Пока Петя в больнице
Привет, дорогой читатель 🩵
Пиши комментарии, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Если здесь есть эдиторы и будете делать в тик ток эдиты по моему фф, пожалуйста, отмечайте, я помолюсь на Вас 😁🩶
marry_dozhdevskaya
Привет, дорогой читатель 🩵
Пиши комментарии, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Если здесь есть эдиторы и будете делать в тик ток эдить по моему фф, пожалуйста, отмечайте, я помолюсь на Вас 😁🩶
marry_dozhdevskaya
Больница
Апрель мечется по коридору больницы, как заведённый. То кофе принесёт, то воду, то бутерброд сунет — Вера от всего отмахивается. Сидит на холодном полу у дверей реанимации, обхватив колени, и смотрит в одну точку. Слёзы текут сами, она даже не замечает.
— Верунь, — Апрель садится рядом, пихает ей стакан с водой. — Ну выпей хоть. Смотреть страшно на тебя.
— Отстань, — шепчет Вера.
— Не отстану, — упрямо мотает он головой. — Ты мне как сестра теперь. И Карась мне брат. Если с тобой что-то случится — он меня убьёт. Когда очухается.
— Если очухается, — поправляет Вера горько.
— Когда, — твёрдо говорит Апрель. — Он сильный, Верунь. Он из тюрьмы выжил, из перестрелок, из всего. И здесь выживет. Ты главное держись.
Он обнимает её за плечи, прижимает к себе. Вера утыкается ему в плечо и рыдает — громко, навзрыд, не стесняясь. Санитарки шарахаются, врачи обходят стороной. Апрель гладит её по голове и молчит.
Мысли Апреля: «Господи, хоть бы выкарабкался, Карась. Не для себя — для неё. Она без тебя сдохнет. Да и я, если честно, тоже. Не в этом смысле, а... ну, ты понял. Брат ты мне. И она — сестра. Не разваливай нашу семейку, понял?»
---
Через час выходит хирург. Усталый, в окровавленной форме, с красными глазами.
— Родственники?
Вера вскакивает:
— Я! Я жена! Что с ним?!
Врач смотрит на неё устало:
— Жив. Острое субдуральное кровоизлияние — гематома сдавила мозг. Успели вовремя: сняли, дренировали. Сейчас в коме. Будем выводить в ближайшие сутки. Если мозг не пострадал критически — выкарабкается.
Кома. Кома. Кома. Это слово застряло в горле. Мир поплыл. Апрель подхватил. Врач среагировал быстро, постовая сестра достала спирт, и я пришла в себя.
— А что потом? — шепчет Вера, пытаясь поймать фокус. — Что с ним будет?
— Потом? — врач вздыхает. — Потом будем смотреть. С такими травмами никто гарантий не даст. Может, всё пройдёт. Может, останутся последствия. Молитесь, если умеете.
Он уходит. Вера оседает на пол. Апрель подхватывает:
— Слышала? Жив! Операция прошла успешно! Верунь, слышишь?!
— Слышу, — шепчет Вера. — Слышу.
Вера снова садится у дверей. Ждать. Надеяться. Верить.
Апрель сидит рядом. Так и проводят ночь — вдвоём, на холодном полу, в ожидании чуда.
Под утро Вера засыпает, уткнувшись ему в плечо. Он укрывает её своей курткой и смотрит на часы.
— Держись, Карась, — шепчет он в пустоту. — Она тебя ждёт. Ты должен вернуться.
---
Палата
Рассвет пробивается сквозь больничные жалюзи, рисуя полосы на кафельном полу. Вера сидит в коридоре, сжимая в руках холодный кофе, который Апрель сунул ей час назад. Глаза красные, опухшие, но она не спит — ждёт.
Выходит врач. Усталый, но спокойный:
— Можете зайти. Только один человек. Ненадолго.
Вера вскакивает, забыв про кофе, забыв про всё. Апрель сжимает её плечо:
— Иди, Верунь. Я здесь подожду.
Вера входит в палату.
Он лежит на койке, подключённый к капельницам, бледный как мел, но глаза... глаза открыты. Смотрят на неё. Узнают.
Сердце подпрыгивает к горлу. Вера подходит, садится на стул рядом, берёт его руку — холодную, слабую, но живую.
— Привет, любовь моя, — шепчет Вера, и слёзы сами катятся по щекам.
Он смотрит на неё. Долго. Потом на его губах появляется знакомая кривая усмешка.
— Любовь? — переспрашивает он хрипло, с трудом ворочая языком. — Верунь, ты ничего не попутала? Ты мокрушница батю моего завалила. Какая, блядь, любовь?
Вера застывает.
Смотрит в его глаза — пустые, холодные, без того тепла, что появилось там за последнее время. И в эту секунду до неё доходит: он помнит не всё. Факты — да. Чувства — нет. Словно их никогда не было.
Он помнит, что она убила его отца. Помнит, что она была с ним, что он её трахал. Но он не помнит, как носил её на руках. Не помнит, как шептал «Верунь». Не помнит, как держал гранату и говорил, что лучше сдохнуть, чем жить без неё.
Всё это — стёрлось.
Он смотрит на неё, и для него она снова — враг. Мокрушница. Вещь.
— Петь... — шепчет Вера. — Ты чего? Мы же...
— Мы же — что? — перебивает он, морщась от боли. — Мы же трахались? Ну да, было дело. Хорошая ты, Верунь, в постели. Злая. Мне такие нравятся.
Он смотрит на её слёзы и вдруг хмурится:
— Ты чего ревёшь? Баба, блядь. Слёзы вытри. Не люблю, когда бабы ревут.
Вера отшатывается, отпуская его руку. В груди — холод. Такой, будто сердце остановилось.
— Ты не помнишь? — тихо спрашивает Вера. — Не помнишь, как мы... как ты... цветы, лес, как ты говорил, что любишь?
Он щурится, пытаясь вспомнить. Потом качает головой — и морщится от боли. А потом смеётся — заливисто, страшно:
— Я самый конкретный авторитет в этом городе! Какие, нахуй, цветы?!
— Не помню ничего, — говорит он, снова глядя в потолок. — Помню, что ты мокрушница ебаная. Помню, что ненавижу тебя за батю. Помню, что трахать буду, когда встану, если не убью в подвале. А остальное... — он замолкает. — Бред какой-то. Цветы, любовь... Ты че, Верунь, с дуба рухнула?
Вера встаёт. Ноги не держат, но она держится. Смотрит на него — чужого, холодного, того первого Петю, который ломал её в подвале...
— Я приду позже, — говорит Вера ровно, хотя внутри всё разрывается. — Тебе отдыхать надо.
Слёз так много, что тушь размазывается по щекам.
— Приходи, — кивает он. — И водки принеси. А то тут одна херня в капельницах.
Вера выходит в коридор.
Мысли Пети, когда дверь закрывается: «Ну и баба. Ревет тут, размазывает сопли. Жалкое зрелище. Когда встану — напомню ей, кто она. И кто я. Ладно. Разберёмся. Медленно. С наслаждением.»
---
Коридор
Апрель подлетает сразу:
— Ну что? Как он? Очухался? Говорит?
Вера смотрит на него пустыми глазами:
— Очухался. Говорит. Только... он меня не помнит, Апрель. Совсем. Помнит, что я убила его отца. Помнит, что трахал. Но всего, что было после... любви... не помнит. Словно этого не было.
Апрель бледнеет:
— Как не помнит? Совсем?
— Совсем. — Вера закрывает лицо руками. — Он сказал: «Какие, нахуй, цветы?» Он... он не помнит ничего, Апрель. Ни как я зашивала Юру. Ни как мы в яме сидели с гранатой. Ни как он говорил, что любит. Ничего.
Апрель садится рядом, обнимает:
— Верунь, может, пройдёт? Врачи же говорят, с такими травмами... может, вернётся?
— А если нет? — шепчет Вера. — Если он навсегда таким останется? Зверем, который меня ненавидит?
Апрель молчит. Потому что не знает ответа.
— Я не уйду, — говорит Вера. — Я буду рядом. Буду ждать. Потому что люблю. Даже если он не помнит.
— Вер... — начинает Апрель.
— Нет, — Вера качает головой. — Я всё вынесу. Лишь бы быть с ним.
Через час выходит врач. Смотрит на них обоих, вздыхает.
— Пете нужно особое внимание. Как бы проще вам сказать... — Он мнётся, подбирая слова. — Не нужно ему ни о чём напоминать. Ни о чувствах, ни о событиях, которые могли его эмоционально травмировать. Всё должно быть так, как в его представлении. Понимаете? Его психика сейчас очень хрупка. Любое несоответствие — и последствия могут быть непредсказуемыми.
Вера отворачивается.
Мысли Веры: «Он не помнит, как рвал для меня ромашки. Не помнит, как шептал «Верунь». Не помнит, как мы лежали в яме, и он просил прощения. Для него я снова — враг. Мокрушница. Кусок мяса. И я должна играть эту роль. Должна смотреть в его пустые глаза и молчать о том, что мы прошли. Иначе — он сломается. Или убьёт меня. Или... я не знаю, что хуже.»
Всхлипы переходят в рыдания. Сердце сжимается до физической боли, хочется кричать, биться головой о стену, но Вера молчит. Сжимает зубы. Глотает слёзы.
Апрель обнимает её, прижимает к себе, гладит по голове.
— Тише, Верунь, — шепчет он. — Тише. Мы что-нибудь придумаем. Не впервой.
— Как? — шепчет Вера в его плечо. — Он меня ненавидит. Он снова будет ломать. А я... я не смогу. Я не смогу снова быть для него просто вещью. Не после всего.
Апрель молчит. Потому что не знает, что ответить.
---
За стеклом
За стеклом палаты Петя смотрит в потолок. В голове — пустота. Ни сожалений, ни вопросов, ни смутного тепла. Есть только холодная ясность: баба, которая его предала. Которая сейчас ревёт там, в коридоре. Жалкое зрелище.
Он усмехается своим мыслям.
Мысли Пети: «Когда выпишут — заберу её в особняк. Сначала в подвал. Пусть вспомнит, кто она. Мокрушница, которая заказала батю. Которую я... что я с ней делал? Не помню. Но сделаю снова. Потом посмотрим, как она запоёт.»
Он закрывает глаза. В голове — тишина. Никаких сомнений. Никакой боли. Только цель.
А Вера начинает всё, сука, заново. С того же места, где всё начиналось. В подвале. В ненависти. В пустоте его глаза.
И только она знает, что он может быть другим. Что он любил. Что он носил её на руках и дарил ромашки. Что он шептал «Верунь» в её мокрые волосы.
Но он не помнит.
И она должна молчать. Должна падать. Должна гореть.
Потому что иначе — он сломается.
А без него — она не выживет.
---
Две недели без памяти
Город. Разные локации. Время — две недели после аварии Пети. Он очнулся, но не помнит Веру. Она для него — чужая.
Больница. Первый день
Петя открывает глаза. В палате — Апрель, Мася, Жигалинские. Вера стоит в углу, смотрит на него с надеждой.
— Сигареты оставь, — кивает Петя на стол, даже не глядя на Апреля.
Тот молча кладёт пачку и пакет с едой. Вера стоит у двери — вжалась в косяк, не дышит. Апрель косится на неё, потом на Петю.
Вера молчит. Смотрит. Внутри разливается океан боли. Но он тихий.
— Ты это, Карась... — начинает Апрель.
Петя отворачивается к стене.
— Пусть валит, пока не прибил. Я пока слишком слаб, чтобы её выебать.
Апрель вздыхает, кивает Вере на дверь. Она не плачет. Просто разворачивается и выходит. Молча. Апрель задерживается на секунду:
— Петя...
— Вали, сказал.
Мысли: В депрессивную, видимо, закинули.
Дверь закрывается. Тишина.
---
День 3
Она заходит. Бледная, глаза на мокром месте. Сука. Петя её не помнит, но член помнит. Стояк пришёл, как только запах уловил. Сирень, блядь. Откуда в больнице сирень?
Опять пришла мокрушница?
Мысли: раздену, разверну, в стену лицом и буду долбить, пока не услышу хриплые стоны. Хороша сука.
— Я поесть принесла и сигареты. Я не знаю, что ты любишь, не успела узнать, прости.
Вера кладёт на тумбочку пачку «Парламента».
— Ты курил «Парламент». Я помню.
Макс смотрит.
— Откуда ты...
— Я много чего помню. Даже если ты нет, — прочитав по глазам, сказала она, но осеклась. Врач просил не напоминать.
Молчание. Он берёт сигарету, закуривает. Выдыхает дым дракончиком.
— Разденься.
Вера с недоумением смотрит на него.
— Что?
— Разденься. Хочу посмотреть на тебя.
Вера прикрывает глаза, молча встаёт и выходит из палаты. Только слышит, как в дверь полетел стакан.
Мысли Пети: стекло разбилось. Хорошо. Хоть что-то разбил. А то эта сука выходит, а я даже не могу встать, чтобы дверь за ней закрыть. Бесит. Сжимает простыню в кулаке. Простыня трещит. Швы на голове ноют. Трогает их — мокрые? Кровь? Нет, просто пот. Или слёзы? Не его. Её, наверное. Плевать. Дышит. Сирень. Откуда, блядь, в больнице сирень? Она приходила — и запах остался. Как клеймо. Сука.
Лежит, смотрит в потолок. Рука под одеялом. Дышит тяжело. Представляет, как она стоит голая. Как дрожит. Как сжимает бёдра. Кончает на простыню. Смотрит на мокрое пятно. Сука. Даже так ты меня доводишь.
Через минуту дверь открывается. Вера возвращается. Стоит в дверях.
— Я не уйду, Петь. Хоть убей. Я здесь, потому что хочу быть. А не потому, что ты меня заставил.
Он молчит. Не смотрит. Она садится в кресло.
Сидит молча. Не трогает. Просто сидит. Дышит. Когда боль отступает, он замечает, что она не спала всю ночь — сидела в кресле.
— Ты чего не ушла?
— Боялась, что позовёшь, а меня нет.
Цыган.
Место: Подпольное казино Цыгана. Дым, карты, фишки, но зал пуст — только свои.
Цыган сидит в кресле, перед ним стоит человек в чёрном — Аслан, его зам. На столе — карта города, отмечены точки.
— Карась очнулся, — говорит Аслан. — Но говорят, память отшибло. Бабу свою не узнал.
Цыган трогает золотой клык языком. Усмехается.
— Хорошая новость. Значит, он сейчас слаб. И люди его без настоящего хозяина.
— Апрель командует. Пацаны на местах.
— Апрель — шестёрка. Поднять людей. Завтра начинаем давить. Сначала рынки, потом АЗС. Посмотрим, как этот Апрель без Карася попляшет.
— А Флора? — Аслан щурится. — Она не вмешается?
Цыган встаёт, подходит к окну.
— Флора умная. Она будет ждать. А мы покажем, что цыгане не прощают. Яна забрали — за это ответят.
Он поворачивается к Аслану:
— И Веру эту найди. Которая с ним была. Она мне за Яна ответит. Живой возьми.
---
День 5
Потом она заходит. С едой, блядь. Принесла, понимаешь.
— Че опять приволоклась, падаль? — спросил Петя.
Вера подошла, поправила ему одеяло.
Петя смотрит на её губы. Помнит эти губы, но не как целовал их, а как она ему отсасывала в машине. И в его больном восприятии это было насилием с его стороны, а не она сама. Как давилась, но не останавливалась, потому что он хаотично мотал головой, вбиваясь в глотку. Как смотрела снизу вверх — с ненавистью. Это заводило. По телу пробежала волна мурашек, и его дико бесило, что он не может сейчас делать резких движений.
— Ты чего добиваешься, сука? Думаешь, если жрать принесёшь — я добреньким стану? Или понравилось, как я тебя в подвале трахал? Соскучилась, мокрушница?
Мысли: Молчит. Тварь. Бесит.
Петя смотрит на её руки, на запястья. Тонкие. Синяки старые, его.
— Кушай, Верунь, хорошо. А то кости иметь не очень охота. — Он выдыхает дым ей в лицо.
Вера открывает термос. Идёт пар.
— Апрель сказал, ты куриный любишь. Я сварила. С лапшой.
Он смотрит. «Ты чё, повариха?»
— Нет. Просто хочу, чтобы ты ел нормально.
Не ест при ней. Но после того, как она выходит, тарелка пуста.
Вера поправляет подушку и кладёт смоченную тряпочку на лоб.
— Это слегка поможет убрать боль в голове. Я знаю, что у тебя есть они.
Заходит медсестра:
— Пётр Иванович, пора уколы делать.
Петя, не оборачиваясь:
— Вали, блядь! Не видишь, я занят?
Медсестра в страхе вылетает. Вера:
— Не надо так, она же помочь хочет.
Петя:
— А ты заступаешься? Сучка. Она мне никто. И ты никто. Вещь.
Вера сжала зубы от боли — не физической, душевной.
Петя смотрит на телефон на тумбочке. Усмехается.
— Апрелю нагоняй дам. Пусть резать тебя учится. Тонкие порезы, как котерочек поцарапал. Я баб люблю резать. Не серьёзно. Для красоты. Пока тебя будут в одну дырку в два ствола трахать, третью тоже займём. — С усмешкой посмотрел на телефон.
Ушла. Не ответила. А Петя кончить захотел. Просто от того, что представил, как снова входит в неё. Грубо. Без прелюдий. Как она стонет. Как сжимается. Сука.
---
Сидит в кресле, читает. Лисичку. Врачи запретили напоминать о чувствах, но стихи — это другое. Петя смотрит в потолок, а сам думает о том, как трахал её в зеркальной комнате и как бы желал это повторить. Помнит, как плакала. Как слёзы по щекам текли, а он не останавливался. Хотел, чтобы запомнила. Чтобы снилось по ночам.
— Что ты там читаешь?
— Лисичку. Афанасия Фета. «Шёпот, робкое дыханье...»
Петя усмехается:
— Трели соловья, блядь. Я тебе покажу трели. Как выйду.
— Асадов. «Я могу тебя очень ждать».
Петя молчит. Не смотрит.
— Руку дай.
Вера протянула, не отрываясь от книги.
Руки твои. Исступленно гладил.
Провёл пальцем по запястью. Помнит, как наручники затягивал. Как металл впивался в кожу. Она не кричала. Только зубы сжимала. Это бесило. Хотелось, чтобы заорала. Чтобы услышали все, чья она.
Его пальцы задержались на её запястье дольше, чем нужно. Гладили синяки. Старые, его. Она не отдёргивала.
Вера прикрыла глаза от удовольствия, что он её подпустил хоть на миллиметр к себе.
— Скажи: «Петь, трахни меня, пожалуйста». Скажи — может, подумаю. Не скажешь — убирайся. И не приходи три дня. Посмотрим, как ты без моего члена.
Вера молчит. Только смотрит.
Он сжал её запястье сильнее. До хруста. Вера не вскрикнула. Но внутри у неё всё опустилось — это было так больно.
Потом он резко отпустил, будто обжёгся.
— Вали, Вера. Надоела.
Ушла. А Петя смотрит на свою ладонь. Она помнит её кожу. Гладкую, горячую. Как она под ним выгибалась. Как он её за волосы таскал.
Смотрит на дверь. Пусто. Тишина. Только запах сирени. Он трогает швы на голове. Чешутся. Болят.
— Сука, — шепчет в пустоту. — Ты чё творишь со мной, а?
Флора и Кира.
Место: Особняк Флоры Борисовны. Кабинет, камин, два бокала вина.
Флора Борисовна сидит в кресле, Кира стоит у окна, смотрит на город.
— Карась очнулся, но Веру не помнит, — говорит Кира. — Она в больнице сидит, пытается до него достучаться. Он отворачивается.
Флора усмехается:
— Ирония судьбы. Она его предавала, а теперь он её забыл. Может, это знак?
— Цыган уже полез. Вчера его люди на рынке были. Наших не трогали, но петровских — да. Давит на точки.
— Умный, гад. Ждёт, когда я влезу. Хочет, чтобы мы с Петей грызлись, а он со стороны бил.
— Будем вмешиваться?
— Нет, — Флора качает головой. — Пусть грызутся. Если Петя память вернёт — он Цыгана сам закопает. Если нет... тогда мы зайдём.
Она поворачивается к Кире:
— Что по Вере?
— Сидит в больнице, как привязанная. Выходит только покурить. К ней Апрель приезжает, докладывает. Держится.
— Держится, — эхом отзывается Флора. — Смотри за ней. Если Цыган до неё доберётся... не знаю даже, спасать или нет.
— Спасать?
— Она мне больше не союзница, Кира. Но она — единственное, что держало Петю. Теперь, когда он её забыл... она просто лишний элемент.
Кира смотрит на Флору.
— Убрать?
— Пока нет. Посмотрим, как карта ляжет.
---
Холодов. Седьмой день
Место: Кабинет прокурора. Ночь. На столе — бумаги, бутылка коньяка, один стакан.
Роман Максимович Холодов сидит, смотрит в одну точку. Перед ним — мобильник. Молчит.
Неделя. Вера не звонит. Карась в больнице, без памяти. Она там, пытается до него достучаться. А я... я свободен?
Он наливает коньяк, выпивает залпом.
Нет. Не свободен. У неё папка. Если она выживет — она меня достанет. Если умрёт — папка может всплыть где угодно. У Лёвы, у Апреля, у Флоры...
Телефон на столе вибрирует. Холодов хватает — нет, не Вера. Комиссаренко.
— Роман Максимович, тут Цыган людей собирает. Что-то готовит. И ещё... Карасёв без памяти, говорят, своих не узнаёт.
Холодов трёт лицо.
— Знаю. Пусть собирает. Наше дело — наблюдать.
— А если Карась очухается?
— Если очухается, — Холодов смотрит в темноту за окном, — тогда будем думать. А пока — сидим тихо. Очень тихо.
Он кладёт трубку. Смотрит на телефон.
Вера, где ты? Что у тебя в голове? И главное — где эта грёбаная папка?
---
День 7
Пацаны пришли. Мася, Жигалинские, Пуля. Нормально посидели, вспомнили, как однажды Петя в мании захотел учиться на психиатра — поржали.
Мася, кивая на дверь, куда вышла Вера:
— Карась, а она красивая. Твоя Вера. Злая, красивая. Прям под стать тебе.
Петя, не глядя:
— Не твоё дело, Мася. Смотри на свои карты.
Пуля:
— А можно я её гранатой подорву? Шучу, шучу...
Петя, ледяным голосом:
— Тронешь — убью. Я сам её убью. Когда захочу.
Пуля мгновенно заткнулся. Пацаны переглянулись, но спорить не стали.
Вера принесла сигареты. Курят в форточку. Петя смотрит на её профиль. Нос, губы, шея. Помнит, как целовал эту шею. Как кусал, оставляя метки. Как она стонала, когда он проводил языком по позвонкам.
— Ты, когда меня трахал, я ненавидела тебя. Каждый раз.
Усмехнулся. А сам подумал: ненавидела, а кончала. Помнит, как кончала. Как тело выгибалось, как внутри всё сжималось. Как она кричала. Петя любил этот крик.
— А должна была благодарить? Я тебя, мокрушница, от смерти спас. Флора тебя закопать хотела. Я не дал. Потому что ты моя. Вещь. И вещью останешься.
— Я знаю.
Мысли Веры: а ещё мы занимались любовью. Ты укрыл меня плащом, говорил, как любишь. Мы трахались в поле, в цветах, звёзды над головой, Иванушки пели «Букет сирени». Глаза заслезились, она потерла переносицу. Старый приём, когда не хочешь, чтобы слёзы кто-то видел.
Мысли Пети: я знаю. Спокойно так. Без страха. Бесит. Почему она не боится? Я же её насиловал. Долбил, пока сознание не теряла. А она смотрит в глаза и не боится.
— Ты чё, реально не боишься?
— Боюсь. Но ты всё равно не убьёшь.
Уверена, сука. А Петя и правда не убьёт. Пока. Хочет ещё. Хочет снова почувствовать, как она под ним. Как сжимается. Как стонет. Как ненавидит. Потом убьёт. Но не сейчас.
---
День 9
Апрель приходил. Сказал, что она устала. Два дня не была. Петя думал, свалила на хер. Не свалила. Справлялась, говорит. Дела его разруливала. Пацаны её уважают.
Апрель, осторожно:
— Цыган активничает, Карась. АЗС твои жмёт. Пацаны держатся, но без тебя тяжело. Вера помогала, с документами разбиралась. Орлов прикрывает, но Холодов давит.
Петя:
— Холодов? Прокурор? Чё он забыл?
Апрель мнётся:
— Вера с ним... разрулила. Сказала, что у неё на него компромат.
Петя, в бешенстве:
— Что? Какая, блядь, папка? Ах ты, сука...
— Слушай сюда, Апрель. После выписки посажу её в подвал. На цепь. Ошейник куплю, кожаный, с шипами. Чтобы знала, где её место. И буду спускаться, когда кончить захочется. А когда надоест — на круг вам отдам. Поиграетесь.
Апрель молчит. Сжимает кулаки.
Мысли Апреля: блядь. Карась, ты чё творишь? Она же тебя любит. А я... я бы ему сейчас ебало разбил. Но нельзя. Врач сказал — нельзя.
Петя смотрит на него.
— Ты чего, Апрель? Не нравится? Думаешь, она не заслужила? Или ты сам её хочешь? Расскажи, как бы её разложил. Быстро, не отмазывайся.
Апрель белеет. Встаёт.
— Карась, ты с ней аккуратнее. Она тебя любит, дура. Даже после всего. Не ломай её окончательно. А то потом не починишь.
Петя не понимает, почему Апрель так себя ведёт. Когнитивный диссонанс. Апрель уходит.
Петя крутит мысли, как только выйдет. В подвал. На цепь. Будет трахать, пока не взвоет. Пока не попросит пощады. А когда попросит — потом ещё. Везде: на матрасе, в клетке, на полу, на столе. Он прикрыл глаза, представляя всё в красках. Потому что может. Потому что она — его.
Орлов. Десятый день
Место: УВД. Кабинет начальника. Утро.
Орлов Сергей Владимирович разговаривает с замом. В дверь стучат.
— Войдите.
Входит Комиссаренко — начальник УГРО, холодовский человек. Вид у него озабоченный.
— Сергей Владимирович, дело есть.
Орлов напрягается. Комиссар к нему просто так не ходит.
— Слушаю.
— Цыган заявление написал. На Петра Карасёва. Якобы тот его брата убил. Требует возбудить дело.
Орлов усмехается:
— Цыган заявление пишет? Он охренел?
— Он не один. У него люди в прокуратуре. Холодов, видимо, решил не мешать.
Орлов встаёт, подходит к окну. Думает.
Карась без памяти, Вера при нём, Холодов хочет соскочить с крючка, Цыган давит...
— Дело не возбуждать, — говорит он твёрдо. — Трупа нет, свидетелей нет. Пусть катятся.
— Холодов может надавить.
— А я скажу, что нет состава. Пока Карась в себя не придёт — ничего не подписывать.
Комиссаренко смотрит на него долгим взглядом, но кивает.
— Понял.
Выходит.
Орлов садится, трёт виски.
Держись, Карась. Очухивайся. А то тут без тебя такое начнётся...
---
Ночь у реанимации
Место: Больничная палата. Ночь. Тусклый свет, пикает аппаратура.
Петя лежит с закрытыми глазами.
— Петь, — шепчет Вера. — Ну посмотри на меня. Пожалуйста.
Молчание.
Дверь открывается. Апрель.
— Верунь, — шепчет он. — Там Цыган наших давит. Вчера АЗС подожгли. Сегодня на рынке людей побили. Мася просит, чтобы ты приехала, с пацанами поговорила.
Вера смотрит на Петю. Потом на Апреля.
— Я не могу его оставить.
— Я посижу, — Апрель подходит. — Ты хоть поешь, в душ сходи. А то на себя не похожа.
— Апрель, если он...
— Если он очнётся, а тебя не будет — я скажу, что ты за него воевать поехала. Может, хоть это вспомнит.
Вера сжимает руку Пети, целует его в лоб. Он не отвечает.
— Я вернусь, — шепчет Вера. — Ты только... пожалуйста...
Выходит.
Апрель садится на её место, смотрит на Петю.
— Ну чё, Карась, — говорит он тихо. — Ты там это... давай, вспоминай. А то Вера твоя вообще спать перестала, Цыган бесится, Флора молчит... Скучно без тебя, короче. И девку ты классную забыл. Не по-пацански это.
Петя молчит. Смотрит в потолок.
Апрель вздыхает, закуривает в форточку.
---
День 11
Зашла. Петя даже не смотрел. Думал о том, как будет её ломать. Вспоминал, как в первый раз. В подвале. Она в наручниках, он — сверху. Она не плакала. Только смотрела. Бесило. Петя вошёл. Она закричала. Хорошо закричала. Он хотел, чтобы запомнила. Чтобы снилось. Потом были другие разы. В машине, в душе, на трюмо. Всегда жёстко. Всегда больно. Помнит, как ТТ засовывал. Как она кричала. Как сжималась вокруг холодного металла. Как перебирал стволы. Это заводило до одури. Хочет снова видеть её слёзы, страх, слышать её стоны, чувствовать, как она бьётся под ним.
— Сядь сюда.
Села. Петя провёл пальцами по её губам. Помнит эти губы. Как она ему отсасывала в ванной. Стояла на коленях, смотрела снизу вверх. Он держал её за волосы. Трахал рот. Она не вытерлась. Смотрела. Бесило. Заводило.
— Помню, как ты мне отсасывала. В машине, в ванной, на коленях. Помню, как стонала, когда я тебя сзади ебал. Помню, как ты кончала.
Петя сжал горло. Не сильно. Просто напомнить. Она его. Что хочет, то и делает.
Вера прикрыла глаза от удовольствия.
На его лице в этот момент читалось: «ЧЁ? ЧЕГО??? ЧЁ, БЛЯ?» Квинтэссенция полного ахуя.
— Ты чё, Верунь, кайфуешь?
Вера не ответила, только выдохнула.
— Молчи, сука.
Он сдёрнул халат, оставил засос на шее и завалил её прямо на койке. Чистая физика. Он не насиловал. Просто снял напряжение.
Хочу услышать, как ты скажешь: «Петь, не надо, больно». А я сделаю ещё больнее. Потому что могу. Потому что твоя боль — это моё удовольствие. И ты сама это знаешь. Поэтому и не уходишь.
Мысли Веры: Да, Петь.. Да..
Их почти не было. Она просто наслаждалась, но внешне играла, будто ей всё равно, будто глаза стеклянные. Хотелось прижаться, обнять, сказать, как сильно любит, раствориться в нём полностью, целовать лицо, носик...
Отпустил.
— Вали.
— И чтобы завтра без трусов была. Хочу знать, что ты сидишь в кресле голая под халатом. Поняла?
Привела себя в порядок. Ушла. А Петя смотрит на свою руку. Она помнит её шею. Горячую, тонкую. Как пульс бьётся под пальцами. Хочет снова. Хочет сжать сильнее. Чтобы в глазах темнело. Чтобы она поняла: он — хозяин. Она — вещь. Его вещь.
Остаётся один. Смотрит на мокрое пятно на простыне.
— Сука. Кончил в неё. Как в первый раз. А она даже не вздрогнула. Что со мной? Почему я не могу её ненавидеть так, как должен?
---
День 13
Вера сидела возле его кровати, гладила его по руке. Он не отдёргивал.
— Выпишусь, Вер, поедешь со мной в подвал. У меня грандиозные планы.
— Зачем?
Сказала «зачем». Спрашивает, сука. Будто не знает.
— Затем, что ты моя вещь.
— Как скажешь.
Мысли Пети: Спокойно. Без страха. Почему? Я же её в подвал посажу. Буду трахать, пока не взвоет. А она — «как скажешь».
— Тебе снятся кошмары? Про меня?
Вера молчит.
— А мне снятся. Ты в поле. Цветы. Граната. Я стреляю. Ты падаешь. Просыпаюсь в поту. И не понимаю, где правда, где бред. Бесит.
— Ты чё, реально ебанутая?
— Реально.
Смотрит в глаза. Не отводит. И Петя не может отвести. Что она с ним делает? Почему он не может её ненавидеть так, как должен? Почему член стоит, когда она рядом? Почему хочется не только трахать, но и... не знает. Смотреть. Бесит.
Он засыпает. Вера гладит его по голове. Осторожно, боясь разбудить. Проводит пальцами по рыжим локонам, по краю повязки. Шепчет: «Я люблю тебя, Петь. Даже если ты не помнишь. Даже если ненавидишь». Он не слышит. Или слышит, но молчит.
Она остаётся ночевать в кресле. Он просыпается ночью, видит — она спит, укрытая пледом. Берёт своё одеяло, накрывает её. Сам мёрзнет.
Мысли Пети: кого я буду трахать, если замерзнет насмерть.
День 14
Пацаны пришли. Шумно, весело. Петя улыбался, но думал о ней. О том, как трахнет её. В подвале. Или в спальне. Или прямо в коридоре, при всех. Чтобы видели. Чтобы знали: она — его. Вещь. Которую он может взять, когда захочет.
Пуля, глядя на дверь, куда вышла Вера:
— Карась, она красивая. Жалко её.
Мася, тихо:
— Заткнись, Пуля. Не лезь.
Мэрс, качая головой:
— Любит она его. По глазам видно. А он... он не помнит. Жёстко.
Потом она зашла. Тишина. Сказала, что ненадолго. Хотела уйти. Петя не пустил.
— Останься.
Пацаны вышли. Они вдвоём.
— Я не знаю, что ты со мной делаешь. Но когда ты здесь... в башке тише. Когда уходишь — Пиковая дама приходит. Глюки. И я не понимаю, почему.
Сказала:
— Потому что ты привык, что я рядом. Даже если не помнишь.
Привык? К ней? К мокрушнице, которая батю завалила? К суке, которая работала на Флору? Не может быть.
Но тело помнит. Член помнит. Петя помнит, как она стонала. Как сжималась. Как кричала. Помнит, как кончал в неё. Как она дрожала. Это не забыть.
— Не помню, — сказал Петя. — Но тело помнит. Я ненавижу это.
Подошёл, взял за волосы. Рука застыла в воздухе. Смотрит на пряди, намотанные на кулак. Пальцы помнят. Гладкие, шёлковые. Медленно отпускает. Гладит по голове — не грубо, а как-то растерянно. Дышит в лицо.
— Завтра едешь со мной. Будешь делать, что скажу. Спать в моей постели. На цепи, если надо. Поняла?
— Поняла.
— Хорошо. А теперь иди. Завтра рано.
Ушла. Петя смотрит ей вслед. В голове — картинки. Она на коленях. Она под ним. Она кричит. Хорошо. Завтра. Завтра он снова её сломает. И будет ломать каждый день, пока не надоест. А потом — ещё. Потому что она — его. И никто, даже он сам, не знает, когда это кончится.
Цыган.
Место: Казино Цыгана. За столом — Аслан, несколько бригадиров.
— Карасёвские отбиваются, — докладывает Аслан. — Но без хозяина им тяжело. Апрель командует, но он не авторитет. Пацаны шатаются.
— Вера?
— В больнице. Выходит редко. Охраняют.
Цыган трогает золотой клык. Усмехается.
— Хорошо. Значит, пора наносить удар. Собери людей. Завтра идём на их главную АЗС. Жёстко, быстро, чтобы запомнили.
— А Флора?
— Флора будет смотреть. Ей это выгодно. А когда мы ослабим Карасёвских — она к нам придёт. Сама.
Он встаёт.
— Яна забрали. Теперь я заберу у них всё. И Веру эту... она мне нужна. Живая. Я с ней сам поговорю. Через неё, может, до Карася достучимся.
Выходит.
---
Возвращение Веры. Пятнадцатый день
Место: Парковка у больницы. Вечер.
Вера выходит, садится в Гелик. Рядом — Мася и Жигалинские.
— Ну что там? — спрашивает Вера.
— Цыган сегодня на АЗС наехал, — говорит Мася. — Человек десять было. Мы отбились, но двое наших в больнице.
— Апрель где?
— На точке, с пацанами. Просил тебя привезти. Я ему вишню новую подарил. Не его, конечно, душа, но что теперь поделаешь, та всмятку.
Вера трёт лицо. Это было больно слышать — снова всё пробежало перед глазами. Усталость дикая, но надо держаться.
— Поехали.
Гелик трогается.
Вера смотрит в окно, на огни города. Думает о Пете, который её не помнит, о Цыгане, о Флоре, о том, что всё идёт к большой войне.
— Мася, — говорит она вдруг. — А ты веришь, что он вспомнит?
Мася смотрит на неё в зеркало заднего вида.
— Верунь, — он усмехается. — Карась — зверь. Он всё вспомнит. Просто время надо. А пока время идёт — мы за него подежурим.
Жигалинский кивает.
— Мы с тобой, Верунь. До конца.
Вера смотрит на них. На этих странных, опасных, но таких верных людей.
— Спасибо, пацаны.
Гелик едет в ночь. Война продолжается.
---
Пятнадцатый день.
Место: Больничная палата.
Петя сидит на кровати, смотрит в окно. В палату заходит Апрель.
— Карась, там это... Цыган опять наезжает. Мы без тебя не справляемся.
Петя поворачивается. Взгляд тяжёлый, но в нём уже не та пустота.
— Цыган, говоришь? — голос хриплый. — Который брата потерял?
— Ага. Он теперь бесится, точки наши жмёт.
Петя молчит. Смотрит на свои руки.
— А та девка... Вера... она кто мне?
Апрель вздыхает:
— Карась, она твоя. Любит тебя. Спасала тебя. А ты её забыл.
Петя трёт лицо.
— Ладно. Выхожу завтра. Разбираться буду.
Апрель выдыхает с облегчением.
— Ну наконец-то! А то мы тут уже...
— И эту... Веру... пусть придёт. Поговорим.
Апрель улыбается.
— Добро, Карась. Добро.
---
Продолжение следует...
Тг канал — Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.