ПУЛЯ, МЭРС, МАСЯ, ЖИГА
Привет, дорогой читатель 🩵
Пиши комментарии, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше 🤍
Особняк Пети. Утро. На улице моросит дождь, серое небо давит на город. Во дворе — чёрный бумер Пети, вишнёвая «девятка» Апреля, новенький тёмно-синий шестисотый Мэрса. Пацаны проверяют стволы, перекидываются короткими фразами. В воздухе пахнет бензином, порохом и предвкушением.
Вера спускается в гараж, когда пацаны уже заканчивают подготовку. На ней — чёрная водолазка, джинсы, лёгкая броня под курткой. Волосы собраны в тугой хвост. Глаза — ледяные, подведены чёрным как обычно. Вера сегодня не та, что ревёт по ночам в подушку. Вера сегодня — та, у которой своё ОПГ.
Апрель стоит у вишнёвой «девятки», крутит в руках «кедр», проверяет магазин. Увидев Веру, присвистывает:
— О, командир! А мы уж думали, ты передумала.
— Передумала? — Вера подходит, выхватывает у него «кедр». Пальцы привычно ложатся на холодный металл. Вера передёргивает затвор — звонкий, ладный звук, от которого внутри разливается странное тепло. Проверяет прицел, проводит ладонью по стволу, как по любимому коту. — Я только начинаю.
Апрель смотрит на Веру с усмешкой:
— Верунь, ты с «кедром» как с котёнком... Ласкаешь его, что ли?
— Люблю оружие, — пожимает Вера плечами, не скрывая улыбки. — Оно никогда не предаёт. И умеет стрелять без лишних слов.
Пальцы сжали холодный металл — и внутри что-то щёлкнуло. Не радость. Не адреналин. Что-то другое. Покой. Странный, изломанный, неправильный покой. Здесь, с оружием в руках, она была в своей стихии. Здесь не нужно было чувствовать. Только действовать. Только выживать. И это — единственное, что у неё получалось по-настоящему хорошо.
Мася уже сидит за рулём Гелика, щурится из-за тонированного стекла. Его взгляд — цепкий, внимательный. Он глядит на Веру, и в глазах — мелькает что-то странное, чего она не замечала раньше. Пуля, Мэрс, Бэха — все на местах, все готовы. Во взглядах — азарт, но и уважение. Вера чувствует это. Они ждут её команды.
— Что по цели? — бросает Вера, забираясь на заднее сиденье Гелика. Апрель плюхается рядом, хлопает Масю по плечу.
— Склад, — Апрель выуживает смятую бумажку с адресом. — Держат его шестёрки Стефана. Товар — стволы и немного «порошка». Мелочь, но для нас — жирно. Если заберём — Карасю на расходы хватит. Да и Стефану удар по самолюбию.
— Добро, — Вера кивает. — Мася, тапок в пол.
Мася молча заводит Гелик. Мотор взревел. Колонна выезжает со двора: впереди чёрный бумер Мэрса с Жигалинским, замыкает тёмно-синий Mercedes с Пулей и Бэхой за рулём.
---
Дорога. Разговор про пацанов
В Гелике орёт магнитола. Апрель крутит ручку, ловит волну. Из динамиков хрипит: «Ну чтож ты страшная такая» — Алексин.
Апрель подпевает, отбивая ритм на коленке. Потом разворачивается к Вере, скалится:
— Слышь, Верунь, это песня про тебя!
— Это ещё почему? — Вера поднимает бровь и даёт ему подзатыльник.
— Ну как же! Ты текст песни слышала?
Мася за рулём молчит, но Вера ловит в зеркале заднего вида, как он чуть заметно растягивает губы.
— Смотри, Мася даже улыбнулся! — ржёт Апрель. — Это успех!
— Заткнись, — бурчит Мася коротко.
Вера переводит взгляд с Апреля на Масю в зеркале, потом на мелькающие за окном дома.
— Апрель, — роняет Вера, откидываясь на сиденье. — А откуда они вообще взялись? Пацаны эти? Я знаю, что они свои, но... как вы встретились?
Апрель замирает на секунду, потом улыбается — не привычной дурашливой улыбкой, а другой, тёплой, воспоминательной.
— О, это история, Верунь... — он глядит в окно, на серые улицы. — Давай по порядку.
---
Про Масю
— Гелик летит по трассе. Мася за рулём, щурится на встречные фары. Вера на заднем сиденье, смотрит в окно. Апрель рядом с Масей, откинулся, ногу на ногу, дымит сигаретой в форточку.
— Ну, вещай, Апрель, — бросает Мася, не поворачиваясь. — Мою историю.
Апрель скалится, выпускает дым.
— С ним мы ещё пацанами познакомились. Ему лет шестнадцать было, глаза как щёлки, вечно щурится. Мы тогда на районе с Карасём уже конкретными пацанами считались. А на Масю местные наехали — заступился за девчонку, к ней какой-то козёл приставать начал. Ну, побили его, конечно. А Карась увидел, как он избитый лежит, но глаза горят. Подошёл, спросил: «Ты кто такой?» А Мася: «Петя. Мне помощь не нужна, я сам». Карась тогда сказал: «Запомнил». И запомнил. Через неделю Мася уже с нами был. С тех пор — самый надёжный. Слова лишнего не скажет, но если надо — горло перегрызёт.
Апрель затягивается, косится на Масю. Тот молчит, щурится на дорогу.
— А ты знаешь, почему он Мася, а не Петя? У нас же два Пети было. Карась и он. Карась тогда сказал: «Меня Петей все знают, а ты будешь Мася. Коротко, зло, как нож». Мася — это мы придумали, когда он после перестрелки в больнице лежал. Карась пришёл, а он спит, бормочет что-то неразборчивое. Карась и говорит: «Спи, Мася, спи». Прилипло. Теперь для всех он Мася. А когда Карась его по имени называет — это значит, или серьёзно, или пацана хочет задеть. Но Мася не обижается. Он вообще не обижается. Просто щурится своими узкими глазами и молчит. А потом делает так, что обидчик сам себя закапывает.
Вера тихо усмехается сзади.
— У него, кстати, девчонка была. Давно. Она его Масенькой называла. Карась услышал, чуть не подавился. «Какой, нахуй, Масенька? Ты авторитет или цветочек?» Мася тогда залился краской — первый и последний раз в жизни. Девчонку потом спрятал куда-то, до сих пор никто не знает куда. Говорит, в Штаты уехала. А мы знаем — это он её спрятал. Чтобы никто не тронул. Вот такой он, Мася. Тихий, опасный и верный. Как пёс, который не лает, но если цапнет — руку оторвёт.
Мася молчит. Только пальцы на руле чуть сжимаются.
— С Карасём они странно дружат. Карась орёт, Мася молчит. Карась бьёт кулаком по столу, Мася щурится. Карась говорит «делаем», Мася делает. Никогда не перечит. Но если Карась не прав — Мася просто не идёт. Стоит и молчит. Карась тогда бесится, но слушает. Потому что знает: Мася просто так не откажется. У него нюх на опасность. Спасал нас не раз.
Апрель тушит сигарету, откидывается на сиденье.
— Вот такой он человек. Мася. Тихий, опасный и верный. И никто не знает, что у него в голове. Но все знают — он всегда прикроет спину.
В Гелике тихо. Мася ведёт ровно, не глядя на Апреля. Только щурится чуть сильнее, и в уголках губ — тень улыбки.
Вера смотрит на них обоих и думает: «С такими не страшно».
Он вообще так делал — собирал сломанных. Тех, кого жизнь переехала и не обернулась. Сам такой был. Может, поэтому и тянулся к нам. Видел в наших глазах то же, что у себя в зеркале по утрам. Пустоту. Злость. Желание выжить любой ценой. И давал шанс. Не из доброты — из понимания. Он знал, каково это — когда никто не верит. И верил за всех.
— А сейчас он с кем живёт? — интересуется Вера.
— Один снимал, пока в особняк не переехал. — Апрель усмехается. — А ещё он в тебя верит, Верунь. Сильно. После того, как услышал, как ты Юру зашила — он вообще на тебя смотреть начал по-другому.
Вера молчит, уставившись в окно. В зеркале заднего вида видит, как Мася смотрит на дорогу, но краем глаза — на Веру. Встречаются взглядами на секунду. Он отводит глаза первым.
---
Про Жигалинского
— А Жига... — Апрель заливается, вспоминая. — Жига — это вообще цирк. Настоящее имя Егор. Мы его Егором зовём, когда серьёзно. А Жига — это кличка, потому что вечно куда-то «жигануть» охота. И машинка первая Жигалинских была. С детства неуправляемый был. Мать к психологам водила, психологи разводили руками. Он в 14 лет уже с битой на стрелки ездил.
— А как он к вам попал? — прикуривая, спрашивает Вера.
— Сам пришёл. Лет семнадцать ему было. Первое дело провалил — должен был за одним должником проследить, а вместо этого в драку ввязался, того упустили. Карась тогда сказал: «Учись, дурак». Жига выучился. Сейчас — наш главный боец. Если кого-то «построить» надо — Жигу зовут. Или если Апрель, — он хлопает себя по груди, — совсем оборзеет, его Жига успокаивает. Дракой, конечно.
Карась вообще редко орал на своих. Если орал — значит, верил, что можно научить. А если замолкал и отворачивался — всё, пиздец. Значит, списал. Жига тогда чуть не сорвался — думал, всё, конец, выгонят. Но Карась на следующее утро сам его нашёл, сунул в руки ствол и сказал: «Поехали, работать будем». И Жига понял: не списал. Дал второй шанс. Такое не забывается.
— А татуировка у него?
— Волчья пасть на шее — это в 18 лет сделал, когда первый раз 15 суток отсидел. Сказал: «Теперь я волк, меня не сломать». Дурак, конечно. Но свой. И девку свою боится больше, чем Карася, представляешь?
Вера усмехается:
— А она есть?
— Есть, — кивает Апрель. — Таня. Она его в узде держит.
---
Про Пулю
— Пуля... — Апрель становится серьёзнее. — Эмиль Пуля. В школе его постоянно задирали из-за глаз разноцветных и волос рыжих. Но он не силой брал — хитростью. В 15 лет одного местного авторитета подставил так, что тот на три года сел. Карась тогда сказал: «С таким лучше дружить, чем враждовать». Ну и взяли его в дело.
— А кличка?
— Пуля — потому что стреляет без промаха. И вообще с оружием как с родным. Может любой ствол разобрать и собрать с закрытыми глазами. Но он у нас и за слежку отвечает, и за мелкие пакости. Тихий, спокойный, но опасный. Из-за неконтролируемой агрессии, говорит. На самом деле просто по жизни никому не доверяет.
Вера вздыхает, утыкается в окно. В зеркале заднего вида — едущий сзади шестисотый. В нём Пуля что-то говорит Жигалинскому, тот ржёт.
---
Про Мэрса
— Мэрс — он у нас самый старший, — Апрель приглушает голос. — Кирилл Мэрс. Ему двадцать пять. Отец в такси работал, мать — медсестра. Отец умер, когда Кирюхе четырнадцать было. Пришлось крутиться самому. К нам прибился через общих знакомых — нужно было «решить вопрос» с одним типом, который долг не отдавал. Карась помог, Мэрс остался. С тех пор — как скала. Спокойный, уверенный, с ленцой во внешности, но внутри — стальной стержень.
— Кольца? — спрашивает Вера.
— Наследство от отца, — кивает Апрель. — Он их снимает только когда спит. Они с ним — одно целое. А ещё он бизнес свой имеет — автомойка и шиномонтаж. Но сам там почти не появляется. С матерью живёт, ухаживает за ней.
— А как он ко мне относится?
Апрель усмехается:
— Мэрс? Он считает, что Карась с тобой «расслабился». Никогда не скажет вслух, но ты чувствуешь, да?
Вера молчит. Да, чувствует.
— Но он тебя уважает, — добавляет Апрель. — После того, как ты Юру зашила, они все тебя зауважали.
---
Про Бэху
— Бэха... — Апрель косится в зеркало заднего вида на Mercedes. — А его история грустная. Дима Бехтерев. Отец пил, мать ушла. Воспитывала бабушка, которая умерла, когда ему шестнадцать было. Он потом в подвале жил, пока Карась не нашёл. Петя тогда сказал: «Пойдёшь со мной?». Бэха молча встал и пошёл. До сих пор молча идёт.
Карась его никогда не трогал. Не лез с вопросами, не пытался разговорить. Просто был рядом. Иногда они сидели в гараже часами — Карась чинил бумер, Бэха подавал инструменты. Молча. И это молчание было важнее любых слов. Бэха потом сам сказал — только раз, пьяный: «Он единственный, кто не жалел. Просто был. Этого хватило».
— А кличка?
— Бэха — потому что с тачками на ты. И водит так, что страшно не становится. Помнишь, когда ты ему сказала: «Хорошая тачка, Бэха. Я люблю быструю езду»? Он потом мне сказал: «Она как мужик. Редко такие бабы бывают». Для него это комплимент высший.
Вера глядит в зеркало. Бэха ведёт машину сосредоточенно, касается пальцем переносицы — там шрам.
— Он тебя принял после этого, — добавляет Апрель. — Теперь, когда везёт, иногда в зеркало смотрит, дорогу комментирует. Для Бэхи это уровень «почти дружба».
---
Маниакальный эпизод
Апрель вдруг ржёт, хлопает себя по колену:
— Ой, Верунь, вспомнил... Ты ж про Карася спрашивала, какой он был. Слушай. Это вообще пиздец.
Он затягивается, выпускает дым в форточку, и в глазах — та самая сумасшедшинка, с которой он обычно рассказывает самые дикие байки.
— Короче. Года три назад. Карась тогда в мании был — ну, ты знаешь, это когда он не спит сутками, глаза горят, энергия прёт, как из реактора. Мы тогда в гараже у Маси тусили, пиво пили, в карты резались. Часа два ночи. И тут влетает Карась. Глаза — во! — Апрель показывает пальцами круги. — Волосы дыбом, сам в одной футболке, хотя на улице ноябрь. И орёт с порога: «Пацаны! Подъём! Едем в зоопарк!»
Вера таращится на него, не веря:
— В зоопарк? В два часа ночи?
— В зоопарк, Верунь! — Апрель заливается, аж слёзы утирает. — В два часа ночи! Он реально хотел его спиздить! Не посмотреть — именно СПИЗДИТЬ! Говорит: «Там тигр, я его в особняк хочу. Будет у бассейна лежать, гостей пугать. И волка ещё. И павлина, блядь, павлина! И енота! Енота в ванну поселим, будет там полоскаться!»
Вера уже не смеётся — хохочет в голос, смахивая слёзы:
— Енота?! В ванну?!
— Енота! — Апрель сам заливается. — Я ему говорю: «Карась, ты чё, енот же всё разнесёт!» А он: «Ничего, новый особняк построим! Енот будет!»
Мася за рулём фыркает, мотает головой — видно, тоже вспомнил.
— Ну мы, конечно, охуели, — продолжает Апрель. — Пытались объяснить, что зоопарк закрыт, тигра в багажник не запихнёшь, павлин орёт как резаный, а енот нам нахер не нужен... Куда там! Он уже ключи от бумера схватил, план на салфетке набросал — где забор ломать, куда тигра грузить, как енота в сумку заманить... Короче, мы его всем гаражом держали. Мася дверь заблокировал, Жига навалился, Пуля ключи спрятал. А он орёт: «Вы чё, пацаны?! Я ж для нас! Представьте: сидим в особняке, коньяк пьём, у бассейна — тигр, в ванной — енот, по двору — павлин гуляет! Красота же!»
Вера заливается, запрокидывая голову. Мася улыбается уголком губ. Апрель доволен произведённым эффектом.
— Короче, просидели мы с ним в гараже до утра, — заканчивает он. — Мася ему карты подсунул, Жига байки травил, Пуля чай заварил. К рассвету он выдохся, уснул прямо на верстаке. А утром проснулся — ничего не помнит. Спрашивает: «А чё это я в гараже? И почему у меня салфетка с планом зоопарка в кармане?» Мы ему, конечно, не сказали. До сих пор не знает. А салфетку я сохранил. На память.
Он достаёт из бардачка сложенный вчетверо клочок бумаги, показывает Вере. На нём корявым почерком Пети: «Тигр — в багажник. Волк — на заднее. Павлин — в салон (связать клюв). Енот — в сумку (осторожно, кусается)».
Вера смотрит на салфетку, на Апреля, на улыбающегося Масю в зеркале. И смеётся. По-настоящему, от души.
— Господи, — выдыхает она. — Мой псих. Мой любимый псих. Весь зоопарк спиздить хотел...
— Твой, — кивает Апрель, убирая салфетку обратно. — Только ты его не выдавай. Он до сих пор думает, что это мы его напоили и он всё забыл.
Мася за рулём чуть заметно мотает головой, но в глазах — тепло. Апрель откидывается на сиденье, довольный.
— Вот такой он, Верунь. Бешеный, дикий, но... свой. И мы его таким любим. И ты любишь. Так что терпи. И помни: если он в два часа ночи скажет «едем в зоопарк» — ты его просто обними и чай завари. Помогает. Проверено.
Вера смотрит в окно, на серый город, и улыбается. Впервые за долгое время — не через силу. А по-настоящему.
---
Магнитола всё ещё орёт. Апрель замолкает, уставившись в окно. Потом тихо говорит:
— Мы все там были, Верунь. Кто-то в подвале, кто-то в драке, кто-то в тюрьме. Карась нас всех вытащил. Собрал, как котят. И мы ему обязаны. А теперь ты — его часть. Так что и ты наша. Поняла?
Он сказал это — и сам почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не жалость к себе. Что-то другое. Странное, щемящее чувство общности. Они все были сломаны. Все вытащены Карасём из дерьма. И теперь, глядя на Веру — ещё одну сломанную, ещё одну вытащенную, — он понимал: это и есть семья. Не по крови. По боли. По шрамам. По готовности умереть друг за друга.
— Поняла, — тихо отвечает Вера.
Мася молча смотрел на дорогу, но Вера чувствовала — он согласен.
— Ну чё, командир, — Апрель хлопает по коленке. — Всё у тебя получится. Мы с тобой. До конца.
Колонна сворачивает на промзону. Музыку глушат.
---
Склад
Склад — двухэтажное здание из бетонных блоков, ворота закрыты, но сбоку есть дверь. Охрана — человек пять, может шесть. Пацаны рассредоточиваются, занимают позиции.
Вера выскальзывает из Гелика, поправляет кобуру. Апрель рядом, «кедр» на изготовку.
— Как будем действовать, командир? — шепчет он.
— Тихо, — бросает Вера. — Без шума. Если получится.
Мася остаётся у Гелика — на подхвате. Жигалинский уже на позиции, грызёт ногти от нервов, но держится. Пуля поправляет волосы, скалится своей хитрой улыбкой. Мэрс крутит кольца на пальцах — спокойно, уверенно. Бэха застыл у Mercedes, готовый в любой момент сорваться.
Вера кивает Апрелю. Он высаживает дверь — резко, без лишнего шума. Вера входит первой.
Внутри полумрак, пахнет порохом, машинным маслом и ещё чем-то сладковатым — «порошком». У дальней стены — ящики с оружием. За ними — двое охранников, уже хватаются за стволы.
— Стоять! — орёт один.
Вера стреляет первой. Очередь — короткая, точная. Охранник падает, второй успевает выстрелить в ответ — пуля визжит над ухом, выбивая искру из бетонной стены.
Апрель снимает его с колена, длинной очередью.
— Всё! Чисто! — кричит он.
Но не всё. Из боковой комнаты вываливаются ещё трое, с автоматами. Один из них успевает выстрелить — Пуля вскрикивает, хватается за плечо.
— Пуля! — ревёт Жигалинский, прикрывая друга.
Вера выступает из-за укрытия. «АКСУ» в руках лежит как родной — Вера держит его так, будто это не оружие, а котёнок, которого жалко отпускать. Пальцы помнят каждый выступ, каждую зазубрину. Вера улыбается этому ощущению — холодный металл, преданный, родной. Стреляет на ходу. Короткие очереди, перекат, снова стрельба. Двое валятся.
Третьего добивает Мася. Он возник бесшумно, из-за спины — выстрел в упор. Хладнокровно, без лишних движений. Вера смотрит на него, и в глазах проскакивает восхищение. Он перехватывает её взгляд — на секунду, самую короткую. И отводит глаза первым.
Он отвёл глаза первым. Всегда отводил. Не потому что слабый. Потому что знал: если задержит взгляд хоть на секунду дольше — она поймёт. А ей сейчас не нужно это знать. Ей нужен солдат. Верный, молчаливый, готовый умереть по первому слову. И он будет им. Столько, сколько потребуется. Даже если это разрывает его изнутри.
Тишина. Только звенит в ушах.
— Пуля! — Вера бросается к нему. — Покажи!
Пуля сидит, зажав плечо, кровь струится сквозь пальцы, но он улыбается своей хитрой улыбкой:
— Царапина, командир. Заживёт.
— Мэрс, перевяжи, — бросает Вера. — Жига, Мася — осмотреть склад, грузить товар. Бэха — на стрёме.
Апрель подходит, тяжело дыша, смотрит на Веру с новым уважением:
— Ну ты даёшь, Верунь... Из-за угла, на ходу... Карась бы гордился.
— Карась бы сказал, что я дура, и полезла сама, — отвечает Вера, проверяя «АКСУ». — Но Карася нет. Так что работаем.
Мэрс уже перевязывает Пулю, тот морщится, но терпит. Жигалинский и Мася открывают ящики — внутри «калаши», «кедры», ПМ, пара СВД, коробки с патронами. В углу — несколько упаковок с «пудрой».
— Всё наше, — докладывает Мася. — Грузим?
— Грузим, — кивает Вера.
---
Звонок
Пока пацаны грузят ящики в машины, Апрель отходит в сторону, достаёт телефон. Вера следит за ним краем глаза.
— Сергей Владимирович? — голос у Апреля спокойный, деловой. — Это Апрель. Да, всё нормально. Склад зачистили, товар забрали. Только тут это... трупы. Четыре штуки. И ещё двое в бега ушли. Надо бы, чтобы менты не лезли. Да, промзона, старый цех завода. Сделайте, чтоб тихо было.
Пауза.
— Спасибо, Сергей Владимирович. Должок за мной. Да, передам. До связи.
Он убирает телефон, подходит к Вере:
— Орлов всё закроет. Без шума.
— Добро, — Вера кивает. — Поехали.
---
Дорога назад
В Гелике снова орёт магнитола. Та же песня. Апрель мурлычет, но уже тише, без прежнего угара.
— Ну чё, командир, — говорит Апрель. — Как тебе первый бой в новом статусе?
Вера смотрит в окно, на серый город, на мокрый асфальт. Внутри — странное чувство. Не радость. Не гордость. Какая-то тяжёлая, свинцовая уверенность.
Вера смотрела на мелькающие за окном серые улицы — и впервые за долгое время чувствовала не пустоту, а что-то похожее на... цель.
Бой кончился. Адреналин схлынул, оставляя знакомую пустоту. Она смотрела на серый город — и не чувствовала ничего. Ни радости от победы, ни страха перед будущим. Только усталость. Только странное, тягучее спокойствие, какое бывает, когда всё внутри выгорает дотла. Она знала: это ненадолго. Потом накроет. Но сейчас — можно было просто дышать. Просто смотреть в окно. Просто быть.
— Сносно, — отвечает Вера. — Но Карасю нужно больше. Эти склады — мелочь. Нам нужны точки Стефана, его казино, его люди. Мы его должны уничтожить. Полностью.
Апрель свистит:
— Ебать ты, Верунь, кровожадная, — выдыхает он в форточку дым и передаёт ей сигарету. — Стефан — это серьёзно.
— Я знаю, — Вера разворачивается к нему, берёт сигарету, затягивается. — Но у нас нет выбора. Он нас не оставит в покое. Карасю он достанет, если мы его не достанем первыми.
— Кстати, — Апрель кивает. — Я там двух человек к Пете приставил. Круглосуточно. Мася сам вызвался дежурить, но я сказал — пусть лучше с нами едет, а вместо него Борзый с Куполом покараулят. Так что с Петей порядок.
Вера выпускает воздух, чувствуя, как внутри отпускает хоть немного.
— Спасибо, Апрель. Я даже не подумала.
— Ты главное думай о другом, — он усмехается. — О том, как Стефана валить. А быт — на нас.
Апрель молчит, буравит Веру долгим взглядом. Потом кивает:
— Значит, будем доставать. Вместе.
Мася молча глядел на дорогу, но Вера чувствовала — он согласен. На секунду их взгляды сталкиваются в зеркале заднего вида. И он отводит глаза первым.
Из магнитолы всё ещё хрипит: «Ну чтож ты страшная такая...»
Апрель растягивает губы, но ничего не говорит. Только глядит на Веру с теплом и уважением.
Колонна въезжает во двор особняка. Война продолжается. Но сегодня — маленькая победа. И Вера знает, что Пете она понравилась бы.
---
Продолжение следует...
Ну что, хорошие мои, выдохнули?)))))))))) 😈🩶
Тг канал — Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.