Толковая ты Верунь
Привет, дорогой читатель 🩵
Пиши комментарии, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
---
Возвращение
— Апрель, как там Юра? — спрашивает Вера, спускаясь с лестницы в гостиную.
Апрель вздыхает, проводит рукой по лицу, собираясь с мыслями. Видно, что новости не радужные, но он старается говорить спокойно, чтобы не добивать Веру окончательно.
— Юра... — цедит он, подбирая слова. — Юра держится. Рана заживает, он уже ходит, даже тренироваться начал потихоньку. Но в голове у него — каша. Сашу похоронили, Петя в больнице, ты вон в каком состоянии... Он злой, Верунь. Очень злой. Говорит, что Стефана-цыгана найдёт и своими руками придушит.
Вера кивает, отпивая чай, который сделал Апрель:
— Это хорошо. Злость — топливо. Лишь бы в разнос не ушёл.
— Я за ним приглядываю, — успокаивает Апрель. — Масю попросил, чтоб тот его делами загрузил. Пусть думает о чём-то, кроме мести.
Мысли Маси (он стоит в коридоре, слышит разговор): «Юру жалко. Парень не для этого. Но злость у него правильная — на врага. Вера тоже злая сейчас. Красивая, когда злая. Эх, Карась, ты бы видел свою бабу... Она тут без тебя таких дел наворотит». Он поправляет воротник, хмурится, отгоняя лишние мысли, и тихо отходит от двери.
Он осекается, потом продолжает уже тише:
— Кстати о Стефане. Мася нарыл инфу. Он завтра будет на точке в центре. Встреча с какими-то важными людьми. Если мы хотим ударить — это шанс.
Вера смотрит на него. В глазах загорается знакомый огонёк:
— Подробности есть?
— Есть, — кивает Апрель. — Но сначала ты поешь нормально и поспишь. А то на тебя смотреть страшно.
— Апрель...
— Никаких «Апрель», — отрезает он. — Я сейчас главный. Карась так велел, пока его нет. Так что слушайся старшего.
Вера улыбается слабо:
— Командир нашёлся.
— А то, — усмехается он.
Вера допивает чай, сворачивается на диване. Апрель укрывает пледом, поправляет подушку.
— Спи, Верунь. Я рядом.
Вера закрывает глаза. Война подождёт. А пока — покой, друг и чай.
— Апрель, — когда он выходит из комнаты, Вера поднимает голову. — Только не делай из Юры бандита.. Он не заслужил всей этой жизни криминальной, как у нас.. сам знаешь: войти сюда легко, а вот выйти...
Апрель застывает в дверях. Стоит спиной, но Вера видит, как напряглись его плечи. Молчит долго, очень долго.
Потом поворачивается. Лицо серьёзное, без обычной дурашливости. Он подходит, садится на край дивана, берёт её руку.
— Верунь, — говорит он тихо. — Ты думаешь, я сам этого не понимаю? Я каждый день смотрю на Юру и вижу... себя. Молодого, чистого, который влез во всё это дерьмо, потому что хотелось острых ощущений. А теперь... — он усмехается горько. — Теперь я тут, до конца. И выхода нет.
— Есть, — выдыхает Вера. — Всегда есть.
— Какой? — горько усмехается Апрель. — В морг? В тюрьму? В бега? Это не выход, Верунь. Это — тоже тюрьма, только без решёток.
Он отпускает её руку, встаёт, подходит к окну. Смотрит на улицу.
— Я обещаю тебе, — говорит он, не оборачиваясь. — Юру я в дела тащить не буду. Пусть занимается своей живописью, пусть дышит свободой. А когда всё это кончится... когда мы завалим Стефана и всё устаканится... я сам прослежу, чтобы он уехал. Куда-нибудь подальше. Где его никто не найдёт.
Он поворачивается, впивается взглядом в Веру. В глазах — решимость.
— Ты только выживи, Верунь. И Карася вытащи. А остальное — я беру на себя.
Вера смотрит на него и верит. Потому что Апрель — он такой. С виду балагур, а внутри — стержень. Настоящий друг. Настоящий брат по духу.
— Спасибо, — выдыхает Вера.
— Цыц и спи, — бурчит он, отворачиваясь. — Разбудить через пару часов?
— Разбуди. Если что-то по Стефану.
— Договорились.
Он выходит. Вера закрывает глаза. В голове — круговерть: план, надежда, страх. Но есть и покой — от того, что она не одна. Что есть люди, ради которых стоит бороться.
И Вера будет бороться. За Петю. За Юру. За Апреля. За всех.
---
Полторы недели ада
Полторы недели. Почти каждый день.
Вера встаёт затемно, собирает пакет. Его любимые сигареты. Фрукты, на которые он даже не смотрит. Коньяк, который пьёт, когда её прогоняет. Одевается красиво — не для него, для себя. Чтобы не видела, как она разваливается на куски.
Едет в больницу. Каждый раз — как на эшафот.
Он встречает её неизменно. Злой, холодный, чужой.
— Опять припёрлась? — усмехается, не поднимая головы.
— Сигареты принесла, — кладёт пакет на тумбочку.
Он смотрит на пачку, потом на Веру. Взгляд тяжёлый, изучающий, собственнический.
— Сигареты... — цедит он, беря пачку, крутит в руках. — Думаешь, откупишься? Сигаретами?
— Я не откупаюсь, — застыла, не двигаясь. — Я просто...
— Что? — рявкает он. — Любишь? Заботишься? — Он смеётся — страшно, надрывно. — Любовь, Вера, это когда я тебя сейчас... — он замолкает, сжимая кулаки. — Иди отсюда.
Вера не уходит. В наглую проходит и садится в кресло — в чёрном плаще, любимой юбке, чёрной водолазке и цепочке серебристой крупной. Сидит в кресле у окна, смотрит, как он курит, отвернувшись к стене. Молчит. Не напоминает. Нельзя. Врач сказал — нельзя.
Он курит, стряхивает пепел на пол. Потом вдруг разворачивается:
— Ты чего сидишь, падаль? Я сказал — иди.
— Посижу ещё, — тихо, сжав зубы, отвечает Вера.
Он смотрит на неё долго, бешено. Потом подходит, хватает за волосы, дёргает вверх. Больно. Всегда больно.
— Ты, сука, — шипит он, глядя в глаза. Выдыхает дым ей в лицо. — Ты думаешь, если будешь ходить, я что-то вспомню? Не вспомню. Ни хера не вспомню. И ты для меня — мокрушница, которая батю моего завалила и дохуя хуйни сделала. И точка.
Он подносит лицо так близко, что Вера чувствует запах его сигарет, и шепчет ей в губы:
— Пиздец тебе, Вера.
Вера молчит. Смотрит в его глаза — пустые, холодные. Там, где была любовь, где были ромашки, любовь в яме, медленный танец, взгляды — пустота. Больно.
— Ненавижу, — выдыхает он. — Ненавижу, что ты ходишь. Ненавижу, что смотрю на тебя и... — Он отпускает волосы, отворачивается. — Уходи. Завтра не приходи.
— Приду, — отвечает Вера.
Он сжимает кулаки, но молчит.
Мысли Пети: «Ходит. Опять ходит. Глаза эти её... Смотрит, будто я ей что-то должен. Ничего я ей не должен. Она — мокрушница. Падаль. Когда выпишут — заберу в подвал. Там она быстро всё вспомнит. Кто она. Кто я. И как надо разговаривать с хозяином».
Вера выходит. В коридоре прислоняется к стене — рыдания. Истерические, такие, что хочется сердце вырвать. Нельзя плакать. Он не должен знать, как больно. Вера закусывает губу, чтобы не плакать громко. Руки сводит спазм от боли в сердце...
Мысли Пети (за дверью): «Ревет. Слышу. Ну и хер с ней. Пусть ревет. Мокрушница. За батю, за братву ответит. Когда выпишусь — устроим ей весёлую жизнь. Пальчики поломаю, иголочки под ногти... Пусть знает, с кем связалась».
---
На пятый день он не прогоняет. Лежит, глядит в потолок, курит. Вера сидит в кресле, сжимая в руках пакет с его любимыми вкусняшками. Даже у самых злых дьяволов есть любимые вкусняшки.
— Вера, — говорит он вдруг. Вера вздрагивает. Он редко называет её по имени.
— Да?
— Ты... — он замолкает, трёт лицо. — Ты не устала? Ходить сюда, терпеть это всё?
— Не устала, — выдыхает Вера.
— Больная, — отворачивается он.
— Всё равно буду ходить.
Мысли Пети: «Не устала... Ебнутая. Совсем ебнутая. Чего ей надо? Любви? Так я её не помню. И не хочу помнить. Легче ненавидеть. Легче ломать. Когда выпишусь — сломаю. Полностью. Чтобы не смотрела этими глазами».
---
На седьмой день он не выдерживает. Срывается, бросается, хватает Веру за горло, прижимает к стене.
— Зачем ты ходишь?! — орёт он в лицо. — Зачем?! — Трясёт её. Несколько ударов затылком о стену. Больно. — Я тебя не помню! Я тебя ненавижу! Я тебя... — голос срывается.
— Я знаю, — выдыхает Вера, не сопротивляясь. — Я знаю, Петь.
Вера роняет голову на его плечо от усталости.
— Не называй меня так! — рычит он, швыряя её в кресло.
— Хорошо, — выдыхает Вера ровно, устало. Смотрит в его глаза. — Я буду ходить. Потому что ты нужен мне. Даже такой. Даже злой. Даже чужой. Слышишь меня?
Он замирает. Смотрит на неё долго, очень долго. Отворачивается.
— Уходи, мокрушница.
Мысли Пети: «Нужен... Нужен ей. Дура. Не нужен я ей. Она нужна мне. Живая. Чтобы в подвале было кому пальчики ломать. Чтобы было на ком злость срывать. Живая мне нужна. А нужна ли она мне живая? Не знаю. Но сдохнуть не дам. Пока сам не решу».
Вера выходит. В машине ревёт в голос, молотит кулаками по рулю. В зеркале заднего вида — размазанная тушь, синяки на шее от его пальцев.
— Грёбаный ты ублюдок, — цедит Вера. — Грёбаный ты... Но я верну. Я любой ценой верну твою память. Хоть зубами выгрызу.
---
На девятый день он углядел, что Вера изрядно исхудала.
— Ты не ешь, что ли, мокрушница? — с издёвкой спрашивает он и протягивает ей еду. — Ешь давай. Живая мне нужна, не люблю трахать кости.
Вера ест. Не чувствуя вкуса, устало. Он смотрит, как она жуёт, и в глазах — что-то странное. Не злость. Не ненависть. Что-то, чему нет названия. Но лишь на секунду.
— Не смей дохнуть, — говорит он вдруг. — Поняла? Не смей. Ты мне нужна.
Нужна.. Надежда мелькает в её глазах.
Вера вскидывает голову, глядит на него.
— Зачем? — выдыхает Вера.
— Зачем? — он усмехается, но усмешка выходит невесёлой.
— Моя. Верунь.
Он замирает на секунду. Слово сорвалось само. Он не хотел. Не планировал. Оно вылетело — и повисло в воздухе.
Он сказал это — и сам не понял, что сорвалось с языка. Слово было чужим и одновременно родным. Как будто он произносил его тысячу раз. Как будто его губы помнили форму этого имени лучше, чем он сам. Он мотнул головой, отгоняя наваждение. Некогда. Не сейчас. Но где-то глубоко, под слоями льда и ненависти, что-то треснуло. Тонко, едва слышно. Но треснуло.
— Поела, Верунь? — бросает он, отвлекаясь от минутной слабости, и в голосе — ни тепла, ни нежности. Только холод. — Проваливай отсюда.
Мысли Пети: «Верунь? Откуда? Не помню. Наверно, так её раньше называли. Неважно. В подвале буду называть как захочу. Мокрушница. Падаль. Сука. Всё равно сломается. Вопрос времени».
Он отводит взгляд к стене, закуривает. Дым тянется к потолку, расползается серым облаком. В голове — пустота. Только цель. Только план.
---
На пятнадцатый день, когда Вера собирается в больницу, Апрель останавливает её в коридоре.
— Верунь, — говорит он тихо. — Ты себя видела? Ты на себя посмотри. Ты таешь на глазах. Он тебя сломает, а ты всё равно ходишь.
— Пусть ломает, — бросает Вера. — Я всё равно буду ходить.
Цитата автора: Я ходила :) снова и снова.
— Верунь...
— Апрель, — Вера впивается в него взглядом. — Я клялась. Пока он не вспомнит — я буду рядом. Даже если он никогда не вспомнит. Даже если будет ненавидеть. Я буду. Понял?
Апрель смотрит на неё долго. Потом вздыхает, кивает.
— Понял. Иди. Я здесь, если что.
Вера идёт в больницу. С сигаретами, с фруктами, с надеждой. И с этой безумной, нелепой, непобедимой верой, что он вернётся.
Потому что не может быть иначе.
Потому что Вера — его.
А он — её. Даже если не помнит.
---
Утро
Вера просыпается.. Выжатая. Разбитая без своего Пети. Всю ночь рука металась по подушке, мучали самые ужасные кошмары. Глаза на мокром месте... Вера смахивает слёзы рукавом ночнушки.
Мысли: «Сейчас не время реветь, Вера». Строго говорит себе Вера и расчёсывает волосы несколько минут, которые скатались от всей этой тяжести и усталости. Подводит глаза, чтобы не видно было синяков. Надевает короткие шорты, топ, кожанку. Не забывает про нож и чёрный ТТ — это же её обычная привычка. Куда Вера без своих верных двух друзей.
Спускается вниз. Апрель тусит с братвой, надел на себя солнечные очки с пальмами, скачет как обезьянка, видимо, наркоты объебался. Играет громко «Туман-туманище».
Мысли Маси (он стоит в углу, смотрит на Веру): «Верунь... на тебя смотреть страшно. Такая худая, такая злая, такая красивая. Карась, ты бы видел, что с ней делает твоя пустота. Она тает. А я... я ничего не могу. Только смотреть. И ждать. И надеяться, что ты вернёшься. Для неё. Для нас».
Вера подходит и влепляет ему пощёчину со всей злостью, которая у неё сейчас есть, и глушит музыку.
— ВЫ ЧТО ТУТ БЛЯДЬ УСТРОИЛИ????
Орёт Вера так злобно, что никто не смеет её перебивать.
— Карась там на больничной койке, а вы, блядь, скачете и пляшете!!!!
— Апрель, ты вообще объебался! В себя приди!
Вера отвешивает ему вторую пощёчину, и в его глазах мелькает что-то разумное.
Пьяные братки в ахуе и не знают, что делать, но знают, что трогать Веру нельзя.
Её пощёчина звенит на весь особняк, перекрывая даже «Туман-туманище», который продолжает орать из колонок. Апрель застывает с розовыми очками на лбу, хлопает глазами, пытаясь сфокусироваться. Братва замерла.
— Вера... — мычит Апрель, потирая щеку. — Ты чего, блядь...
Вторая пощёчина — ещё звонче, ещё больнее. В его глазах действительно появляется что-то осмысленное. Наркота отступает, уступая место осознанию реальности.
— Апрель, мать твою! — кричит Вера, тряся его за грудки. — Карась в больнице! Стефан на свободе! Юра ранен! А ты тут цирк устроил?!
Апрель снимает розовые очки, смотрит на них, как на вражеский объект, швыряет в угол. Трёт лицо, пытаясь собраться.
— Верунь... я... — голос хриплый, заплетающийся. — Прости... Я просто... Нервы сдают, понимаешь? Я же не Карась, я не умею быть главным. Я нажрался, накурился... хотел забыться.
— Забыться?! — рявкает Вера. — А если бы Стефан напал сейчас? Если бы Флора пришла? Что бы ты делал, в этом состоянии?
Братва притихла, вжалась в стулья. Никто не смеет слова сказать. Вера сейчас страшнее любого криминального авторитета.
Апрель опускает голову:
— Виноват, Верунь. Полная жопа. Исправлюсь.
Вера смотрит на него, на всю эту компанию, на разгромленную гостиную. Выдыхает. Злость понемногу отпускает, уступая место усталости.
— Выйдите, — бросает Вера. — Быстро. Привести себя в порядок. Через час здесь. Кто не явится — лично пристрелю.
Братва испаряется за секунду. Остаются только Вера с Апрелем.
— Верунь... — начинает он.
— Заткнись, — обрывает Вера. — Садись. Жри что-нибудь, пей воду, приводи себя в норму. Через час чтобы был как огурчик. Понял?
— Понял, — кивает он, послушно плетясь на кухню.
Вера опускается на диван, обхватывает голову руками. Глаза щиплет от непролитых слёз, но она не плачет. Вера сильная. Она должна быть сильной.
В кармане вибрирует телефон. Сообщение от неизвестного номера:
«Привет, Вера. Слышал, Карась в больнице. Жаль, что не сдох. Скоро увидимся. Стефан».
Вера смотрит на экран, и внутри закипает новая злоба. Холодная, расчётливая, смертоносная.
— Ну что ж, Стефан, — шепчет Вера. — Скоро увидимся. Очень скоро.
Идёт на кухню к Апрелю.
Когда Вере приходит СМС, она швыряет мобильник так, что он разлетается на куски.
— СУКА!
Орёт Вера так, что слова разлетаются эхом от стен особняка.
Осколок впился в ногу, но она не почувствовала. Боль придёт позже. Сейчас — только ярость. Холодная, чистая, отрезвляющая. Такая знакомая. Такая спасительная. Она знала это состояние — когда эмоции выгорают, оставляя только лёд. В этом льду можно было действовать. Не чувствуя. Не сомневаясь. Как машина. Как наёмница. Как та, кем она была до него.
Апрель вылетает из кухни с бутербродом в руке, застывает, глядя на неё:
— Верунь?! Ты чего?! Что случилось?!
Вера стоит посреди гостиной, грудь ходит ходуном, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Глаза горят адским пламенем.
— Стефан, — шипит Вера сквозь зубы. — СМС прислал. Что рад, что Карась не сдох. И что скоро увидимся.
Апрель бледнеет, роняет бутерброд:
— Сука... Откуда у него твой номер?
— Неважно, — отрезает Вера. — Важно, что он знает, где мы, и скоро будет здесь. Или где-то ещё. Он хочет играть.
Вера подходит к окну, смотрит на улицу. Внутри всё кипит, но голова работает чётко, холодно. Как у наёмницы. Он потерял память, но Вера вернула себя.
— Апрель, — бросает Вера, не оборачиваясь. — Собирай всех. Усилить охрану по периметру. Никого не впускать без моего ведома. Масе — пробить, где сейчас Стефан. Юру — в безопасное место, в гостиницу с охраной или к Флоре, к чёрту, лишь бы подальше.
— Будет сделано, — кивает Апрель, уже хватаясь за телефон.
— И это... — Вера поворачивается. Во взгляде — арктический холод. — Если он сунется, я его лично пристрелю. Не дожидаясь Пети. Понял?
— Понял, Верунь.
Апрель убегает отдавать распоряжения. Вера остаётся одна. Смотрит на осколки телефона.
---
Пока Апреля нет, ребята подходят к Вере и заявляют, что она конкретная баба и они хотели бы ходить под ней, а не под Апрелем.
Вера в ауте: где это видано, чтобы баба ОПГ руководила? За исключением Флоры Борисовны...
— Апрель не справляется, он слишком шебутной, — говорит Мася.
Вера жмурится и подносит пальцы к виску, давит.
Братва переглядывается, переминается с ноги на ногу. Мася выступает вперёд, как главный парламентёр:
— Вера, ты это... ты не думай, мы с уважением. Карась для нас царь и бог, это по понятиям. Но пока его нет, мы лучше под тобой, чем под Апрелем, который вон розовые очки напялил и пляшет как обезьяна. Ты баба конкретная, с огоньком. Мы слышали, как ты Юру зашивала — серьгой, в машине, под пулями. Мы видели, как ты с Флорой базарила, как Стефана послала. Уважаем.
Остальные одобрительно гудят.
Вера смотрит на них — на этих здоровых лбов, которые готовы идти за ней. Странное чувство. Страшно и гордо одновременно.
— Добро, — кивает Вера, открывая коньяк. — Считайте, что договорились. Но запомните главное.
Разливает по рюмкам, вскидывает свою:
— Когда Петя вернётся — он главный. Всегда. Вы делаете вид, что под ним ходите, что он — царь. Никто не смеет ему сказать, что я тут командовала. Он должен чувствовать себя хозяином. Это важно для его выздоровления. И конкретно для его головы. Поняли?
— Поняли, — кивают все.
— А если кто вякнет — лично язык вырву, — добавляет Вера для верности.
Мася усмехается:
— Вера, да мы немые как рыбы. Карась даже не узнает.
— Хорошо. Тогда пьём.
Чокаются, пьют. Коньяк обжигает горло, разливается теплом.
В этот момент входит Апрель. Застывает, глядя на всю компанию, на Веру с рюмкой, на бутылку. Глаза по пять рублей, хлопает ими, пытаясь понять, что происходит.
— Верунь? — голос у него растерянный. — Вы чего? Я что-то пропустил?
— Ничего, Апрелюшка, — растягивает губы Вера ласково. — Мы просто... за Карася пьём. За выздоровление. Присоединяйся.
Апрель переводит взгляд с Веры на братву, с братвы на бутылку. Моргает. Полное недоумение написано на его лицу.
— А чего это вы без меня? Я ж главный вроде как... — Он замолкает, смотрит, как пацаны прячут улыбки, как Мася ему подмигивает, как Вера стоит с рюмкой и улыбается своей твёрдой улыбкой.
До него доходит. Медленно, но доходит.
— А... — тянет он. — А... понял.
И вдруг — улыбается. Широко, искренне, с облегчением. Как будто камень с души упал.
— Ну наконец-то! — выпаливает он. — А то я уже заебался. Верунь, ты главная — это правильно. Ты и Карася вытащишь, и этих... всех.
Он подходит, хватает рюмку, которую Вера ему протягивает, чокается.
— За Веру! — говорит он. — За нашу Веру!
— За Веру! — подхватывает братва.
Пьют. Апрель смотрит на Веру с теплом и уважением, в глазах — ни капли обиды. Только гордость.
Он смотрел на неё — и чувствовал, как камень падает с души. Не просто облегчение. Что-то большее. Он не создан быть лидером. Он создан быть рядом. Поддерживать. Защищать. Любить — странной, изломанной, преданной любовью, в которой не было места ревности. Только желание, чтобы она была счастлива. Даже если не с ним. Даже если никогда не узнает. Он принял это давно. И сейчас, глядя, как она командует братвой, чувствовал только гордость. И странное, щемящее тепло. Она справится. А он будет рядом. Всегда.
— Ну чё, командир, — усмехается он. — Вводи в курс дела.
Вера чувствует, как внутри разрастается странное чувство. Власть. Ответственность. И уверенность — справится.
— Садись, — бросает Вера. — Разговор есть.
— Апрель, что у нас есть? — Опускается рядом с Апрелем. — Наверно, мне нужен новый телефон для связи.
Апрель замирает с её словами. Смотрит на Веру, и в глазах его мелькает что-то странное. Не обида, не злость — какая-то дикая смесь безумия и преданности.
— Телефон, — говорит он. — Тебе нужен новый телефон. У меня есть, сейчас принесу.
Он вылетает из комнаты и через минуту возвращается с новым аппаратом. Протягивает Вере, пальцы дрожат.
— Держи, Верунь. Там симка уже стоит. Только... — он мнётся, — ты это... если кто позвонит, ты мне сразу говори. Ладно? Я его найду. Я его, блядь, из-под земли достану.
Вера берёт телефон, смотрит на Апреля. В его глазах — та самая сумасшедшинка, которая делает его опасным даже для себя самого. Но в ней же — и безграничная преданность.
— Найдёшь, — кивает Вера. — Но сначала — план. И никакой самодеятельности, понял?
Апрель кивает, но в глазах его всё ещё пляшут чертики.
— Понял, Верунь. Только ты это... если что — я первый. Кто на тебя зуб точит — тот мой враг.
Вера сжимает новый телефон в руке. Война продолжается. И теперь у неё есть верный безумец за спиной.
---
Продолжение следует...
Тг канал — Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.