиологии. Это не фантазия. Это правда, о которой молчат.
Берегите себя. 🤍
Возьмите меня за руку пожалуйста в этой главе.
Валерьянка, пледик, горячий какао будут лучшими спутниками 🩶Цем в носик 😘
Если хочешь полностью погрузиться в историю включай вот это видео фоном музыкой на повторе с момента как вернется Пётр:
https://vt.tiktok.com/ZSu3fPyEY/
(Ещё тут можно посмотреть кто пишет этот флафроман😁)
Привет, дорогой читатель 🩵
Если хочешь полностью погрузиться в историю, включай вот это видео фоном музыкой на повторе с момента, как вернётся Карась:
https://vt.tiktok.com/ZSu3fPyEY/
(Ещё тут можно посмотреть, кто пишет этот флафроман😁)
Пиши комментарии, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
---
Предупреждение автора:
В этой главе присутствует сцена сексуального насилия с использованием винтовки. Сцена может быть триггерной для людей с ПТСР, а также вызвать отвращение у читателей, не знакомых с жанром Дарк-роман.
Я не романтизирую насилие. Я показываю его как часть травмы, как инструмент власти, как тёмную сторону одержимости. Эта сцена не для всех. Если вы чувствуете, что она может вам навредить — пропустите её. Вы имеете на это право.
Я пишу о том, что знаю изнутри. О боли. О теле, которое предаёт. О ненависти, которая не отменяет физиологии. Это не фантазия. Это правда, о которой молчат.
Берегите себя. 🤍
Возьмите меня за руку, пожалуйста, в этой главе.
---
Ночь опускается на город, когда Вера подъезжает к больнице. Фары выхватывают из темноты серое здание, редкие окна с приглушённым светом. Вера глушит мотор, но не выходит. Сидит, курит, смотрит на палату на третьем этаже, где горит одинокий огонёк.
Он там. Твой зверь. Который не помнит.
В голове прокручивается вчерашний день — склад, братва, признавшая Веру главной, Апрель с его безумной преданностью, Флора Борисовна, которая наверняка уже что-то замышляет. И Петя. Всегда Петя.
— Что ж ты со мной делаешь, Карась? — выдыхает Вера в темноту, стряхивая пепел. — Даже без памяти — мой. Даже злой — мой.
Вера тушит сигарету, поправляет плащ, разглядывает себя в зеркало заднего вида. Красивая. Безумно сексуальная. Глаза горят, губы красные, волосы вьются по плечам. Бандитская королева.
Выходит из бэхи, идёт к входу. Охрана знает её уже — пропускает без слов. Лифт везёт на третий этаж. Тяжёлая дверь палаты.
Вера заходит.
---
Он не спит. Лежит, уставившись в потолок. Услышав шаги, поворачивает голову. Взгляд — тяжёлый, оценивающий, собственнический. Тот самый, от которого поджилки трясутся.
— Явилась, — цедит он.
— Не кину, — бросает Вера, опускаясь на стул рядом. Закуривает. — Ты помнишь хоть что-то?
Он усмехается — криво, зло:
— Помню, что трахнуть тебя хочу, падаль. Остальное — нет.
Закуривает и скалится своей длинной улыбкой, клыками. Кот. Чеширский ебаный кот. Но какой сексуальный.
Вера смотрит на него и видит — за этой злостью, за этой грубостью, за всей его животной натурой — растерянность. Он потерян. И это страшнее любой ненависти.
— Ничего, Петь, — тихо говорит Вера. — Я подожду. Я рядом.
Он молчит долго. Потом протягивает руку, берёт её ладонь, сжимает.
— Сиди, — бросает он.
Вера выдыхает с надеждой на просвет, но...
Он дёргает её к себе — так резко, что она впечатывается грудью в его грудь. Сильный, даже после больницы, даже после всего. Глаза полыхают тем самым бешеным огнём, от которого у неё поджилки трясутся и сердце заходится в диком ритме.
— Пиздец тебе, Верунь, — цедит он, и в голосе — предвкушение.
Одним движением он переворачивается, и Вера уже под ним. Прижата к больничной койке, беспомощная, раздавленная его весом, его запахом, его властью. Он нависает — опасный, дикий, разъярённый. И даже не знает, что его братва теперь ходит под ней.
Вера проводит языком по его щеке. Медленно, хозяйски, с вызовом. Он дёргается, как от удара током — этот язык, скользящий по его коже, отзывается где-то в солнечном сплетении, сжимая внутренности в тугой узел. Пальцы сами собой впиваются в её волосы, оттягивают голову назад — резко, без жалости. Ему нравится, как её глаза сужаются от боли, как она не отводит взгляд.
— Ты как сука себя ведёшь? — шипит он, глядя в глаза. В его взгляде — тьма, злоба и что-то ещё. То, что сильнее ненависти. Он чувствует, как кровь приливает к паху от одного только её запаха — сирень, табак, что-то сладкое, что сводит с ума.
Он не ждёт ответа. Свободной рукой залезает в джинсы и вводит три пальца до упора, до боли. Вера горячая, мокрая, сжимается вокруг него, и это ощущение — как она принимает его, даже когда злится — ударяет в голову, стирая остатки контроля. Он двигает пальцами быстро, бесцеремонно, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается, как мышцы живота напрягаются от нетерпения. Стягивает джинсы одной рукой с неё, потом с себя, и входит до упора, не вынимая пальцы. Жёстко, больно. Её дыхание становится тяжёлым от того, как там всё пульсирует.
— Моя сука, — проводит носом по шее, вдыхая её запах, чувствуя, как её пульс бьётся под его губами. Это знание — что она боится, но хочет, что сердце её колотится, а тело раскрывается — наполняет его чем-то тёмным, тяжёлым, что сжимается в груди и требует продолжения. Он начинает хаотично вставлять пальцы и двигаться членом, и это ощущение... У Веры закатываются глаза от удовольствия, боли и дикого желания, чтобы он сделал с ней всё, что захочет сейчас. Здесь.
Вера стонет, впиваясь ногтями в его спину. Боль от её ногтей — острая, настоящая — только разжигает его. Глаза его округляются, когда из её губ вырывается стон. Он чувствует, как его член пульсирует внутри неё, как она сжимается вокруг него, и на секунду в голове темнеет — так сильно он хочет её.
— Тебе, блядь, нравится, что ли? — он сжимает её скулы. Его пальцы дрожат — от ярости, от желания, от того, что она не ломается. — Бойся меня, а не получай удовольствие. Бойся, сука. — Рычит он ей в губы и резко поднимает пальцы вверх. Вера вскрикивает, но он закрывает ей рот рукой.
Его ладонь влажная, горячая, он чувствует её дыхание, сбившееся, прерывистое, и это дыхание щекочет кожу, заставляет его внутренности сжиматься ещё сильнее.
— Тихо, сучка. А то вся больница слышать будет, как я тебя имею.
Облизывается — медленно, смакуя, и в этот момент чувствует, как его собственный язык пересыхает, как сердце колотится где-то в горле. Боже, как же Вера любит, когда он так злобно облизывается. Как она любит его взгляд исподлобья, когда его локоны спадают на глаза, а глаза хищно смотрят на неё...
Мысли Веры: «Я люблю тебя, Петь. Люблю больше жизни. Больше всех на свете. Я всё отдам за тебя. И всё выдержу».
Но сам он дышит тяжело, рвано, срываясь на хрип. Каждый выдох — как рык. Он чувствует, как мышцы спины напряжены до предела, как каждая клетка тела кричит о разрядке. Он хочет её. Сильно. До безумия. Даже не помня любви — телом помнит. Память мышц, память кожи, память того, как она под ним выгибается — это не стереть никакой амнезией.
— Петь... — произносит его имя со стоном.
Он застывает на секунду. Это имя, произнесённое её голосом, бьёт куда-то под рёбра, в то место, которое он считал мёртвым. Смотрит в глаза. Что-то мелькает в его взгляде — искра? тень? — но он гасит это усилием воли, чувствуя, как что-то тёплое и опасное пытается подняться из груди, и он давит это, вжимает обратно, заменяя привычной тьмой. Он кончает, вжимаясь в неё так сильно, что не вздохнуть. В этот момент он чувствует только одно: она здесь, она под ним, она его. И этого недостаточно. Недостаточно.
Они лежат, тяжело дыша. Он не отпускает. Прижимает к себе, утыкается носом в её волосы. Её запах заполняет лёгкие, успокаивает что-то внутри, и он ненавидит это чувство. Ненавидит, что ему хорошо. Ненавидит, что она нужна.
— Ненавижу тебя, — шепчет он. — Ненавижу, сука.
— Знаю, — отвечает Вера. — Я тебя тоже. — Играет она по его правилам.
И в этом «тоже» — вся их любовь, вся война, вся боль. Безумная, невозможная, дикая.
За дверью шаги — медсестра, наверное. Но им плевать. Есть только этот момент. Только он. Только она.
---
Вера выходит из больницы через час. Внутри всё горит, в голове — каша. Садится в бэху, заводит мотор. Включается магнитола.
«Дым сигарет с ментолом...»
Вера жмёт на газ, вдавливая педаль в пол. Ночь размазывается за окном, фары встречных машин — как вспышки в чужой, не её жизни. Во рту — его вкус, солёный, горький, чужой. Вера вытирает губы рукавом куртки, но это не помогает. Он везде. Внутри неё. На ней. В её голове.
— Разве может так продолжаться? — выдыхает она в пустоту салона, и голос срывается. — Разве можно любить насильника?
Ответа нет. Только Нэнси поёт про дым сигарет с ментолом.
На секунду в голове вспышка: вывернуть руль, въебаться в фуру. И всё закончится. Боль. Страх. Эта бесконечная война. Но пальцы сами сжимают руль крепче, выравнивают траекторию.
— Нельзя, — шепчет она. — Война не закончена. Я не могу сейчас лишить себя жизни и оставить Апреля, Карася, Масю, ребят.
---
Вера паркуется у особняка. Глушит мотор. Сидит минуту, две, собирая себя по кускам. Потом выходит.
Внутри — Апрель. Мечется по гостиной, на телефоне, что-то решает. Увидев Веру, застывает. Её вид говорит сам за себя.
— Верунь... — выпаливает он, подлетая. — Ты чего? Что случилось?
— Завтра Петю выпустят, — перебивает она ровно, хотя внутри всё дрожит. — Забери его из больницы. Сделай вид, что ты заправлял делами. Ребят предупреди: ни слова о том, что всё поменялось. Ему нельзя знать. Понял?
Апрель кивает, но в глазах — тревога:
— Понял, Верунь. А ты? Ты как?
— Я — никак, — отрезает Вера и идёт на кухню.
Достаёт бутылку вискаря, наливает до краёв. Глотает залпом, даже не морщась. Потом ещё. И ещё.
Апрель заходит, плюхается напротив, молчит. Просто сидит рядом, пока она напивается в хлам. Потом, когда Вера уже не соображает, подхватывает, несёт в комнату, укладывает на кровать.
— Спи, Верунь, — бормочет он, укрывая пледом. — Я посторожу. И завтра всё будет... ну, как-нибудь будет.
Вера проваливается в сон. Тяжёлый, без сновидений.
---
Утро встречает её головной болью и металлическим привкусом во рту. Вискарь не помог — только размазал реальность, сделал её ещё более невыносимой. Вера глядит на себя в зеркало: губа разбита, колени содраны, под глазами синяки. Красавица, блядь.
Отпивает ещё немного — для храбрости. Он обжигает горло, но хотя бы руки перестают трястись.
Надевает чёрный плащ, чёрную футболку, подводит чёрным глаза. Духи с сиренью. Нож лежит в привычном месте.
Мысли Веры: «Может... Нет, Вера, нет. Он не причинит тебе боли. Я знаю — в нём проснётся любовь».
Выходит к браткам.
Они уже в сборе — Мася, Жига, Пуля, Мэрс, Бэха, остальные. Глядят на неё, и в глазах — уважение пополам с тревогой. Вера сейчас выглядит как богиня войны — опасная, красивая, разбитая.
— Внимание, ребятки, — начинает Вера, и голос звучит ровно, властно, хотя внутри всё дрожит. — Сейчас Карась приедет. Апрель вас предупредил, но на всякий случай повторяю: ни слова, ни звука, ни взгляда лишнего. Никакой реакции, что вы подо мной ходите. Чтобы ни случилось — молчите.
Мася кивает:
— Поняли, Вера. Не впервой.
— Я серьёзно, — повышает Вера голос. — Даже если он начнёт меня бить, даже если убьёт — вы не вмешиваетесь. Это наши с ним разборки. Поняли?
Братва переглядывается, но кивает. Нехотя, но кивает.
В этот момент за окном доносится звук подъезжающей машины. Знакомый рык мотора — его бумер.
Сердце пропускает удар. Потом начинает колотиться где-то в горле.
Вера поправляет плащ, проводит рукой по волосам. Глядит на дверь.
---
Перед тем как выйти из больницы, Карась позвонил Апрелю и сказал, чтобы с Верой развлекались... Конечно, парни этого не сделали. Но ей пришлось сделать вид, что она прошла круги ада. У него совсем сорвало резьбу. Напрочь. Она не знает, получится ли его вернуть.
Дверь распахивается.
На пороге стоит Петя. Высокий, злой, в своём чёрном плаще. Глаза — серые, бешеные, с чёрными точками зрачков, расширенных настолько, что радужки почти не видно. Как у зверя, которого выпустили из клетки. Апрель маячит за спиной, бледный, напряжённый.
Петя обводит взглядом комнату, братву... и останавливается на Вере.
На её плаще нараспашку. На её разбитых губах. На её глазах, которые смотрят на него и не отводят взгляд.
— Верунь, — произносит он, и в голосе — столько всего, что словами не передать. — Я вернулся.
Лыбится. Так, что кровь стынет в жилах.
Тишина. Братва замерла. Апрель не дышит.
Вера делает шаг к нему. Один. Второй. Останавливается в полуметре.
— Я вижу, — отвечает она ровно. — Добро пожаловать домой, Петь.
Он смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом. А потом... потом его губы расползаются в той самой кривой, злой, безумной усмешке.
— Дома, говоришь? — переспрашивает он, делая шаг к ней. — А ты, я смотрю, уже освоилась. В моём плаще. В моём доме.
Подходит к ней и обходит, тянет руку к лицу, проводит пальцем по её разбитой губе.
— Без меня.
— Я тебя ждала, — выдыхает Вера, не отводя взгляда. Любящего взгляда. Неужели он не видит?
Он скалится ещё шире.
— Врёшь, — цедит он. — Но мне нравится.
— Апрель, в подвал её. И СВД мне принеси. У меня планы на мокрушницу.
Вера нервно сглатывает, но показывает взглядом Апрелю — не выдавать никакой реакции.
---
Дверь подвала захлопывается с тяжёлым металлическим лязгом, отрезая их от всего мира. Сверху доносится удаляющийся топот братвы — Апрель уводит всех, как и приказано. Тишина. Только тусклая лампочка под потолком и запах сырости, который Вера помнит с самой первой ночи.
Петя впечатывает её в пол. Боль пронзает разбитые колени, но она даже не вскрикивает. Только смотрит на него снизу вверх — на этого зверя в человеческом обличье, который нависает над ней.
— Я скучал, Верунь, — улыбается он. Так злобно, так жестоко, так безжалостно, что у неё кровь стынет в жилах.
Он берёт со стола наручники. Знакомые, холодные. Защёлкивает на её запястьях, заводит руки назад. Вера чувствует, как металл впивается в кожу.
Мысли Веры: «Хочешь играть, Карасёв? Будем играть. Я покажу тебе такую игру, что ты охуешь».
— Петь... — выдыхает Вера, нервно сглатывая.
— Вера, — его голос звучит почти ласково, но от этой ласки мороз по коже. — Если ты, сука, сейчас не заткнёшься, я тебя отмечу. Рукояткой ножа. А может, и лезвием. Как тебе такое?
Он крутит в руках нож, любуясь игрой света на лезвии. Вера смотрит на него и видит — он не шутит. Он действительно готов. Готов резать, калечить, ломать. Потому что для него сейчас это — любовь. Единственная форма, которую он помнит.
Вера молчит. Только смотрит. С ужасом. С обречённостью. И с чем-то ещё, что предательски просыпается внутри. Даже сейчас, даже здесь. Потому что это он.
Петя подходит к старому магнитофону в углу, врубает. Из динамиков раздаётся хриплый голос: «Есть на свете цветок алый-алый». Мелодия плывёт по подвалу, смешиваясь с запахом сырости и страха.
— Интересная обстановочка, правда, Верунь? — усмехается он, возвращаясь к ней.
Он садится на корточки напротив. Глядит в глаза. Долго. Изучающе. И вдруг его взгляд опускается ниже. На её плащ, распахнувшийся при падении. На её тело, которое предательски откликается на его близость.
Он видит. Он чувствует.
— Ах ты ж сука, — выдыхает он, и в голосе — дикое, безумное восхищение. — Ты же течёшь, Верунь. Тебя это заводит. Мой подвал, наручники, нож... Я тебя сейчас резать буду, а ты — мокрая.
Он облизывается. Медленно, хищно, как рысь перед броском.
— Ну что, мокрушница, поиграем? — выдыхает он на ухо. И резко тянет наручники вверх, так чтобы в руках проскочила боль.
В углу, в темноте, мелькает тень. Пиковая дама довольно кивает. Этот театр ей по душе.
Музыка играет, нож блестит, наручники давят на запястья. А Вера — между ужасом и возбуждением, между ненавистью и любовью. Как всегда. Как всю их жизнь.
— Поиграем, Петь, — шепчет она в ответ. — Только не убей.
Он усмехается, подходит к стене, берёт СВД. Вера смотрит на него с таким страхом в глазах, что пистолет в яме кажется... Вжимается в стену.
— Петь...
Он медленно ведёт стволом СВД по её телу — от ключицы до живота, от живота до бедра. Холодный металл скользит по коже, оставляя за собой дорожку мурашек. Вера задерживает дыхание. Он не спешит. Он наслаждается.
— Знаешь, Верунь, — голос его низкий, хриплый, почти ласковый. — Я думал об этом. В больнице. Когда лежал и не мог пошевелиться. Я думал о том, как буду тебя ломать. Детально. Смакуя.
Он резко раздвигает её ноги коленом, наваливается сверху, прижимая к полу всем телом. Вера чувствует его вес, его запах, его дыхание на своей шее. Он не спешит. Он наслаждается.
— Боишься? — шепчет он ей в ухо. — Правильно. Бойся.
Он берёт СВД и медленно, очень медленно, ведёт по внутренней стороне бедра. Холод. Потом — выше. Ещё выше. Вера задерживает дыхание, когда металл касается самого чувствительного места. Не входит. Просто касается. Дразнит.
— Смотри на меня, — командует он. Вера поднимает глаза. В его взгляде — предвкушение. Он хочет видеть её боль. Он хочет её смаковать.
Он вгоняет ствол вперёд. Резко. Глубоко. Без предупреждения.
Её тело выгибается от неожиданности и боли. Вера вскрикивает — громко, отчаянно. Он не затыкает её. Ему нравится её крик.
— Как красиво ты кричишь, Верунь, — он облизывается. — Я скучал по этому звуку.
Он работает СВД — медленно, глубоко, смакуя каждое её движение, каждый всхлип. Вера чувствует, как металл растягивает её изнутри, как холод сменяется тупой, ноющей болью, которая растекается по всему телу.
— Ты убила моего отца, — роняет он, и в голосе — не злоба, а странное, пугающее спокойствие. — Ты разрушила мою жизнь. И теперь ты платишь. Каждый день. Каждый раз, когда я захочу.
Он ускоряется. Ствол ходит внутри неё — жёстко, глубоко, безжалостно. Вера сжимает зубы, чтобы не кричать, но крик всё равно вырывается — с каждым толчком, с каждым движением холодного металла внутри её живого, горячего тела.
— Не сдерживайся, — выдыхает он ей в губы. — Я хочу слышать. Хочу знать, что ты чувствуешь. Каждую секунду.
Слёзы текут по щекам. Вера ненавидит его. Ненавидит себя за то, что не может сопротивляться, за то, что её тело беспомощно раскинуто под ним, за то, что он делает с ней всё, что захочет.
— Запомни это чувство, Вера, — он замирает на секунду, глубоко внутри, не вынимая ствола. — Запомни, как холодный металл заполняет тебя. Потому что это — я. Это — Карась. И ты — моя. Навсегда.
Он резко выдёргивает СВД. Пустота взрывается болью. Вера судорожно вдыхает воздух, сжимается, дрожит.
Он отбрасывает винтовку в сторону. Садится рядом, закуривает. Проводит пальцем по её щеке, собирая слёзы.
— Красиво, — выдыхает он. — Ты красивая, когда плачешь. Особенно когда это из-за меня.
— Слышь, Верунь... — его голос низкий, хриплый, мурашки по коже. — Ты как, оклемалась после коллектива? Мои пацаны, они ж не со зла. Они с понятием. Сказали — развлекитесь с сукой, которая Карасю жизнь испортила.
Он пускает ей в лицо дым от закуренной ранее сигареты.
— Они и развлеклись. Теперь буду я развлекаться.
Вера ровно выдыхает, не выдавая никаких эмоций.
Проводит большим пальцем по её щеке.
Вера сидит прикованная наручниками к батарее за спиной. Он наклоняется, хватает её за подбородок, сжимая пальцы. Вблизи видно, какие у него бешеные, почти прозрачные глаза, с чёрными точками зрачков, расширенными настолько, что радужки почти не видно.
— Слышишь, шлюха? Ты чё, заснула там? Я с тобой базарю!
Он бьёт её по щеке, не сильно, но хлёстко, скорее для привлечения внимания, чтобы встряхнуть.
Швыряет сигарету, встаёт и идёт к столу с ящиками.
— Сейчас я с тобой по-другому поговорю. У меня тут целый арсенал. И я, блядь, не знаю, с чего начать. Может, с пальцев? Чтобы ты больше никогда, сука, ни на кого не настучала? Или может, сразу к делу перейти?
Он резко выпрямляется, расстёгивает ремень на брюках, глядя на неё сверху вниз с непередаваемой смесью брезгливости и животного голода.
— Ты ж этого ждёшь, Верунь? Ждёшь, что Карась тебя сейчас трахнет?
Он не трогает её. Вместо этого он берёт со стола ТТ, передёргивает затвор и направляет дуло ей между ног, давит стволом на ткань её порванных джинсов. Он тяжело дышит, в глазах — абсолютное безумие.
Вера вздрагивает. Но когда ТТ касается её там, по телу прокатывает предательская волна возбуждения.
— Ну чё, дрянь? Сколько ты у меня всего отжала?
Он нависает, его лицо в нескольких сантиметрах от её, пахнет перегаром, табаком и злостью.
— Ты думаешь, я тебя прощу? Думаешь, у нас тут любовь-морковь начнётся? Ошибаешься, сука. Я тебя ненавижу. Ненавижу каждой клеткой. Ты моя. Запомни это. Не любимая, не желанная — моя. Вещь. Которую я имею право уничтожить, когда захочу и как захочу, Верунь. Сейчас я тебя трахну. Не потому что хочу тебя, а потому что имею право. Как последнюю шлюху. А потом, может, пальчиками твоими займусь или ножками... Посмотрим, как ты запоёшь.
Он резко отпускает горло, и Вера с хрипом вдыхает воздух. Петя отступает на шаг, тяжело дыша, и начинает неторопливо, с какой-то пугающей методичностью, расстёгивать рубашку. На его торсе — старые шрамы, татуировки: на плечах — две «ТТ», посередине спины — пиковая дама, под пупком — змея. Какой же он... Секс в чистом виде. В этот момент тень под потолком скалится особенно отчётливо.
Наверху у Пети оживает телефон.
Петя замирает, не оборачиваясь. Его спина напрягается, кулаки сжимаются. Он снова смотрит на неё, и в его взгляде — чистая, концентрированная ненависть, которую только что прервали. Он делает шаг к ней и шепчет, почти касаясь губами её уха.
— Сиди тут, дрянь. И молись, чтобы я, когда вернусь, захотел тебя просто трахнуть. Если пикнешь — пристрелю сразу. Не из автомата — из мелкашки, долго и больно.
Он резко разворачивается, застёгивая рубашку, натягивая брюки на ходу, и идёт к лестнице. На последней ступеньке останавливается, не оборачиваясь.
Через несколько минут он возвращается.
Когда он прислоняется к ней лицом, Вера рывком бьёт его головой по носу и губам.
Удар прилетает неожиданно. Петя чувствует сначала толчок — тупой, сокрушительный, потом хруст в переносице, и в ту же секунду рот наполняется тёплым, солёным вкусом собственной крови. Боль — острая, разрывающая — простреливает от переносицы к затылку, на секунду гасит картинку перед глазами. Он даже не понимает, что произошло, только чувствует, как кровь течёт по губам, по подбородку, капает на рубашку.
— Тварь!!!! Ещё раз так сделаешь, я тебе руки вырву и ими же оттрахаю.
— Ты меня.. Им отдал..
Всхлипывает Вера в разорванной одежде, которую сама разодрала, чтобы он понял. Зачем она это говорит и делает, она не знает. Наверно, ей нравится его вымораживать. Наверно, они больны с ним наглухо оба. А возможно, она хочет достучаться до той части души, которая не умерла в нём... Наверно...
Петя шарахается, зажимая разбитый нос ладонью. Кровь сочится сквозь пальцы, капает на белую рубашку, на плащ. Он чувствует, как кровь заливает горло, как становится трудно дышать, как каждый вдох отдаётся болью в разбитой переносице. На секунду в его глазах — абсолютное, нечеловеческое удивление. Так смотрит хищник, на которого вдруг напала мышь. А потом удивление сменяется той самой тьмой, о которой говорят шёпотом. Он чувствует, как что-то обрывается внутри — последняя ниточка, которая держала его в рамках.
— Ах ты ж сука... — голос его звучит приглушённо, сквозь зажатый нос, но в нём столько ледяного бешенства, что воздух в подвале, кажется, загустевает. — Ты... мне... нос?
Он медленно убирает руку от лица, смотрит на кровь на своих пальцах. Кровь тёплая, липкая, он чувствует её текстуру, когда сжимает и разжимает пальцы. Потом переводит взгляд на Веру и проводит ладошкой по её лицу, оставляя свою кровь. Лицо его залито красным, глаза горят безумием. Пиковая дама развалилась в кресле напротив.
Петя делает шаг к ней, не быстро, а с той пугающей медлительностью, когда человек уже не контролирует себя. Он вытирает окровавленную ладонь о её волосы, загребая их в кулак у самого затылка, и с силой притягивает её лицо к своему. Теперь они смотрят друг другу в глаза с расстояния в несколько сантиметров. Его кровь капает ей на щеку, на губы.
— Я тебя отдал им? — шипит он. — Да я тебя, блядь, только начал отдавать! Ты чё думала, сука, это всё? Это цветочки? Я тебя, дрянь, из-под земли достану, если ты сдохнешь! — Потом выебу и опять пристрелю. Но ты не сдохнешь. Я не дам. Ты будешь жить, и каждый день своей грёбаной жизни будешь жалеть, что ты вообще есть.
Он резко бросает её на пол, нависает сверху, наваливаясь всем телом. Одной рукой продолжает держать за волосы, второй — сжимает её горло. Давление такое, что Вера слышит звон в ушах. Он чувствует, как её пульс бьётся под его пальцами — быстро, испуганно, и этот ритм совпадает с его собственным, бешеным, выше всяких норм.
— Будешь ты у меня сейчас, Вера, так кричать, что Апрель услышит и обкончается там, на лестнице! Будешь?
Конечно, для него Апрель сейчас тот идиот, который отпускал сальные шутки в её сторону.
Он на мгновение замирает, вглядываясь в её лицо, в эти глаза, полные слёз, потекшей подводки и того самого ответного огня, который он так ненавидит и который его заводит. Вера злится, и это видно.
Злится, что не может сказать ему о чувствах, о том, как любишь.
— Только попробуй мне ещё раз вмазать, поняла, Верунь? Только попробуй! Я тогда паяльник возьму. Не для того, чтоб пугать — язык тебе прижгу, чтобы ты, блядь, даже пикнуть не могла, пока я тебя имею! А потом, Верунь, выебу тебя им. Нежно, — поправляет он её прядь.
Мысли Веры: «Твою мать...»
— Ублюдок!!! — кричит Вера ему. — Если бы я не была связана, падаль, я бы тебя прямо этой СВД здесь положила. — Цедит она ему сквозь зубы. — Ублюдок, как ты смеешь меня Веруней называть после того, как винтовкой меня...???
Бьёт его ногой по ноге, но разве может это принести сильную боль?
Петя перехватывает её ногу в воздухе, даже не глядя. Его пальцы сжимаются на лодыжке с такой силой, что, кажется, сейчас хрустнут кости. Он смотрит на неё сверху вниз, и в его глазах — тот самый переключатель. Только что там было что-то похожее на человеческое — и вот уже нет. Осталась только тьма. Пиковая дама за его спиной вырастает до потолка, скалится в полный рот.
— Положила бы ты меня... — он цедит слова медленно, смакуя каждый звук. — Лежишь, сука, связанная, в моём подвале, с моей кровью на лице, с моими синяками на шее, и мне угрожаешь?
Он резко дёргает её ногу на себя, разворачивая её на полу лицом вниз. Наваливается сверху, прижимая всем весом. Одной рукой заламывает её руки, скованные наручниками, вверх, другой — снова сжимает горло сзади. Он чувствует, как её тело дрожит под ним, как она пытается вырваться, и эта беспомощная ярость заводит его сильнее, чем любая покорность.
— Веруней я тебя называю, потому что хочу так! — Мне от этого слова крышу сносит. Шипит он прямо в ухо. — А пацанам я тебя отдал, чтобы ты поняла! Чтобы ты, сука, прочувствовала, что ты теперь — никто! Ты — вещь! Моя вещь! Которую я могу подарить, могу сломать, могу выкинуть! И никто — слышишь, никто! — Тебя не спасет, Вера.
Он резко отпускает её голову, переворачивает её обратно, садится сверху на бёдра. В руках у него нож — он вытащил из кармана плаща складной нож. Щелчок — и лезвие выскакивает, блеснув в тусклом свете лампочки.
— Слышь, Вер... — он замирает, сглатывает, смотрит на лезвие, потом на неё. — Скажи ещё раз, что ты меня положишь. Скажи. Я хочу это услышать. Хочу посмотреть, как у тебя глаза горят, когда ты мне это говоришь. Потому что когда они горят — ты такая красивая, сука. Такая живая. Такая злая. — А я могу сделать, чтоб была неживая.
Врёт. Конечно, Вера знает, что он врёт. Он никогда её не убьёт.
Он ведёт лезвием по её щеке, едва касаясь, оставляя тонкую белую полоску, которая тут же наливается кровью. Он чувствует, как лезвие режет кожу — сначала сопротивление, потом податливость, и кровь выступает на металле, тёплая, липкая. Это ощущение — её кровь на его ноже — отзывается где-то глубоко внутри, смешивая боль и удовольствие в один комок.
— Вот тут я тебя порежу, если ещё раз мне вмажешь. — Он водит ножом по её лицу, очерчивая скулы, подбородок, губы. — Или тут. Будешь моим личным произведением искусства. Вера в шрамах. Веруня в розочках. — Издевательски цедит он.
Вера плюёт ему в лицо. Одному из самых ебанутых авторитетов криминального мира она плюёт в лицо.
Плевок попадает ему на щеку, стекает по скуле. Он чувствует его — тёплый, влажный — и замирает. Внутри что-то щёлкает. Тот самый переключатель, который ведёт его либо к полному безумию, либо к... чему-то ещё.
Он замирает, медленно наклоняется. В подвале наступает абсолютная тишина — даже лампочка перестаёт жужжать. Пиковая дама за его спиной закрывает лицо руками, но между пальцев видно, что она улыбается. Ждёт представления.
Петя утирает лицо рукавом плаща. Медленно. Очень медленно. Он чувствует, как ткань плаща впитывает слюну, как лицо становится сухим, но внутри — там, где-то под рёбрами — всё кипит. Потом так же медленно расстёгивает плащ, сбрасывает его на пол. Подходит к ней. Опускается на корточки. Смотрит в глаза, его руки по обе стороны её головы. В его взгляде — абсолютная пустота. Та самая, которая страшнее любой ярости.
— Ты... мне... в лицо... плюнула?
Голос его звучит тихо, почти ласково. Это страшнее крика.
Он гладит её по щеке. Пальцы его дрожат — он не может это контролировать, всё тело дрожит от напряжения, от ярости, от того, что она сделала, от того, что она не ломается, от того, что она — единственная, кто может так с ним.
— Слушай сюда, дрянь. Я — Петя Карасёв. Я держу этот город. Мои люди по трупам ходят, как по булыжникам. Я мать родную ненавижу так, что сплю и вижу, как ей горло режу. А ты — мелкая, наглая шлюха — ты мне в лицо плюёшь?
Он отпускает подбородок, встаёт. Идёт к столу с инструментами. Не торопясь перебирает: плоскогубцы, свёрла, паяльник... Берёт моток колючей проволоки. Вертит в руках. Проволока холодная, острая, он чувствует, как шипы впиваются в ладони, и эта боль — настоящая, физическая — помогает ему не сорваться окончательно.
— Ты хотела меня положить, Вера? — голос его звучит задумчиво, почти мечтательно. — Положи. Попробуй. Ты же у нас крутая наёмница. Давай. Лежи со скованными руками, в подвале, без оружия, и попробуй меня положить.
Он подходит к ней с проволокой в руках. Грубо сажает её на пол. Опускается рядом, начинает аккуратно, даже нежно, наматывать колючую проволоку на её ногу. Шипы впиваются в кожу. Боль. Он чувствует, как проволока врезается в её тело, как кровь выступает на поверхности, и этот запах — её кровь, смешанная со страхом и возбуждением — ударяет в голову сильнее любого наркотика.
— Будешь дёргаться — проволока глубже войдёт. Я ж сказал, Верунь, тебе не жить. — Он продолжает наматывать, виток за витком, методично. — Я тебя, Вера, пытать буду долго. Не сегодня. Не завтра. Может, месяц. Может, год. У меня времени много.
Он закончил с одной ногой, переходит ко второй. Вера чувствует, как проволока врезается в тело, как кровь пропитывает джинсы, как боль становится невыносимой. Когда он мотает ей ноги, она смыкает зубы, морщась от боли, а он, сука, наслаждается, садист ебаный.
— Петь, мне больно... — хрипит Вера. Но терпит.
— Молчи, сука. Мне тоже было больно, когда в трубке сообщили, что бати моего нет больше, братву бизнеса. Это всё ты, Вера. Всё ты, сука. Может, расскажешь, кстати, кто его заказал?
Мотает он проволоку так, чтобы не повредить ей слишком сильно ноги, но оставить царапины.
Он заканчивает со второй ногой, опускается напротив, любуясь своей работой. Её ноги в крови, колючая проволока блестит в тусклом свете, шипы торчат во все стороны.
— Красиво, — говорит он спокойно, закуривая. — Ты красивая, когда в крови. Особенно когда это моя работа.
Он тянется к её лицу, проводит пальцем по губам, размазывая кровь, которая попала на щеку. Потом вгоняет палец ей в рот, надавливая на язык. Он чувствует, как её язык обвивается вокруг его пальца, горячий, влажный, живой, и внутри всё сжимается от этого ощущения.
— Соси. Вкусно? Это наша кровь. Моя работа. Наслаждайся.
Он держит палец у неё во рту, глядя в глаза. В его взгляде — абсолютное безумие, смешанное с чем-то, что отдалённо можно назвать нежностью, если не знать, что это за человек.
Он выдёргивает палец из её рта, ведёт языком. Встаёт, снова идёт к столу, берёт паяльник. Включает. Ждёт, когда нагреется.
— Сейчас я тебя немного поджарю. Не сильно — так, чтобы запомнила. Где-нибудь в незаметном месте. Под грудью, например. Чтобы никто не видел, а ты знала. И когда мы с тобой... ну, ты понимаешь... когда я тебя буду иметь в следующий раз — а это будет очень скоро — ты будешь чувствовать этот ожог и вспоминать, что бывает, если плевать в лицо Карасю.
Он подходит с раскалённым паяльником, опускается рядом, задирает её футболку. Водит горячим кончиком по коже, не прижигая, просто дразня. Он чувствует жар, исходящий от металла, чувствует, как её кожа покрывается мурашками от близости огня, чувствует, как она задерживает дыхание. Вера чувствует жар за секунду до касания, чувствует страх, чувствует возбуждение, которое ненавидит в себе.
— Ну что, Верунь? — выдыхает он, наклоняясь к самому уху. — Будешь ещё в меня плевать? Будешь говорить, что положишь? Или уже поняла, что твоё место — здесь, подо мной?
Он ждёт ответа. Паяльник в сантиметре от её кожи. В глазах — бездна.
Второй плевок попадает Пете точно в губы. Он замирает. Медленно ведёт языком, пробуя её слюну на вкус. И вместо того чтобы взбеситься — он улыбается. Так улыбаются только абсолютно безнадёжные психопаты, которые нашли родственную душу.
— Ах ты ж сука... — голос его звучит почти восхищённо. — Ты реально самая ебанутая тварь из всех, кого я встречал.
Он откладывает паяльник в сторону. Садится напротив неё, с интересом разглядывая. Как учёный разглядывает редкий экземпляр. Пиковая дама за его спиной сползла по стене и теперь сидит рядом, обняв колени, с таким же любопытством глядя на них двоих.
— Слышь, Вера, а ты ведь реально думаешь, что выберешься? — Он наклоняет голову, щурится. — Что перережешь всех нас? Давай-ка я тебе расклад обрисую.
Он начинает загибать пальцы.
— Первое. Ты в подвале моего особняка. Подвал бетонный, стенка метр, дверь бронированная. Кричать можно — никто не услышит, панели шумоподавляющие, я специально для таких, как ты, ставил. Второе. Ты прикована к батарее наручниками. Ключи — у меня. Третье. Ноги твои в колючке. Будешь дёргаться — серьёзно покалечишься.
Он замолкает, внимательно следя за её глазами. Видит там ту самую ненависть, смешанную с чем-то ещё. И ухмыляется.
— А мысли твои я читаю, Верунь. Не буквально, но по глазам. Ты сейчас сидишь и думаешь: «убью его, суку, перережу, сбегу». А где-то там, глубоко, в самом низу живота, у тебя теплеет. Потому что я тебя трогаю. Потому что проволока эта, боль эта — они твои. И мои. Наши общие. Ты это чувствуешь, дрянь. И тебе это нравится. Не так, как нормальным бабам нравится, а по-нашему, по-больному. По-чёрному.
Мысли Веры: «Сука, не говори о других бабах...»
Он резко хватает её за подбородок, сжимает так, что губы складываются трубочкой, и целует. Не нежно — жёстко, собственнически, прокусывая губу до крови. Он чувствует вкус её крови — сладковатый, металлический — смешанный со своим собственным, и это самый правильный вкус в мире. Потом отстраняется, вытирает рот.
— Это тебе за «падаль», — говорит он хрипло. — Я вообще люблю, когда ты ругаешься, дерёшься. У тебя глазки горят, щёчки краснеют. Прямо как тогда, когда я тебя в первый раз трахнул.
Встаёт, подходит к столу, берёт паяльник. Тот уже раскалился докрасна. Петя вертит его в руках, любуясь жаром. Он чувствует, как воздух нагревается вокруг металла, как жар обжигает пальцы даже на расстоянии.
— Значит так, Верунь. Сейчас я тебе поставлю метку. Там, где никто не увидит. Чтобы ты знала: ты — моя собственность. И не дёргайся, а то хуже будет.
Он садится рядом, задирает её футболку до самой груди. Водит пальцем по коже под грудью, ищет место. Находит — чуть ниже левой груди, там, где рёбра. Его пальцы скользят по её коже, чувствуя каждый мурашек, каждое биение пульса.
— Здесь будет красиво, — бормочет он. — Будешь в зеркало смотреться — меня вспоминать.
Он подносит паяльник к коже. Вера чувствует жар за секунду до касания. Петя смотрит ей в глаза, не отрываясь. Он ждёт её реакции. Ждёт крика, мольбы, слёз. Или — чего он хочет на самом деле — того самого тёмного огня, который горит в ней. Его собственная рука дрожит — не от слабости, от того, что этот момент для него важнее всего, что было сегодня.
— Скажи «нет», Вера, — шепчет он. — Скажи, и я не стану. Попроси по-хорошему. Унизься передо мной. Хоть раз в жизни. И я оставлю.
Он ждёт. Паяльник в миллиметре от её кожи. В подвале тихо, только жужжит лампочка да потрескивает раскалённый металл. Он чувствует, как его сердце колотится где-то в горле, как мышцы спины напряжены до предела, как всё его тело кричит от напряжения.
— Ну? — голос его дрожит от напряжения. — Будешь просить? Или так и будешь молчать, сучка гордая?
— Пошёл нахуй, ублюдок, — цедит Вера ему в лицо. За всё то время, что она провела здесь, что он сделал с ней, в ней поднялась ненависть.
Паяльник касается кожи. Шипение, запах горелого. Петя держит ровно две секунды — достаточно, чтобы ожог был болезненным, но не глубоким. Он чувствует, как её тело напрягается под ним, как она кусает губу, чтобы не закричать, как её дыхание перехватывает. Потом убирает инструмент, отбрасывает в сторону. Смотрит на её лицо, искажённое болью, на то, как она кусает губы, чтобы не закричать. В глазах его — абсолютный восторг. Он чувствует, как что-то разрывается у него в груди — не боль, не ярость, что-то другое, тёмное и огромное, что он не может назвать.
— Умница... — выдыхает он, проводя пальцем по разбитой губе. — Какая же ты умница, Верунь. Не закричала. Не заплакала. Только сжалась вся, как струна. И знаешь, что я вижу?
Одной рукой продолжает держать за волосы, другой — сжимает её горло. Давление такое, что Вера слышит звон в ушах. Он чувствует её пульс под своими пальцами — быстрый, испуганный, живой. Этот пульс — единственное, что удерживает его в реальности.
— Я вижу, как у тебя зрачки расширились. Как ты дышишь часто-часто. Как между ног у тебя всё мокрое. Ты думаешь, я не замечаю? Думаешь, я слепой? Я, блядь, каждую твою реакцию наизусть знаю. В больнице изучил.
Петя (глядя на её отражение, проводя рукой по её волосам, потом резко дёргая за них, запрокидывая голову):
— «Пошёл нахуй» она говорит. А сама течёт. Я ж чувствую, Вера. Я кожей чувствую. Ты сейчас хочешь, чтобы я тебя опять трахнул. Прямо здесь, на этом холодном полу. Хочешь, чтобы я был грубым, жёстким, чтобы делал больно. Чтобы за волосы таскал, за горло душил. Чтобы каждый толчок напоминал, что ты — моя шлюха.
Он отпускает волосы, отходит к столу. Открывает ящик, достаёт оттуда бутылку водки, отвинчивает крышку, делает несколько жадных глотков. Водка обжигает горло, разливается теплом по груди, но не гасит огонь внутри. Потом подходит к ней, наклоняется, выливает остатки водки прямо на свежий ожог.
Адская боль пронзает тело. Вера вскрикивает — первый раз за всё время — и это самый сладкий звук для Пети. Он довольно улыбается, наблюдая, как она корчится. Он чувствует, как её крик проходит сквозь него, как вибрация, как электрический разряд, который бьёт прямо в позвоночник.
— Вот теперь ты красивая, — говорит он спокойно. — Теперь живая. Когда молчишь — ты как кукла. А когда кричишь — ты настоящая. Моя настоящая.
В её глазах ненависть.
Мысли Веры: «Надо было брать нож».
Он опускается рядом, берёт её лицо в ладони, глядит в глаза. Его пальцы всё ещё дрожат — он не может это остановить. Внутри всё кипит, всё смешалось в один комок: ярость, желание, восхищение, что-то ещё, что он отказывается называть своим именем.
— Слушай, Вера. Я тебя сейчас не трону. Не потому что не хочу — хочу. Всю тебя хочу без остатка. А потому что ты должна понять одну вещь. Ты сама ко мне придешь на карачках. Сама попросишь. Рано или поздно. Потому что никто в этом мире не даст тебе того, что даю я. Никто не будет тебя так ненавидеть. Никто не будет так хотеть. Никто не будет так ломать и так собирать заново.
Он приближает своё лицо к её лицу.
— Никто так не будет трахать, Вера, как я.
Поднимается, поправляет плащ. Идёт к выходу.
— Я оставлю тебя здесь. На ночь. Подумать. — Он присаживается, проводит рукой по её ноге и смакует её кровь. Сматывает проволоку.
Вера рвано выдыхает.
— Верунь, ты так не выдыхай, я же завтра приду опять.
На пороге останавливается.
— И, Вера... Ты когда там будешь лежать и представлять, как меня убиваешь — представляй в деталях. Красочно. Я люблю, когда у тебя фантазия работает. А завтра утром я приду, и ты мне расскажешь. Всё-всё. Как ты меня ножом, как пистолетом, как я падаю, как кровь течёт. Расскажешь — может, даже поощрю.
Вере хотелось выбежать затем схватить его за руку, трести за грудки, но ноги в проволоке...
Мысли: ты же убьёшь меня...
Дверь захлопывается. Вера остаётся одна в темноте.
---
Спустя время, которое она не может измерить — минуты, часы, вечность — дверь открывается снова. Это Апрель. Он спускается по лестнице, несёт в руках одежду, воду, еду.
— Верунь... — голос его срывается, когда он видит её.
Он ставит всё на пол, подходит, садится рядом. Смотрит на её ноги в колючей проволоке, на ожог под грудью, на разбитые губы, на синяки на шее. В его глазах — ярость, которую он сдерживает из последних сил.
— Я убью его, — шипит он сквозь зубы. — Я своими руками развалю ему ебало. Я...
Он сматывает проволоку и расстёгивает наручники, перед этим прикрыв её пледом.
— Сука. Ему пизда, Вера.
— Апрель, — Вера хватает его за руку. — Не надо.
— Как это не надо?! — он взрывается, но сдерживается, потому что наверху — братва, потому что Петя может услышать. — Ты видела себя?! Ты...
Он аккуратно и сосредоточенно сматывает проволоку. Порезы не сильные, царапины, будто котёнок расцарапал, но много и они саднят.
— Животное ебаное.
— Апрель, — Вера тыкается головой ему в живот, ложась на колени. Обхватывает его, как ребёнок. — Пожалуйста... молчи... не трогай его... не надо...
Он замирает, глядя на её голову, прижатую к его животу, на её дрожащие плечи. Его руки медленно, очень медленно ложатся ей на затылок. Пальцы гладят её волосы, распутывают колтуны.
— Верунь... — голос его глухой, сдавленный. — Посмотри на себя... что он с тобой сделал... он тебя сломает...
— Не сломает, — шепчет Вера в его живот. — Я сильная. Я выдержу. Только не трогай его, Апрель... пожалуйста... если ты его тронешь — он поймёт, что я всё ещё главная... и тогда... тогда он меня убьёт... или себя...
Он молчит. Стоит, вцепившись в её волосы, давя зубы так, что желваки ходят ходуном. Гладит её по голове, успокаивая. Вера чувствует, как его тело дрожит от напряжения.
— Ладно, — выпускает он наконец. — Ладно, Верунь. Я молчу. Я ничего не скажу. Я буду ждать. Но если он...
— Не будет, — перебивает Вера. — Я справлюсь. Я справлюсь, Апрель.
— Я завтра приду. Принесу поесть. Скажу, что ты в душе, если спросит.
— Скажи, что я сплю, — Вера надевает чистую одежду, которую он принёс. — Я хочу побыть одна.
Он помогает ей устроиться на матрасе, на который заботливо положил плед, укрывает пледом сверху. Смотрит на неё, и в глазах его — столько всего, что не высказать словами. Ему плевать, что скажет Карась за заботу.
— Спи, Верунь, — шепчет он. — Я рядом. Я всегда рядом.
Он выходит. Вера остаётся одна. В подвале тихо, только лампочка жужжит да где-то далеко слышны шаги наверху.
Вера закрывает глаза. Завтра он придёт снова...
Проваливается в сон.
---
Флэшбек
Время: после выписки Пети из больницы, до того, как он бросил Веру в подвал.
Особняк. Первые дни
Петя сидит в своём кабинете. За окном — серое утро, дождь, город, который он когда-то держал за горло. Теперь город молчит. Или смеётся. Он не знает.
Перед ним на столе — бумаги. Апрель принёс. Счета, долги, списки точек. Три СТО на севере. Пара складов в промзоне. Игорный клуб «Яр». Заправка на трассе. Контрабанда — алкоголь, сигареты, «калаши», «кедры», ПМ — каналы работают, но товара меньше.
— Всё? — бросает Петя, не поднимая головы.
— Всё, — Апрель стоит у двери, мнётся. Ему хочется сказать: «Было больше». Но врач сказал — не напоминать. Вера сказала — молчать. Он молчит.
Петя поднимает голову. Буравит Апреля долгим, тяжёлым взглядом.
— Я помню, что было больше, — говорит он медленно. — Но не помню, куда делось. Ты знаешь?
Апрель сглатывает. Врал он плохо.
— Карась, я... ты в больнице был. Пока ты лежал, часть бизнеса... ну, разбежалась. Сама. Без хозяина-то. Конкуренты наехали, кто-то ушёл... В общем, не всё, что было, осталось.
— Не всё, — повторяет Петя. — Конкуренты, значит.
Он встаёт, подходит к окну. Смотрит на город, который когда-то был его. Теперь — не весь его. Пока.
— Ничего, — бросает он. — Вернём. Апрель, собирай пацанов. Сегодня поедем смотреть, что осталось.
— Добро, Карась, — кивает Апрель и выходит.
Петя остаётся один. Смотрит на свои руки. Они не дрожат. Но внутри — пустота. Он не помнит, как строил этот бизнес. Не помнит, как завоёвывал авторитет. Не помнит, кому должен, кто ему должен. Но он помнит одно: она ждёт его наверху. В его постели. В его рубашке. С его метками на шее.
Мысли Пети: «Я не помню, как потерял точки. Но я помню, как буду их возвращать. И я помню, как буду трахать её сегодня. Пусть злится. Пусть брыкается. Тем слаще будет ломать. Сука, которая заказала батю. Которая ходила ко мне в больницу — зачем? Чтобы братву под себя подмять? Теперь она узнает, что значит быть моей вещью».
Он усмехается своим мыслям. Выходит из кабинета.
---
Склад на севере. Первая проверка
Гелик Маси въезжает на территорию. Ворота открыты, но внутри — ни души. Боксы пустые, инструмент разворован, стены в граффити. Место, которое когда-то приносило деньги, теперь похоже на свалку.
Апрель за рулём вишни, косится на Петю в зеркало заднего вида.
— Карась, может, не надо? Может, сначала...
— Выходим, — обрывает Петя.
Он выходит первым. Осматривается. В углу — разбитая «Волга» на кирпичах. В воздухе пахнет бензином и запустением.
Из бытовки вываливается мужик в промасленной робе. Лет пятьдесят, лысый, с хитрыми глазами. Увидев Петю, лыбится:
— О, Карась! Живой? А я слышал, ты того... в аварию попал. Говорят, память отшибло.
— Память на месте, — голос Пети ровный, холодный. — А где мои люди? Где мастер? Где оборудование?
— Люди? — мужик усмехается. — Люди разбежались, Карась. Кто куда. Ты же в больнице валялся, а у нас тут война была. Без хозяина-то... — он разводит руками.
Петя смотрит на него. В глазах — чернота. Он не помнит этого мужика. Не помнит, свой он или чужой. Но он знает одно: сейчас нельзя показать слабость.
— Ты кто? — роняет он.
— Я? — мужик удивлён. — Так я... Вован. Я у тебя пять лет работал. Мастером. Ты меня сам ставил.
— Вован, — Петя кивает. — Хорошо. Скажи мне, Вован: ты со мной? Или против меня?
Вован молчит. Смотрит на Петю, на Апреля, на пустые боксы. Потом усмехается:
— Карась, ты, конечно, авторитет. Но у тебя сейчас ничего нет. Ни людей, ни денег, ни стволов. А у других — есть. Я с тобой, Карась, только если ты что-то можешь предложить. А так... — он пожимает плечами. — Извини.
Петя делает шаг вперёд. Медленно, как хищник. Вован инстинктивно отступает, но Петя уже рядом.
— Ты работал на меня пять лет, — голос Пети тихий, страшный. — Ты знаешь, что я делаю с теми, кто меня предаёт. Ты хочешь, чтобы я напомнил?
— Карась, я... — Вован бледнеет.
— Ты работаешь на меня, — перебивает Петя. — С сегодняшнего дня. Ты приводишь склад в порядок. Ты находишь мне людей. И ты забываешь, что здесь был разговор. Понял?
— Понял, — выдавливает Вован. — Понял, Карась. Сделаю.
Петя кивает. Разворачивается, идёт к Гелику. Апрель за ним.
В Гелике Апрель глядит на него с уважением:
— Карась, ты это... круто. А я думал, ты его прибьёшь.
— Прибью, если не сделает, что сказал, — Петя смотрит в окно. — Едем дальше.
Мысли Пети в дороге: «Верунь, наверное, уже ждёт. Сидит на кухне, злится, что я задерживаюсь. Хорошо. Пусть злится. Вечером я с ней позабавлюсь. Сначала заставлю попросить. Потом — не дам. Буду дразнить, пока не взмолится. А потом... потом возьму. Жёстко. Как она любит. Как я люблю. Пусть знает, кто здесь хозяин. Она думает, что может ходить ко мне в больницу, смотреть на меня своими глазами, играть в любовь? Нет, Верунь. Теперь ты узнаешь, что такое Карась».
---
Склад. Второй разговор
Склад в промзоне. Товар — алкоголь и сигареты, пара ящиков с «калашами» и «кедрами». Охрана — двое, оба свои. Петя вылезает из Гелика, Апрель за ним.
Внутри — грязно, накурено, ящики разбросаны. За столом сидит Купол — раньше он был бухгалтером у Пети, теперь... теперь неизвестно.
— Карась, — Купол подскакивает, нервничает. — Ты... ты как?
— Нормально, — Петя опускается напротив. — Показывай, что тут у тебя.
Купол начинает перечислять: товар, налоги, долги. Петя слушает, кивает. Но в голове — пустота. Он не помнит, сколько должно быть, кто поставлял, кому продавать.
— Купол, — обрубает он. — Ты со мной?
Купол застывает. Переводит взгляд с Пети на Апреля, на дверь.
— Карась, я... я всегда был с тобой. Ты же знаешь.
— Знаю, — Петя кивает. — Но сейчас я спрашиваю. Ты со мной? До конца?
— До конца, — выдыхает Купол.
— Тогда скажи мне правду, — Петя смотрит в глаза. — Кто из наших ушёл? Кто ждёт, когда я свалюсь?
Купол мнётся. Потом открывает ящик стола, достаёт список.
— Вот. Я записывал. На всякий случай.
Петя смотрит на лист. Имена, фамилии, клички. Некоторые он помнит. Большинство — нет.
— Хорошо, — он суёт список в карман. Тех кто ушёл — На красное.
— Работай. Я заеду на днях.
Выходит. Апрель догоняет:
— Карась, ты как? Тяжело?
— Тяжело, — признаётся Петя. — Но я справлюсь. Поехали. Ещё одна точка.
Мысли Пети в машине: «Пусть лежит и думает, что я с ней сделаю, когда вернусь. Пусть боится. Пусть хочет. Моя сука. Моя. Верунь. Ты никуда от меня теперь не денешься».
— Петь, — говорит Апрель, подбирая музыку.
— А?
— Ты если её сломаешь, потеряешь навсег...
— Смотри за дорогой, — перебивает Петя, достаёт сигарету и прикуривает.
Апрель выдыхает. Тоже закуривает.
---
Гелик ныряет в промзону. Мася паркуется у неприметного серого здания без вывесок.
— Здесь, — коротко бросает он.
Петя выходит. Оглядывается. Место глухое, идеальное для того, что здесь происходит. У входа — двое охранников. Узнают Гелик Маси, но при виде Пети напрягаются.
— Открывайте, — командует Мася.
Внутри — огромное помещение. Ряды стиральных машин — новеньких, в заводской упаковке, с логотипами «Вятка-автомат» и «Эврика». Стоят ровно, как на выставке. Пахнет пластиком, смазкой и чем-то ещё. Едва уловимым. Химическим.
Из глубины склада выходит Купол. При виде Пети он врастает в пол.
— Петя... — голос дрожит. — Ты... ты поправился? А мы уж думали...
— Думали, сдох, — перебивает Петя. — Слышал уже. Показывай, что тут у тебя.
Купол кивает, ведёт вглубь. Останавливается у одной из машин. Достаёт инструмент, откручивает заднюю панель. Внутри, вместо барабана — пустота, аккуратно выложенная полиэтиленом. А в ней — плотные пакеты с белым порошком. Кокаин. Или героин. Пете плевать. Главное — товар.
— Сколько? — спрашивает он глухо.
— В этой партии пятьдесят килограмм, — Купол нервно поправляет волосы. — Разложено по десяти машинам. Остальные пустые, для прикрытия. Груз идёт транзитом на юг, к нашим... к твоим партнёрам.
Петя молчит. Пялится на пакеты. В голове — пустота. Он не помнит этих партнёров. Не помнит, откуда товар, куда идёт, сколько стоит. Но он знает одно: это его. Это кормит его людей. Это держит его на плаву.
— Кто поставщик? — спрашивает он.
Купол мнётся. Переглядывается с Апрелем.
— Петя, это... ты сам канал держал. Через Среднюю Азию. Люди проверенные, но... без тебя они нервничают. Говорят, если хозяин не объявится — уйдут к Флоре Борисовне.
Петя чувствует, как внутри закипает ярость. Флора. Опять Флора. Мать, которая отжимает его бизнес, пока он валяется в больнице без памяти.
— Когда следующая ходка? — голос ровный, но Апрель знает этот тон. Так Карась говорит перед тем, как взорваться.
— Через две недели, — выдыхает Купол. — Если всё будет чисто.
— Будет, — отрезает Петя. — Ты работаешь на меня. Не на Флору. Не на кого-то ещё. На меня. Понял?
— Понял, Петя...
— Если узнаю, что ты хоть слово ей сказал, хоть копейку в сторону увёл, — Петя подходит вплотную, нависает, — я тебя в решето превращу. Понял? В решето.
Купол бледнеет, кивает часто-часто:
— Понял, Петя. Всё сделаю. Всё как раньше будет.
Петя разворачивается, идёт к выходу. На полпути останавливается у одной из машин. Проводит рукой по холодному металлу.
— Красивые, — говорит он вдруг. — Моей бабе бы понравились. Стирать в такой — одно удовольствие.
Апрель сзади фыркает:
— Карась, ты чё? Верунь в жизни к стиралке не подходила. Она и готовить-то не умеет, только яичницу...
— Значит, научится, — обрывает Петя. — Она теперь моя. Будет делать, что скажу. И стирать, и готовить, и ноги мне мыть, если захочу.
Он говорит это жёстко, но в голосе — что-то ещё. Что-то, чего Апрель не может разобрать. Нежность? Или надежда, что она действительно будет рядом?
В Гелике Петя долго молчит. Смотрит в окно на серый город. Потом вдруг:
— Апрель.
— А?
— Сколько мы с этого имеем? С этих машин?
Апрель мнётся. Врать не хочется, но правда — горькая.
— Карась, это... это единственное, что нас кормит. Оружейка ещё, но там мелко. А тут... одна ходка — и мы на плаву пару месяцев. Но если канал накрывается — всё. Труба.
Петя кивает. Молчит. Смотрит на свои руки.
«Значит, так. Ни людей, ни денег, ни памяти. Только стиральные машины с порошком, оружейный склад и одна заправка на трассе. Мать отжала всё остальное. А я даже не помню, как это было. Но я помню одно: я — Карасёв. Я держал этот город. И я верну всё. А Верунь... Верунь будет смотреть, как я поднимаюсь. И будет знать, кто здесь хозяин.»
Он достаёт сигарету, прикуривает. Выпускает дым в приоткрытое окно.
— Едем домой, — бросает он. — Устал.
Мася заводит мотор. Гелик выезжает из промзоны.
В Гелике Петя смотрит в окно. Думает о Вере. О том, как она спит сейчас, в его рубашке. О том, как он войдёт в спальню, разбудит её грубо, без нежности. Как заставит смотреть в глаза, когда будет трахать её. Как будет ломать, пока не услышит её крик. Снова.
Мысли Пети: «Скоро буду дома. Верунь, наверное, уже не ждёт. Злится. Ещё лучше. Злая — она красивая. Я заставлю её просить. Я заставлю её кричать. Она — моя. Вещь. Игрушка. Она думала, что может управлять мной? Что может ходить в больницу, смотреть на меня, притворяться, что любит? Нет, Верунь. Теперь ты узнаешь, что значит быть моей. Полностью. Без остатка».
Он трёт лицо, прогоняя мысли. Апрель косится, но молчит.
— Гони быстрее, — бросает Петя. — Домой хочу.
Апрель жмёт на газ. Гелик летит в ночь. Туда, где ждёт Вера. Где он сможет забыться в ней. Где сможет быть собой. Зверем. Хозяином. Карасём.
---
Продолжение следует...
Тг канал — Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.
Эта же история в новой обработке (Ориджинал) - вот ссылка » https://www.wattpad.com/story/409687528?utm_source=android&utm_medium=link&utm_content=share_writing&wp_page=create&wp_uname=BlairHalloween3