Он же реально в беспросветной тьме..
Привет, дорогой читатель 🩵
Пиши комментарии, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Подъезжают к особняку. Вера открывает дверь и падает. Грохот её падения выдёргивает Апреля из дрёмы - он подскакивает за рулём, ударяясь головой о крышу, вылетает из Сириуса и видит её - на асфальте, скрюченную, пытающуюся встать и не могущую.
- Верунь! - он бросается, подхватывает на руки, прижимает к себе. - Ты чего, блядь?! Куда падаешь?!
- Ноги не держат, - выдыхает Вера, утыкаясь ему в плечо. - Апрель, я не могу больше. Я не могу. - Слёзы.
Он несёт её в особняк. Внутри пусто, только Мася дремлет в кресле, вскакивает при виде их:
- Чего? Что с Верой? Карась где?
- Карась в больнице, - коротко бросает Апрель. - А Вера почти в отключке. Тащи воду, еду, аптечку. Быстро.
Мася срывается с места. Апрель укладывает Веру на диван, укрывает пледом, садится рядом.
- Верунь, слушай меня, - говорит он твёрдо. - Ты сейчас поешь, выпьешь воды и ляжешь спать. По-настоящему. В кровати. А я пока...
Он замолкает, принимая решение.
- А я пока дела Пети на себя беру. Ненадолго. Пока он не оклемается. Надо работать.
- Орлов звонил? - Вера поднимает голову. - Что он сказал?
- Звонил, - Апрель приглушает голос. - Сказал, Цыган затих, но это ненадолго. Флора взяла своё и пока не лезет. Если Карась не очнётся через месяц - город будет их. Без вариантов.
- А Лёва? - Вера хватает его за руку. - Он что-нибудь может?
- Лёва предложил помощь, - Апрель отводит взгляд. - Я отказался. Не надо нам сейчас его связей. Пусть пока сидит в своей норе. А мы сами.
- А Холодов? Комиссаренко?
- Холодов в панике, - Апрель усмехается. - Комиссаренко рыпается, пытается на Орлова надавить.
Вера кивает, выдыхает.
- Ты справишься? - шепчет Вера.
- А куда я денусь? - усмехается он. - И ты поможешь. Когда в себя придёшь. Ты ж огонь, Верунь.
Он сжимает её руку:
- Только ты сначала оклемайся, ладно? А то мне одной Флоры с Цыганом хватит, без трупа твоего на руках.
Вера слабо улыбается. Впервые за долгое время.
- Спасибо, Апрель.
- Заткнись, - бурчит он, отворачиваясь, чтобы скрыть смущение. - Мася, где еда, мать твою?!
Мася вбегает с подносом. Апрель заставляет её поесть, выпить воды, потом ведёт в спальню - не в их с Петей, в другую - укладывает, укрывает.
- Спи, Верунь. Я здесь, рядом. Буду охранять.
Вера закрывает глаза. И впервые за несколько дней проваливается в очень глубокий сон.
Полдень. В комнату заходит Юра, который не так давно выписался из больницы и теперь живёт с ними. Бледный, с перевязанным плечом, с тёмными кругами под глазами. Он смотрит на них, и в глазах его - боль пополам с решимостью.
- Юра, - Вера встаёт. - Ты как? Тебе нельзя ходить, рана же...
- Плевать на рану, - перебивает он, подходя ближе. - Я слышал про Петю. Это правда? Он... он ничего не помнит?
Апрель, который не отходил от Веры всё это время, мрачно кивает:
- Правда. Веру не помнит. Совсем.
Юра садится на стул, хватается за голову:
- Блядь... Как же так?
- Теперь мы должны быть сильными, - твёрдо говорит Вера, вытирая слёзы, которые снова наворачиваются. - Юра, слушай. Ситуация серьёзная. Цыган давит, Флора ждёт. Нам нужно держаться вместе.
Юра поднимает голову, смотрит на Веру:
- Что делать будем?
- Держаться, - отвечает Апрель. - Я пока беру дела на себя. Вера будет помогать. А ты... ты с нами? Или к Флоре? Мы поймём. Всё-таки мать твоя.
Юра сжимает кулаки, смотрит в пол. Потом поднимает глаза:
- С вами. Петя - мой брат. И ты, Вера... ты ему как жена. Я с вами. До конца.
Вера чувствует, как внутри разливается тепло. Несмотря на боль, несмотря на слёзы - они вместе.
- Тогда слушайте план, - начинает Вера.
- Вера, тормози, - перебивает Апрель. - Орлов сделал так, чтобы Цыган ушёл в затишье. Флора сейчас тоже, скорее всего, заляжет. Подождёт, пока Петя оклемается. Сейчас наша задача - держать оборону и ждать.
Они разговаривают до поздней ночи. Юра слушает, иногда вставляет вопросы, кивает. Апрель рассказывает про точки, про Орлова, про то, кто сейчас на их стороне.
Вера засыпает снова. Апрель укрывает её пледом, переглядывается с Юрой.
- Спать ей надо, - шепчет Юра.
- Знаю, - Апрель кивает. - Завтра снова в больницу поедет. А мы пока дела покрутим.
Юра смотрит на Веру, потом на Апреля:
- Ты с ней поговори... Она одна не справится.
- Она сильная, - Апрель качает головой. - Сильнее, чем думает.
---
Утро следующего дня
Утром Вера просыпается рано. Апрель уже на кухне, пьёт кофе. Юра сидит рядом, завтракает.
- Доброе утро, - Вера садится напротив.
- Как спалось? - спрашивает Апрель.
- Нормально.
- Я в больницу, - говорит Вера. - Одна поеду. Ты делами занимайся.
- Верунь...
- Я справлюсь, - Вера берёт кофе, делает глоток. - Правда.
Апрель смотрит на Юру, тот кивает.
- Ладно, - соглашается Апрель. - Если что - звони.
Вера собирает пакет с едой. Выходит, садится в бэху. Заводит мотор.
---
В больнице
Вера берёт халат, поднимается на этаж. Толкает дверь.
Петя сидит на кровати, смотрит в окно. Услышав шаги, поворачивается. Взгляд исподлобья - тяжёлый, злой. Рыжие вьющиеся локоны спадают на глаза. Так красиво...
- Пришла? - усмехается он. - Я уж думал, кинула.
- Я не кидаю, - Вера ставит пакет на тумбочку.
Он впивается в неё долгим, изучающим взглядом. Потом протягивает руку, цепляет за запястье, дёргает к себе. Вера падает на кровать, упирается руками в матрас по бокам от его тела.
- Смелая, - цедит он, вжимаясь в неё. - Глупая, но смелая. Ты чего припёрлась, Верунь?
- Соскучилась, - выдыхает Вера.
Он скалится. Хватает её за волосы, оттягивает голову назад. Он чувствует, как её волосы скользят между пальцев - тяжёлые, шёлковые, живые. Этот запах - сирень, табак, что-то сладкое - ударяет в ноздри, и где-то под рёбрами сжимается тугой узел. Проводит языком по шее, чувствуя, как её пульс бьётся под его губами - быстро, испуганно, предательски.
- Думаешь, если приласкаешься - нежен с тобой буду? - рычит он, сжимая её горло. Пальцы чувствуют тепло её кожи, тонкую хрупкую шею, которую можно сжать одним движением. От этого знания - что она целиком в его власти - кровь приливает к паху быстрее, чем он успевает подумать. - Ты глупая совсем, Верунь.
Жгуты из тумбочки впиваются в запястья, лишая возможности двигаться. Вера дёргается, но бесполезно - он сильнее, он всегда сильнее. Даже сейчас, ослабленный больницей, он - дикий зверь.
- Ты в опасные игры играешь, - выдыхает он, проводя языком по её шее. - Я же знаю, какая ты изворотливая, лживая тварь.
Его руки на её теле - грубые, жадные, собственнические. Каждое прикосновение - как клеймо. Он задирает майку, целует живот, кусает, оставляя метки. Он чувствует, как её тело выгибается под ним, как мышцы живота напрягаются от боли и удовольствия, и это смешанное ощущение - её боль, её отклик - заводит сильнее, чем любая покорность.
Он грубо вгоняет пальцы в неё, потом вынимает, подносит к её губам. Пальцы блестят, влажные от неё, и он чувствует её запах - терпкий, сладкий, пьянящий.
- Оближи.
Вера подчиняется. Он чувствует, как её язык обвивается вокруг его пальцев, горячий, влажный, живой. Это ощущение - её рот, её язык, её полное подчинение - бьёт прямо в низ живота, заставляя мышцы сжиматься в предвкушении.
А потом он рывком переворачивает её, наваливается, вставляет член - глубоко, в самый рот, и трахает, не давая вздохнуть, взяв за волосы. Смотрит глаза в глаза самым тяжёлым взглядом.
И здесь, в этот момент, он чувствует всё.
Как её губы растягиваются вокруг него. Как язык мечется, пытаясь справиться с глубиной. Как её горло сжимается, когда он входит до упора - сначала сопротивление, потом податливость, и эта пульсация, живая, ритмичная, посылает электрические разряды по позвоночнику. Он чувствует, как слюна течёт по его члену, делая скольжение ещё более влажным, как она давится, но не останавливается. В голове темнеет от этого ощущения - полной власти, полного обладания. Его пальцы сжимают её волосы, направляют, не позволяя остановиться. Каждый рывок - и он чувствует, как её зубы скребут по нему, как она пытается дышать, как её тело подрагивает от напряжения.
- Глубже, - рычит он, и его собственный голос звучит чужим, хриплым, сорванным. - Я сказал, глубже.
Он чувствует, как его бёдра двигаются сами, без контроля, как мышцы живота напряжены до предела, как где-то внизу позвоночника нарастает пульсирующее, нестерпимое напряжение. Она давится, слюна течёт по подбородку, но он не останавливается. Смотрит сверху вниз, и в его глазах - тьма, жадность, что-то дикое, необузданное. Он чувствует, как её слёзы смешиваются со слюной, как она сжимает пальцами простыни, и это знание - что она не сопротивляется, что она принимает, что она здесь, под ним - ударяет в голову сильнее любого наркотика.
- Вот так, - цедит он, чувствуя, как оргазм подкатывает, как всё тело напрягается в ожидании разрядки. - Вот так ты и должна быть. С моим членом в глотке. Только я страха в глазах не вижу, Верунь. Ну ничего, выпишусь - и мы это исправим.
Он кончает ей на лицо, на грудь, на разорванную майку. В момент оргазма его пальцы впиваются в её волосы так сильно, что, кажется, сейчас вырвут пряди. Перед глазами - белый шум, в ушах - пульсирующая тишина. Он чувствует, как её тело вздрагивает от каждого толчка, как она закрывает глаза, принимая всё, и это последнее, что он видит, прежде чем на секунду теряет контроль над реальностью.
- Повернись, - командует он, когда дыхание выравнивается, и Вера даже не думает сопротивляться.
Он входит сзади, сжимая её руками, навалившись спиной - резко, глубоко, как он любит, как любит Вера. И здесь - другое ощущение. Не влажный жар рта, а тугое, сжимающее тепло, которое принимает его целиком. Он чувствует, как её тело дрожит под ним, как мышцы спины напряжены, как она кусает губу, чтобы не кричать слишком громко. Его пальцы впиваются в её бёдра, оставляя синяки - он чувствует, как кожа подаётся под его руками, как мышцы напрягаются под пальцами, и это ощущение власти, физической, неоспоримой, наполняет его чем-то тёмным и тяжёлым.
Вера впивается зубами в подушку от боли, от усталости, от всего сразу. Стены, наверное, слышат, медсёстры шарахаются, но ему плевать.
- Я выйду отсюда, Верунь, - рычит он в ухо, делая последние толчки. Он чувствует, как внутри всё сжимается в тугой узел, как мышцы живота горят, как пот стекает по спине. - И тебе не жить. У меня знаешь сколько интересного всего в подвале есть?
Он кончает, выдыхает, замирает на секунду. В этот момент он чувствует только одно: она здесь, она под ним, она его. И этого достаточно, чтобы мир хотя бы на миг перестал распадаться на куски.
А потом он тянется к тумбочке. Достаёт ТТ.
Вера смотрит на него - на оружие в его руках, на его бешеные глаза, на эту дикую смесь ненависти и страсти. И понимает: он действительно может. Может убить прямо сейчас.
- Петь... - шепчет Вера.
Он смотрит на неё. Долго. Бесконечно. ТТ у её виска.
Он чувствует вес оружия в руке - холодный, тяжёлый металл, привычный, как продолжение тела. Палец на спусковом крючке чувствует сопротивление - нужно чуть нажать, всего чуть-чуть, и всё закончится. Он смотрит на неё - на разбитые губы, на слёзы, смешанные с его спермой, на этот взгляд, в котором нет страха. Только принятие. Только любовь, которую он не может вспомнить, но телом чувствует - здесь, в груди, где-то под рёбрами, где сжимается что-то тёплое и незнакомое.
Он смотрел на неё - и где-то на границе сознания, там, где память была стёрта, но тело ещё помнило, что-то кричало: не смей. Не её. Никогда. Он не знал, откуда это. Знал только, что палец не может нажать. Как будто между ним и курком встала невидимая стена. Он ненавидел эту стену. И был ей благодарен.
- Скажи, как сильно ненавидишь меня, - цедит он. Его голос дрожит - он не может это контролировать. Рука дрожит. Всё тело дрожит от напряжения, от того, что она не боится, от того, что она - единственная, кто может так с ним. - Одно слово - и я нажму.
Вера молчит. Смотрит в глаза. Ждёт.
- Сука, - выдыхает он, отбрасывая ТТ в сторону. Оружие падает на пол с глухим стуком, и вместе с ним что-то падает в его груди. Облегчение? Страх? Он не знает. Знал только, что пальцы всё ещё дрожат, что сердце колотится где-то в горле, что он не может. Не может её убить. - Красивая ты сука. Но я обязательно что-нибудь интересное придумаю для тебя. Может, пальчики переломаю, длинные твои.
Он берёт её кисть, оттягивает палец назад - не больно, угрожающе. Чувствует, как её пальцы тонкие, хрупкие, как кости хрустят под его руками, если нажать чуть сильнее. И это ощущение - её хрупкость, её уязвимость, её доверие - снова бьёт куда-то под рёбра.
- А может, иголочки под ногти засуну. А, Верунь?
Мысли Веры: «Верунь... Он назвал меня Верунь...»
Он валится рядом, тяжело дыша. Притягивает её к себе, обнимает, зарывается лицом в волосы. Её запах заполняет лёгкие, успокаивает что-то внутри, и он ненавидит это чувство. Ненавидит, что ему хорошо. Ненавидит, что она нужна.
- Что ты со мной делаешь, Верунь? - выдыхает он. - Что ты, блядь, со мной делаешь?
Вера плачет молча. По щекам - дорожки. От боли, от счастья, что он прижал, от всего сразу.
- Я твоя, Петь, - выдыхает Вера. - Даже если ты не помнишь.
Он замирает. Эти слова - они бьют куда-то туда, где должна быть память, но её нет. Только пустота. Только это имя - Петь - произнесённое её голосом, отзывается где-то в груди, в том месте, которое он считал мёртвым. Молчит долго. Потом чуть крепче прижимает к себе.
Они лежат в обнимку на узкой больничной койке. За окном ночь. А где-то внутри него, глубоко-глубоко, просыпается то, что сильнее ненависти. Но спать в больнице нельзя - это нарушает порядок. Даже с местным авторитетом.
Вера уставшая, обессиленная выходит из палаты, накинув свой чёрный плащ, чтобы никто не увидел лишнего. Добирается до бэхи и просто падает, проваливаясь в сон.
---
Разговор у окна
Апрель пришёл к Пете на следующий день после того, как Вера рухнула у особняка. Петя выходит, опираясь на стену, бледный, злой, но живой. В руке - дымящаяся сигарета.
Апрель достаёт свою сигарету, прикуривает. Стоят у окна, выпускают дым в форточку.
- Вера сегодня была? - спрашивает Апрель.
- Была, - Петя усмехается, затягиваясь. - Ушла. Почти каждый день ходит.
- Ты... - Апрель замолкает, подбирая слова. - Ты как?
- Нормально, - Петя выпускает дым, смотрит в окно.
Апрель молчит. Курит. Знает, что нужно молчать, но костяшки так и чешутся дать пару раз с кулака в лицо.
- Я, когда в себя приду, - продолжает Петя, и голос его становится тише, почти задумчивым, - устрою ей жизнь. В подвале. Сначала пальчики поломаю - длинные такие, красивые. Потом... - он облизывается, глаза горят. - Потом иголочки под ногти. Паяльником клеймо поставлю. Она кричать будет, а я смотреть. А потом... потом трахать. Может, вас позову. Снова и снова, пока сознание, сучка, не потеряет.
Апрель давит пальцами сигарету так, что та переламывается. Молчит.
- Красивая, - говорит Петя, глядя на дым. - Злая. Живучая. Таких я люблю. А плачет как красиво, когда отсасывает.
Апрель буравит его долгим, тяжёлым взглядом. В глазах - боль, которую он не может высказать. Но он молчит. Врач сказал - не напоминать.
Мысли Апреля: «Он же реально в беспросветной тьме... Надо спрятать Веру. Но тогда он может ещё глубже провалиться. Что, блядь, делать-то...»
- Ладно, Карась, - роняет он, выбрасывая сломанную сигарету. - Поправляйся. Я завтра заеду.
- Заезжай, - кивает Петя. - И эту... Веру... пусть приходит. Поговорим.
Апрель выходит из больницы. Садится в вишню. Сжимает руль сильно. Закуривает. Сидит, уставившись в одну точку, и курит. В голове - его слова: «Может, вас позову. Паяльником клеймо поставлю».
Он всаживает кулаком по рулю. Раз. Другой. Третий.
Он бил - и чувствовал, как гнев выходит через кулаки. Не на Карася. На себя. На то, что не может ничего изменить. На то, что должен молчать. На то, что Вера снова там, с ним, и он ничего не может сделать. Только ждать. Только надеяться. Только быть рядом, когда она вернётся - разбитая, но живая. И это бессилие жгло сильнее любой ярости.
- Бля-я-ядь... - выдыхает он в пустоту.
Курит. Замечает припаркованный «Сириус».
Мысли: Лера...
Выходит из вишни, берёт на руки и укладывает на заднее сиденье вишни. Лера не просыпается.
---
Дома
Апрель смотрит на неё, пока едет. Очень тихо, чтобы не разбудить. Растрёпанная, в разорванной одежде, с уставшим, бледным лицом, с заплывшими от слёз глазами, с тушью, размазанной по щекам. Живая, но будто выпотрошенная.
- Верунь... - выдыхает он, и в голосе столько боли, будто это его, а не её ломали всю ночь.
Он молча несёт её на руках, ведёт в комнату, опускает на диван. Без лишних слов, без вопросов. Укрывает пледом, подтыкает края. Вера смотрит на него и видит - в его глазах нет ничего, кроме заботы. Теперь она для него - больше чем друг. Сестра. Семья.
- Лежи, - коротко бросает он и уходит на кухню.
Через пять минут возвращается с кружкой дымящегося шоколада. Настоящего, заварного, с пенкой. Откуда он умеет его готовить - загадка, но сейчас это не важно. Важно тепло, которое он вкладывает в эту кружку.
- На, пей, - опускается рядом на пол, прислоняясь спиной к дивану. - Рассказывай, если хочешь. Не хочешь - молчи. Я просто рядом.
Вера берёт кружку, греет руки. Шоколад обжигает горло, но это приятно. Тепло разливается внутри, прогоняя холод прошедшей ночи.
- Он не помнит, Апрель, - тихо говорит Вера. - Совсем не помнит. Я для него - враг, подстилка, вещь. А сегодня... - она замолкает, сглатывая ком. - Сегодня он взял меня. Жёстко, как в самом начале. И чуть не убил. Пистолет к виску приставлял.
Она говорила - и сама слышала свой голос будто со стороны. Ровный, спокойный, чужой. Так бывало, когда боль становилась невыносимой - она отделялась от тела. Наблюдала за собой сверху. Женщина в разорванной одежде, с уставшим, бледным лицом, пьющая шоколад. Это не она. Это кто-то другой. А она - просто смотрит. И ждёт, когда можно будет вернуться.
Апрель смотрел в стену. Желваки ходили. Молчал.
- Сука, - шипит он сквозь зубы. - Я б ему врезал, если б не понимал, что он не со зла. Что это травма.
- Он не со зла, - кивает Вера. - Он просто не помнит. Для него я - та, кто убила его отца. И точка.
Апрель молчит. Смотрит в стену.
- Но он назвал меня Верунь, - выдыхает Вера. - Два раза. Не помнит, а назвал.
Апрель застывает. В глазах - что-то похожее на надежду.
- Значит, где-то там, внутри... помнит. Тело помнит. Это уже что-то, Верунь.
- А потом пистолет к виску приставил, - Вера усмехается горько. - Сказал: «Скажи, как сильно ненавидишь меня - нажму». Я молчала. Он не нажал.
- Не нажал, - эхом отзывается Апрель. - Потому что не может. Даже не помня, не может.
Вера смотрит на него долгим взглядом:
- Ты веришь, что он вспомнит?
- Верю, - Апрель сжимает её руку. - Должен. Ради тебя. Ради себя. Ради всех нас.
- А если нет?
- Если нет - мы ему напомним. Я, ты, пацаны. Всё, что было. Как вы в лесу с гранатой сидели. Как он тебя из-под пуль вытаскивал. Как ромашки дарил.
Вера сидела молча, уставившись в одну точку. Глаза сухие - все слёзы уже вышли. Только пустота.
- Я не сдамся, - говорит Вера. - Я буду бороться. Даже если он будет ломать. Даже если будет ненавидеть. Потому что я знаю - там, внутри, он другой. И он меня любит.
- Знаю, - Апрель кивает. - И я с тобой, Верунь. Что бы ни случилось. Даже если придётся с Карасём стволами помериться - я за тебя горой.
Вера смотрит на него и верит. Потому что он - настоящий друг. Редкий, ценный, единственный.
- Спасибо, Апрель.
- Цыц, - бурчит он, отворачиваясь. - Пей давай, шоколад стынет.
Вера пьёт. Апрель сидит рядом, охраняя её покой. За окном день, солнце, шум города. А здесь - маленький островок безопасности, где Вера может просто быть собой. Слабой. Разбитой. Но живой.
В особняке тихо. Апрель сидит на полу, прислонившись спиной к дивану, где Вера спит, укрытая пледом, с пустой кружкой в руке. Он смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом.
Телефон вибрирует. Апрель косится на экран - Мася.
- Алло?
- Ну как там? - голос Маси глухой, вымотанный.
- Вера спит. Карась... - Апрель замолкает. - Карась в больнице. Память не вернулась.
- А ты?
- А я держусь.
- Держись, - Мася вздыхает. - Если что - мы рядом. Пуля уже гранаты точит, Жига патроны перебирает. Скучают без Карася.
- Скажи им, чтобы не лезли никуда. Я завтра подъеду, всё расскажу.
- Сделаем. И... Апрель?
- Что?
- Вере скажи, мы за неё. Если что - мы все.
Апрель молчит. Ком в горле.
- Передам, - сипит он.
Звонок обрывается. Апрель убирает телефон, смотрит на Веру.
Мысли Апреля: «Что делать, Карась? Что мне с тобой делать? И что с ней? Мася сказал, пацаны готовы. Спросил, когда можно Карася проведать. Я сказал - пока нельзя. Он молчал. Потом сказал: „Ты скажи Вере, мы за неё. Если что - мы все". Я не ответил. Не знаю, что сказать. Как им объяснить, что Карась - уже не Карась? Что он Веру в подвал потащит, если она ему попадётся? И что я, блядь, должен сделать, чтобы это предотвратить?»
Он встаёт, поправляет плед, убирает кружку. Идёт к себе. В коридоре останавливается, прислоняется к стене.
Завтра будет новый день. Завтра надо будет что-то решать. А сегодня... сегодня просто ночь. И тишина. И два человека, которые любят друг друга, но не могут быть вместе. И третий - между ними, который не знает, как помочь.
---
Продолжение следует...
---
Я не знаю, как вы, но я очень переживаю за них и очень люблю их. Каждый раз, когда читаю почти любую главу, испытываю те же чувства, что и при написании истории. Они такие бусинки, хоть и поломанные своими травмами и диагнозами 💔
Тг канал - Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.