Хочу как раньше и ночь без него 💔
Привет, дорогой читатель 🩵
Пиши комментарии, подписывайся чтобы не пропустить новые главы, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Они выходят из бумера и поднимаются в особняк. Вера устало падает на кровать, обессиленно выдыхает.
— Петь, я хочу тебя, — устало шепчет Вера. — Как раньше. По жести. Со всей ненависти и этой усталости...
Цитата автора: Поебались после ямы ахахахахха. Верка, видимо, устала от нежности с гранатой.
Петя замирает на пороге спальни, глядя на Веру, раскинувшуюся на кровати. Усталую, разбитую, но всё равно безумно желанную. Взгляд темнеет, тяжелеет — та самая тьма, от которой у Веры поджилки трясутся и сердце заходится в диком ритме. Он смотрел на неё — и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Весь этот день: яма, граната, её признание. Он не переварил это. Не успел. Просто отложил, потому что надо было выживать. А сейчас, когда опасность миновала, всё накрывало с новой силой. И единственный способ не думать, не чувствовать этой боли — взять её. Жёстко. Так, чтобы забыться. Чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой рваной раны в груди.
— Как раньше? — тянет он, медленно расстёгивая ремень. Вера закусывает губу от возбуждения от одного его взгляда. — Со всей ненависти? С усталости?
Он подходит к кровати, нависает, упираясь руками по бокам от её головы. Смотрит сверху вниз, и в этом взгляде — буря.
— Ты хочешь, чтобы я тебя сейчас взял так, как в первый раз? Жёстко, грубо, без жалости?
— Да, — выдыхает Вера, глядя в его бешеные глаза. — Хочу. — Рваный выдох.
Он рвёт на ней одежду — чулки, юбку. Любит рвать. Потом покупать. Ему плевать. Он хочет её. Прямо сейчас. Со всей накопившейся злостью, со всей болью этого дня.
И внутри него в этот момент — не просто желание. Что-то тяжёлое, вязкое расползается по венам, сжимает грудную клетку изнутри. Она здесь. Под ним. Снова. После всего. И когда он смотрит на неё — растрёпанную, с этими глазами, в которых плещется вызов и усталость, — у него перехватывает дыхание. Не от нежности. От того, как сильно она ему нужна. Как воздух. Как нож в лёгкое.
— Мокрушница, — цедит он, входя резко, без прелюдий. Впрочем, как Вера любит. Пошло, грязно, извращённо, безобразно. Потому что Вера — это Вера.
В момент, когда он входит, его накрывает. Каждый сантиметр её тела, каждая мурашка на коже, каждая дрожь — он чувствует всё. Как она сжимается вокруг него, как выгибается, как её ногти впиваются ему в плечи. И это знание — что она здесь, что она принимает его, что она не отталкивает — бьёт в голову сильнее любого виски. Пальцы сами наматывают её волосы на кулак, прижимая её голову к своей груди.
— Ты моя сучка, — шепчет он. — Всегда была и будешь. Моя. Он повторял это как заклинание. «Моя. Моя. Моя». Не ей — себе. Потому что после того, как она сказала в яме, после «я работала на Флору с первого дня», он не знал, чья она на самом деле. Его? Матери? Своя собственная? Эта неопределённость рвала его изнутри. И он вбивал в неё это «моя», как гвозди, пытаясь зафиксировать реальность, в которой она принадлежит ему. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.
Вера вздрагивает всем телом — от резкой боли, от наполнения, от безумного удовольствия, от этого дикого коктейля чувств, который только с ним возможен. Только с ним. Он зажимает её рот ладонью, вбиваясь в неё с дьявольской яростью, страстью, дикостью.
Его дыхание сбивается. Он чувствует, как её губы шевелятся под его ладонью, как она пытается что-то сказать, но не может. И это безмолвие, эта власть, этот момент, когда она целиком в его руках — и добровольно — разжигает в нём что-то первобытное. Он ускоряется. Ещё. Ещё. Пока в груди не начинает пульсировать в такт движениям.
— Тихо, — шепчет он на ухо. — Вся братва услышит, как я имею свою женщину. Хочешь?
Вера мотает головой, но сама уже не контролирует стоны. Он убирает руку, впивается в её губы поцелуем — злым, жадным, сжимая зубами её губы.
Кровать ходит ходуном. Хрустальная люстра на потолке трясётся звеня. Но им плевать. Есть только он. Только она. Только эта дикая, невозможная страсть.
И когда она кричит — не от боли, от того, что больше не может молчать, — он чувствует, как её голос проходит сквозь него, как вибрация, как разряд, который бьёт прямо в позвоночник. Внутри всё сжимается в тугой узел, и он знает: ещё секунда — и сорвётся.
— Ненавижу тебя, — рычит он, кончая. — Ненавижу так, что сдохнуть готов. Он прижимается лбом к её лбу, горячее дыхание обжигает её лицо.
— Я знаю, — стонет Вера, впиваясь ногтями в его спину. — Я тоже тебя ненавижу. Всегда.
Он выпрямляется, не переставая трахать её, смотрит на грудь, на шею, под которой бьётся пульс, любуется. По-хозяйски засовывает пальцы в её рот.
Он чувствует, как её язык обвивается вокруг его пальцев, горячий, влажный, живой. И этот контраст — её рот, её губы, её полное принятие — снова заставляет кровь приливать к паху. Он сдерживается. Не сейчас. Потом.
— Люблю так делать, — шепчет на ухо и двигает пальцами. Шепчет так, что Вера сходит с ума от возбуждения.
— Люблю, я люблю тебя, Вера. — Зарывается носом в её волосах.
Они оба замирают и взрываются на мириады осколков.
Он валится рядом, тяжело дыша. Через минуту поворачивается, притягивает её к себе, утыкается носом в волосы вдыхая аромат сирени.
— И это, блядь, самое страшное, — выдыхает он. Он сказал это — и сам не понял, что имел в виду. То, что она нужна ему, как воздух? То, что он простил её предательство, даже не успев осознать? То, что без неё — никак, даже зная, что она врала? Всё это смешалось в один комок, которому он не мог дать названия. И от этого «не мог» было страшнее всего.
Вера закрывает глаза. Засыпает в его объятиях, чувствуя, как он гладит её по голове, бормочет что-то нежное, невпопад.
Война продолжается. Но в этой войне есть место и для такого — дикого, жестокого, но бесконечно родного.
Они вместе. И это главное.
После секса он лежит рядом, разгорячённый и взъерошенный. Вера соскальзывает с кровати, идёт к окну и запрыгивает на подоконник.
Он смотрит вопросительным взглядом, как Вера идёт к окну. Каждое её движение — плавное, текучее, дикое. Голая кожа в лунном свете, разметавшиеся волосы, эта кошачья грация, от которой у него сносит крышу окончательно. Приподнимаясь на локтях, скалится своей чеширской улыбкой, от которой Вера течёт как сука.
— Иди ко мне сюда, — манит Вера, раздвигая ноги и прикусывая губу.
— Ненасытная моя, ебанутая, — срывается он с кровати и бежит к ней, ловит.
Внутри него — не животное возбуждение, как бывало раньше. Что-то другое. Тёплое, острое, почти болезненное. Он смотрит на неё — на её лицо в лунном свете, на разметавшиеся волосы, на эту улыбку, от которой у него подкашиваются ноги, — и понимает: он готов стоять здесь вечность. Просто смотреть. Просто знать, что она рядом.
Он сжимает её, прижимает к стеклу. Холодное стекло за спиной, его жар спереди — контраст, будто выпущенная пуля в гранату. Ветер из приоткрытой форточки играет с волосами. Вера смотрит на него — разгорячённого, взъерошенного, с безумным блеском в глазах. В этот момент он был почти счастлив. Почти. Где-то на грани сознания билась мысль: «Она здесь. Она жива. Она со мной». Но под ней, глубже, уже ворочалось что-то тёмное. То, что всегда приходило после пика. Как будто его мозг не выдерживал слишком сильных эмоций — и включал защиту. Защита выглядела как Пиковая дама. Как глюк. Как невыносимое желание разрушить то, что он только что обрёл.
— На подоконнике? — рычит он, прикусывая её мочку уха. — На ночном ветру? — Безумная. Он запускает руки в её волосы, не грубо. Перебирает пряди.
Он чувствует, как её волосы скользят между пальцами — шёлковые, тяжёлые, живые. Этот запах — сирень, табак, что-то сладкое — ударяет в ноздри, и где-то под рёбрами сжимается тугой узел. Не тот, что от желания. Тот, что от чего-то большего. От того, что он не умеет называть словами.
— Да, — стонет Вера, обвивая ногами его талию. — Хочу, чтобы ветер запомнил мой голос. Чтобы луна видела, как ты меня берёшь.
Он снова входит резко, глубоко, до упора. Вера вскрикивает, прижимаясь спиной к холодному стеклу. Он зажимает её рот поцелуем, заглушая крики.
Подоконник жёсткий, неудобный, но ей плевать. Есть только он — его руки, его губы, его дикая страсть, от которой мир идёт кругом.
Он прижимает её к себе так, что стекло, кажется, вот-вот треснет. Вера следом — разрядка накрывает с головой, вышибая воздух.
В момент, когда она кончает, он чувствует, как её тело сжимается вокруг него, как её пальцы впиваются в его плечи, как её дыхание замирает на секунду. И этот момент — когда она теряет себя в нём, когда между ними нет ничего, кроме этой комнаты, этого ветра, этой ночи — становится для него важнее всего, что было за день.
Они стоят, прижавшись друг к другу, тяжело дыша. Ветер играет волосами, луна освещает их тела.
— Ты меня в могилу сведёшь, — выдыхает он, утыкаясь лицом в её шею.
— Но умрём мы вместе, — отвечает Вера. Он смеётся и обнимает её, притягивая к себе.
---
Миг — и его снова глючит.
Как он выбивает окно и убивает Веру осколком... Видение было ярким, как вспышка. Он чувствовал стекло в руке, слышал её крик, видел кровь на своих пальцах. И самое страшное — в этом глюке он не испытывал ужаса. Только пустоту. Как будто это было... нормально. Как будто так и должно было случиться. И от этого осознания — что где-то внутри он способен на это — его затрясло уже по-настоящему.
Взгляд стекленеет, он отходит от Веры, смотрит с ужасом. Но Вера цела. Он смотрел на неё — живую, целую, настоящую — и не мог поверить. Только что он держал в руках осколок. Только что видел её кровь. И теперь — ничего. Реальность и кошмар снова спутались в один клубок, и он не знал, где правда. Знал только, что если останется рядом с ней ещё на минуту — глюк может вернуться. И в следующий раз он может не успеть отшатнуться.
— Петь, ты чего?
Он отшатывается от неё.
Его глаза полны ужаса, боли. Вера не видела его таким... Никогда.
— Вер... — выдавливает он, отходя от неё.
Он одевается очень быстро. Вера пытается его остановить, сказать, что всё в порядке, слёзы текут по щекам. Он выбегает из особняка, бросает Апрелю, что по делам, и садится в бумер. Давит по газам — и оставляет Веру с вопросами. Он гнал не от неё. От себя. От того, что только что видел в своей голове. От мысли, что однажды грань между глюком и реальностью сотрётся окончательно, и он правда это сделает. Убьёт её. Своими руками. И тогда — всё. Конец. Потому что без неё он не жилец. Он это знал. Знал и всё равно гнал бумер в ночь, потому что оставаться рядом с ней сейчас было опаснее, чем лететь по трассе на скорости под двести.
---
Вера застывает посреди комнаты, сжимая в руках его плащ, который только что натянула на голое тело. За окном ещё ночь, ветер колышет занавески, а внизу ревёт мотор — его бумер срывается с места, унося Петю в темноту.
— Петь... — шепчет Вера, но он уже не слышит.
В комнату влетает Апрель — заспанный, в спортивках и майке, с обрезом с чёрной опаловой рукоятью наперевес:
— Че за шум?! Карась куда погнал?! Верунь, что случилось?!
Вера смотрит на него остекленевшим взглядом. В голове — каша. Только что он был здесь, с ней, горячий, любящий, безумный. А через секунду — смотрел с ужасом, отшатывался, как от прокажённой.
— Глюки, — роняет Вера. — Опять глюки. Он увидел что-то очень страшное... Я не знаю, Апрель, что может быть страшнее всего, что мы пережили. — Садится на кровать, не понимая, что ей делать.
Апрель опускает ружьё, чешет затылок:
— Блядь... Опять Пиковая. Она его совсем достала. Верунь, ты это... не переживай. Он вернётся. Он всегда возвращается.
— А если нет? — тихо спрашивает Вера. — Если в этот раз не вернётся? Если я его потеряю навсегда?
Апрель подходит, осторожно кладёт руку на плечо:
— Вернётся, говорю. Потому что без тебя он — ноль. Он сам это знает. Просто ему надо перебеситься, переждать, чтобы снова тебя не прибить в припадке.
Вера кивает, но внутри всё сжимается.
— Я поеду за ним.
— Куда? — Апрель хватает её за руку. — Ночь, он на бумере, хрен знает куда погнал. Утро вечера мудренее. Давай так: я сейчас Купола подниму, пусть пробивает, куда он мог поехать. А ты... ты поспи хоть немного. На тебе лица нет.
— Я не усну.
— Апрель, его с такими глюками в психушку надо... — говорит Вера, сжимаясь у него на плече.
— Не говори так, он сильный.
— Сильные тоже ломаются...
— Я поеду за ним. Только не делай глупостей, Верунь. Он же тебя потом убьёт, если с тобой что случится.
— Поехали вместе.
Вера встаёт, одевается в ванной, пока Апрель ждёт на кровати. Джинсы, свитер, сапожки, футболка и плащ.
---
Трасса 💔
В этот момент внизу раздаётся страшный грохот. Металл, визг тормозов, взрыв. Звук такой силы, что стёкла дрожат. Звук ударил по ушам — и Вера сразу поняла. Ещё до того, как подбежала к окну. Ещё до того, как увидела столб огня. Она знала: это он. Потому что он всегда так — когда ему слишком больно, когда глюки берут верх, когда реальность становится невыносимой, он летит в неё, как в стену. В прямом смысле. И каждый раз она молилась, чтобы в этот раз он выжил. Потому что если нет — она не простит себе, что не удержала. А если он не выживет — она не выживет тоже.
Цитата автора: Не отъехал далеко. Зато сам, блять, отъехал 🤭 кстати, в реальной жизни я вообще не ругаюсь матом, не пью и не курю.
Они с Апрелем срываются с места. Подбегают к окну, выходящему на трассу.
Вдалеке, там, где ночное шоссе, — столб огня. Горящая фура. Искореженный чёрный бумер.
— Нет... — выдыхает Вера.
— Петь... Петь, пожалуйста... только не ты...
Слёзы застилают глаза. Вера хватает телефон, трясущимися пальцами набирает номер Карася. В трубке — тишина.
А внизу уже воют сирены. И огонь пожирает ночь. И её жизнь.
---
Это был Петя...
Вера срывается вниз. Садится в Мерс, Апрель запрыгивает следом.
Мерс подлетает с визгом. Дышать нечем, внутри поднимается что-то горячее, как предчувствие, когда смерть держит тебя на волоске. В голове пульсирующая боль, слёз столько, что хватит на целое море.
Петю, её Петю, в крови... уносит скорая. Вера подбегает к врачам. Апрель разговаривает с полицией. Моросит дождь.
— Что с ним?! — истерически кричит Вера, налетая на врача.
Полиция поднимает головы в её сторону.
Апрель подбегает, хватает её сзади, не давая навредить врачу.
— Верунь, успокойся! Дай им работать!
Врач, невысокий мужчина в очках, смотрит на Веру устало. Открывает рот — и молчит. Смотрит в сторону, на скорую, на Апреля, куда угодно, только не на Веру.
— Что с ним?! — голос срывается на визг. Вера рвётся вперёд, вцепляется в его куртку. — Скажите мне! Скажите сейчас же!
Он молчит. Опускает глаза. Поправляет очки.
И от этого молчания у Веры едет крыша. Как кошка, загнанная в угол, как та, кого душат и не дают вырваться. Всё внутри обрывается, рвётся, горит.
— СУКА!!! — орёт Вера, уже не помня себя. — ГОВОРИ, ЧТО С НИМ?! Я ТЕБЯ УБЬЮ, ЕСЛИ ОН...
Апрель хватает её за талию, прижимает спиной к себе, не даёт упасть, не даёт броситься на врача. Сжимает так, что рёбра трещат.
— Верунь, тихо! Тихо, слышишь?!
Врач молчит. Только качает головой. И уходит к скорой.
— НЕТ!!! — Вера вырывается, царапает Апреля, бьёт его по рукам, но он держит. Крепко. Как стальной обруч.
— Пусти! Пусти, я к нему!
— Нельзя, Верунь. Нельзя.
Вера оседает в его руках. Ноги подкашиваются. Он не даёт ей упасть на колени, подхватывает, прижимает к себе. Всё тело дрожит. Слёзы текут ручьём, размазывая тушь по лицу.
— Апрель... — шепчет Вера. — Апрель, он умрёт? Он умрёт, да?
Апрель молчит. Только прижимает её крепче. Смотрит в ту сторону, где скрылась скорая.
— Не знаю, Верунь. Не знаю.
Скорая уезжает. Сирена затихает вдали. Дождь всё идёт, холодный, колючий, бесконечный.
Вера падает на колени прямо на мокрый асфальт. Апрель присаживается рядом, обнимает её за плечи. Слёзы смешиваются с дождём.
— Вернись, Петь, — шепчет Вера. — Вернись. Я тебя прошу. Ты не можешь уйти. Не сейчас. Не после всего.
Апрель присаживается рядом, обнимает её за плечи. Молчит. Потому что слов нет. И не будет.
Дождь идёт. Ночь смывает следы аварии. Но не смывает боль.
— Поехали, — говорит Апрель. — Сейчас же в больницу. Будем ждать. Будем верить. Он справится. Ради тебя — справится.
Вера кивает, не в силах говорить. Встаёт на подгибающихся ногах. Апрель ведёт её к машине. В машине вытирает её слёзы, смотрит с такими чувствами, которые только могут быть у двух очень близких людей.
— Вер, он выберется. Вы не умеете друг без друга.
В больнице будет белый свет, запах лекарств, бесконечное ожидание у дверей реанимации.
Но сейчас — только этот дождь. Эта ночь. И надежда, которая теплится, как свеча на ветру.
— Держись, Карась, — шепчет Апрель, глядя в темноту, где скрылась скорая. — Держись. Она тебя ждёт.
---
Продолжение следует...
Тг канал — Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.