Только любовь, только любовь и огромное небо над головой 🌃🪻
Привет дорогой читатель🩵
Пиши комментарии, подписывайся что-бы не пропустить новые главы, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Орёт Карась и вздрагивает от неожиданного грохота.
Джин возникает сзади бесшумно — только воздух качнулся. Удар по голове — короткий, профессиональный, без замаха. Вера проваливается в темноту.
Петя бросается к Вере, но Флора Борисовна вскидывает руку:
— Стоять, сын. Профилактика. Чтоб не тыкала вилками.
— Сука, — цедит Петя, но остаётся на месте. — Джин, если с неё волос упадёт...
— Не упадёт, — лениво отмахивается Джин. — Полежит, оклемается.
Флора Борисовна жестом приказывает бычкам выйти.
— Садись, — Флора кивает Пете. — Поговорим.
Петя садится.
— Ты знаешь, кто убил Сашу?
— Думал, что ты.
Флора удивляется:
— Такого ты мнения обо мне, сынок?
Петя кривится.
— Стефан-цыган. С братом Яном. Они город под себя гребут. Саша — случайность, — продолжает Флора.
— Докажи.
Флора кивает на телефон. Петя смотрит. Лицо каменеет.
— Почему сразу не сказала?
— А ты бы поверил?
Петя смотрит на Веру, всё ещё в отключке.
— Джин, приведи её в чувство, — бросает Флора.
Петя отталкивает Джина:
— Отойди от неё, патлатый. Я сам.
Он легонько бьёт по щекам. Вера приходит в себя.
— Петь?
Он поднимает её, прижимает:
— Прости, Верунь. Я придурок. Конченый. Без башни. — Он целует её в макушку.
— Что случилось?
— Стефан-цыган случился, — бросает Апрель.
Флора встаёт:
— Короче, дети. У нас общий враг. Предлагаю перемирие. Пока не уберём Стефана.
Петя смотрит на мать, на Веру, кивает:
— До тех пор, пока не уберём Стефана. А там — посмотрим.
Флора протягивает руку:
— Договорились.
Петя протягивает руку, но всё ещё испытывая омерзение.
— Война так война, — цедит он.
Апрель выдыхает:
— Ну, слава богу, а то я уж думал, сейчас опять стрелять начнёте. Как тогда в «Поплавке».
— Перемирие? — ошарашенно смотрит Вера. — И какой у нас план?
Петя помогает ей встать, усаживает на колени.
— Найти Стефана и его братца Яна и закопать. В бетон.
Флора усмехается:
— Мой мальчик, ты всегда был максималистом, — вкрадчиво сказала Флора. — Просто закопать — слишком легко. Их нужно уничтожить так, чтобы другие боялись тех, кто их уничтожил.
— Я и так царь, — щёлкает зажигалка, — и Бог, — добавляет Петя.
Вера придерживала голову и незаметно закатила глаза. Удобненько.
— Ладно, мать. Говори, что у тебя есть.
Флора снова показывает карту:
— Стефан держит три точки: подпольное казино на юге, склады в промзоне и пару рынков в центре. Сам он чаще в казино, брат Ян — на складах.
— А что за автобизнес у него? — спрашивает Вера.
Петя усмехается:
— Три года назад, когда Стефан в тюрьме сидел, я отжал у него одно СТО. Хорошее СТО, прибыльное. Через него левые тачки гоняли. Он мне этого не простил.
Флора кивает:
— И мои рынки пытается отжать. Уже три точки потеряла.
— Нужно разделиться, — говорит Вера. — Флора с Джином берут казино. Мы с Петей и Апрелем — склады.
Флора кивает:
— Разумно. Джин, готовь людей.
— Только смотрите, — добавляет Вера, — у Стефана свои законы. Цыгане своих не сдают. Подкупать их людей бесполезно.
— Знаю, — кивает Петя.
Флора смотрит на них:
— Через два дня выступаем. Джин, проводи гостей. И смотри, — она строго смотрит на него, — Веру не трогать. Она теперь союзница.
Джин кивает.
Они выходят из особняка. На улице уже вечереет. Апрель ведёт Сириус, Вера сидит рядом с Петей, держа его за руку. Пальцы переплетены.
— Верунь, — говорит он тихо. — Ты прости, что я утром...
— Я знаю, Петь. Ты не виноват.
— Виноват, — качает он головой. — Но я исправлюсь. Обещаю.
Вера смотрит на него и верит. Потому что с ним — иначе никак.
И Петя. Он поверил ей. Снова. После всего — и всё равно поверил.
Петя берёт её руку, стискивает. Смотрит долго.
— Едем домой. Надо всё переварить. Я позвоню Флоре, как всё обсудим, и тогда договоримся, как будем вопросы решать с цыганом.
Она гладит его по щеке и осыпает лицо поцелуями, тянет на сиденье, не отрываясь от губ.
Апрель с переднего сиденья:
— Вы, блядь, серьёзно? Можно мы доедем до особняка хотя бы.
Петя целует руки Вере и параллельно звонит Масе:
— Мась, на громкую поставь.
— Короче, пацаны, — Петя без предисловий. — Война. Стефан-цыган с братом Яном. Хотят всё наше. Точки, стволы, людей. И автобизнес наш им покоя не даёт.
Тишина. Потом Мася сплёвывает в трубку:
— Давно пора этого цыгана завалить.
— Не так быстро, — Петя поднимает руку. — Сначала — разведка. Потом — удар. Воевать будем вместе. Кто со мной?
— А мы когда не с тобой, Карась? — голос одного из Жигалинских в трубке.
Пуля кивает:
— За ценой не постоим.
Мэрс лениво:
— Командуй, Карась.
Бэха молча кивает, касаясь пальцем переносицы.
— Мася, Жига — разведка. Пуля, Мэрс — поднимаете связи. Бэха — ты со мной, к одному человечку за инфой.
Апрель довольно потирает ладони:
— Ну вот, теперь мы сила!
— Не сглазь, — обрывает Петя. — Стефан не дурак. Но мы его сделаем. Вместе.
Чёрный бумер летит по вечерней трассе долго.
Перед глазами у Веры возникла картина — утро. Трюмо. То, что он с ней делал. Как отхлестал по щекам. Как сжимал горло. Как шептал гадости на ухо. Как остановился на полпути, оставив её — раздетую, мокрую, дрожащую.
Воспоминание накатывает волной — горячей, липкой.
Вера вздрагивает. Резко, всем телом.
Апрель косится в зеркало:
— Верунь, ты чё? Замёрзла?
— Нет, нормально, — выдыхает Вера хрипло.
Но щёки уже горят. Румянец разливается по шее, ушам. Глаза мутные, влажные. Дышит часто. Пальцы вцепились в край сиденья.
Петя молчит. Смотрит вперёд. Но краем глаза видит её. Видит эту красную шею, этот лихорадочный блеск в глазах, эту дрожь.
Он усмехается довольно.
— Апрель, — бросает негромко. — Сделай погромче.
Апрель крутит громкость.
Вера подаётся к нему. Опускает голову ему на колени. Прямо здесь, на заднем сиденье — щекой на его жёсткое бедро.
Петя замирает на секунду. Потом его рука ложится ей на затылок. Пальцы зарываются в волосы, сжимают — не больно, собственнически.
— Отдыхай, любимая, — говорит он тихо, почти ласково.
Вера закрывает глаза. Чувствует его тепло через ткань, чувствует, как его пальцы перебирают её волосы. Выдыхает, и в этом выдохе — всё.
Так хорошо... Так пиздец как хорошо. Он гладит. Он не злой сейчас. Я схожу с ума... Но плевать. Хочу его. Прямо сейчас.
Петя смотрит в окно, но руку не убирает. Гладит, перебирает, сжимает иногда.
Мысли Пети: «Лежит. Доверилась. Сука... как же это... тепло. Не надо мне этого тепла. Но не могу оторвать руку. Ты... ты, бля... И завелась так, что сама не своя. Чувствую, как дрожит. Вечером... вечером я тебя доломаю.»
Апрель мельком глянул в зеркало, хмыкнул и снова уставился на дорогу. Не его дело.
Вера лежит у него на коленях, чувствуя, как с каждой минутой желание становится почти невыносимым.
Бумер летит вперёд. В салоне играет музыка. А между ними — этот ток, от которого плавятся предохранители.
---
Затишье
После того перемирия у Флоры, после той ночи в бумере, когда Вера уснула у него на коленях, наступила странная тишина.
Петя сказал: «Два дня подготовки». И эти два дня... они были как сон.
Они проснулись поздно. Солнце уже стояло высоко, пробивалось сквозь плотные шторы. Петя лежал рядом, разглядывал Веру. Не зверем, не психом — просто... уставшим человеком.
— Доброе утро, — выдохнул он, проводя пальцем по её щеке.
— Доброе, — Вера улыбнулась, чувствуя, как от его прикосновения по телу разливается тепло.
Он поцеловал её. Медленно, будто в первый раз.
Они лениво оделись. Чёрная футболка, джинсы, шпилька в выбившуюся заднюю прядь волос. Петя надел чёрную рубашку, чёрные брюки.
Потом они пошли завтракать. Апрель уже что-то готовил на кухне, гремя сковородками.
— О, проснулись, голубки! — заулыбался он. — Я тут мясо жарить буду. Садитесь!
— А почему вы не хотите пользоваться услугами прислуги, которой полно в доме? — спросила Вера, болтая ножками.
Апрель ответил первым:
— Пете так привычнее. Ему спокойно, когда домашнее не идеальное. А я готовлю очень не идеально, как ты могла заметить.
Петя посмотрел на Веру:
— Только скажи — омары, чёрная икра, устрицы, всё что хочешь — на столе будет. А хочешь, я тебе куплю магазин со шмотками, кучу чёрного от лучших дизайнеров?
Я закатила глаза:
— Карасёв, успокойся. Мне нужен ты, а не шмотки.
Он благоговейно прикрыл глаза:
— Вера...
Но он реально достал телефон и заказал мне кучу чёрной одежды, цепочек и всякой бабской мишуры.
— Всё для тебя, милая.
Они сидели на кухне, пили кофе, курили, болтали. Петя рассказывал какие-то байки из прошлого, Апрель вставлял свои пять копеек, они смеялись, и я не хотела, чтобы наступали следующие два дня.
Хорошо, вот отдельный фрагмент с исправлением:
---
Вера смотрит на него: как он смеётся, как треплет Апреля по голове, как затягивается сигаретой... И внутри — холодок. «Сколько это продлится? Он сказал, что простил, но смотрит иногда так, будто примеряется — добить или помиловать. А что, если завтра он проснётся и решит, что я не заслужила этого перемирия?» Она отгоняет мысль, прячет глубоко. Не сегодня. Жить в моменте. Здесь и сейчас. Ничего не бояться и кайфовать.
Потом они вместе принимали душ. Смеялись, намыливали друг друга, вода стекала по спинам. Он мылил мне волосы, массировал голову, а я закрывала глаза и думала: «Вот оно. Вот оно, счастье. Ненадолго. Но оно есть».
Он целует мокрые плечи, а Вера закрывает глаза и думает: «Господи, сделай так, чтобы он никогда не узнал. Чтобы это никогда не кончилось». Но она знает — кончится. Всё кончается.
После душа он усадил её перед зеркалом, взял расчёску и начал расчёсывать её мокрые волосы. Аккуратно, прядь за прядью.
— У тебя волосы красивые, — сказал он тихо. — Мягкие. Как у кошки.
— Ты меня с кошкой сравниваешь? — усмехнулась Вера.
— Ты и есть кошка, — он поцеловал её в макушку. — Моя кошка. Дикая, но моя.
Они провалялись весь день. Смотрели телевизор, ели, опять курили, занимались любовью — медленно, тягуче, как будто время остановилось. Они любили.
Ни слова про флешку. Ни слова про Флору. Ни слова про цыгана.
Только они. Только этот день. Подарок судьбы перед штормом или штилем.
Ночь. Они лежат в постели. Вера уже почти спит, уткнувшись носом ему в плечо. Его рука обнимает её, пальцы перебирают её волосы.
Телефон вибрирует на тумбочке.
Петя тянется, берёт, смотрит на экран. Лицо его меняется. Напрягается.
— Что там? — сонно спрашивает Вера.
— Работа, — коротко отвечает он. — Мне надо уехать.
Он встаёт, быстро одевается. Вера садится на кровати, кутаясь в одеяло.
— Петь? Что случилось?
Он подходит, целует её в лоб:
— Не переживай. Я скоро. Спи.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он уходит. Вера слышит, как заводится мотор чёрного бумера, как машина отъезжает от особняка.
Вера остаётся одна. Смотрит в потолок. В голове крутится только одна мысль: «Кто звонил? Флора? Его люди? Цыган?»
Вера лежит в темноте, смотрит в потолок. В голове крутятся варианты. Она садится, тянется к его подушке, вдыхает запах. Потом встаёт, идёт к окну. Во дворе пусто, только фонарь горит. Она стоит так минут десять, пока не начинает замерзать. Возвращается в кровать, зарывается лицом в его подушку. Засыпает только под утро.
---
Клуб
Подвальное помещение в центре города. Неприметная дверь с вывеской «Ремонт обуви», за ней — лестница вниз, тяжёлая железная дверь, за ней — дым коромыслом. Лампы под потолком, зелёные столы, фишки, карты, запах пота, дешёвого парфюма и дорогого коньяка. Играют по-крупному. За дальним столом — несколько кавказцев, местные братки, пара коммерсантов, спускающих выручку.
Время: ночь.
Джин выходит из Сириуса, нервно затягивается сигаретой. Руки трясутся. Вчера он проиграл в казино почти всё, что у него было. А остальное взял в долг. Под честное слово. Которое теперь надо отрабатывать.
Он тушит сигарету, толкает дверь, спускается по лестнице. Охрана пропускает — свои люди, знают. За железной дверью — привычный гул голосов, лязг фишек, выкрики.
Джин идёт к дальнему столу, где обычно сидят люди Цыгана. Но за столом — пусто. Только один человек.
В кресле, развалившись, сидит Петя Карасёв. В руке — дорогая сигара. Дым завивается к потолку. На лице — лёгкая, почти ленивая усмешка. Рядом, прислонившись к стене, стоит Апрель — руки скрещены на груди, на поясе ствол.
Джин замирает. Внутри всё оборвалось. Он шёл сюда, готовясь унижаться перед цыганскими шестёрками, а попал в лапы к тому, кто был опаснее всей их братии вместе взятой. Петя Карасёв не играл в казино — он играл людьми. И сейчас Джин чувствовал себя пешкой, которую только что сняли с доски.
— Карасёв! — выдыхает он, оглядываясь по сторонам.
Петя выпускает дым, смотрит на него спокойно, даже ласково.
— Тебя жду, Джин. Присаживайся.
— Мне сказали, от Цыгана люди...
— Цыган? — Петя усмехается. — Нет, Джин. Цыгану сейчас не до тебя. А вот у меня — до тебя дело.
Джин садится напротив. Руки на столе, пальцы переплетены.
— Я знаю, что ты должен, — Петя затягивается сигарой, выпускает дым в сторону. — Знаю, кому. И знаю, что если завтра не отдашь — тебя найдут в канаве.
Джин молчит. Только желваки ходят.
— Я могу решить твою проблему, — Петя достаёт из внутреннего кармана куртки толстую пачку долларов, кладёт на стол. — Здесь ровно столько, сколько ты должен.
Джин смотрит на деньги. Сглатывает.
— А взамен?
— Умный, — усмехается Петя. — Взамен — информация. Моя мать готовит поставку. Мне нужно знать: когда, где, сколько, кто везёт.
Джин бледнеет.
— Ты охренел, Карась? Это же Флора...
— Выбирай, Джин, — перебивает Петя спокойно. — Я даю тебе выход.
Тишина. Только стук фишек где-то в глубине зала.
— Через день, — выдавливает Джин. Голос хриплый. — Трасса на юг, пост ГАИ объезжают через старую дорогу, за лесом. Фура, в тайнике под овощами. Товар — двадцать килограмм. Охрана — четверо, стволы автоматы. Сопровождение — ещё две машины.
Петя слушает внимательно. Кивает.
— Добро. Когда поставка пройдёт — получишь деньги. А пока... — он забирает пачку со стола, — погуляй. И не вздумай предупредить мать.
Джин встаёт, пошатываясь. Уходит, не оборачиваясь.
Апрель провожает его взглядом, потом поворачивается к Пете:
— Ну чё, Карась, поверим ему?
— Поверим, у него выхода нет, он на транках, — Петя тушит сигару, встаёт. — Но подстрахуемся. Завтра едем на трассу, смотрим местность.
Они выходят из клуба. Ночь, фонари, пустые улицы.
— Апрель, — говорит Петя, садясь в бумер. — Завтра собери пацанов. Мася, Жигалинские, Пуля, Мэрс, Бэха. Скажи — работа. И стволы пусть возьмут.
— Сделаем, Карась, — кивает Апрель.
Бумер срывается с места.
---
Налёт на фуру
Старая лесная дорога в обход поста ГАИ. Глушь, ни души. С одной стороны — лес, с другой — поле.
Время: раннее утро через день. Туман стелется по земле, солнце только встаёт.
Чёрный бумер Пети, Гелик Маси и серебристый Audi Жигалинских стоят в кустах у дороги. Машины припорошены пылью — специально проехали по просёлку, чтобы не светиться. Пацаны разбились на группы. Кто-то курит, кто-то проверяет стволы.
Петя стоит у капота бумера, смотрит на часы. Апрель рядом, нервно перебирает пальцами.
— Должны уже быть, — говорит он.
— Будут, — спокойно отвечает Петя.
Из кустов вылезает Мася — в руках автомат.
— Карась, там пыль вдалеке.
Петя кивает, поднимает руку. Все замирают, пригибаются.
Из-за поворота выезжает колонна. Впереди — белая «Волга» сопровождения, за ней — фура, сзади — ещё одна «Волга».
— Работаем, — командует Петя.
Один из Жигалинских нервно усмехается, перебирает пальцами по автомату:
— Ну слава яйцам!
Пуля подскакивает на месте:
— Чур, я в дамках! Я первый!
— Не дёргайся, — осаживает Мэрс. — Сначала дело.
Бэха молча смотрит на дорогу, касается пальцем переносицы.
Мася первым выскакивает на дорогу, вскидывает «калаш» в небо — очередь в воздух. Водитель передней «Волги» жмёт по тормозам.
— Стоять! — орёт Мася. — Вылазьте, падлы, и лапки в гору!!!
Жигалинский выбивает дверь «Волги», вытаскивает водителя за шкирку, швыряет на асфальт:
— Лежать!
Пуля подбегает к фуре, дёргает ручку — заперто. Скалится, достаёт пистолет, стреляет в замок. С третьего раза дверь открывается.
— Есть! — орёт он довольно.
Из фуры выскакивают двое охранников с автоматами которые висели на плечах но снять с предохранителя не успели. Мэрс спокойно, без суеты, двумя выстрелами кладёт обоих — в ногу и в плечо. Один хватается за ногу, рука другого повисает.
— Я же говорил, — бросает он Пуле.
Бэха тем временем разбирается со второй «Волгой». Вытаскивает водителя, обыскивает, находит пистолет, забирает себе. Молча.
Петя подходит к фуре. Заглядывает внутрь. Под слоем овощей — аккуратные свёртки.
— Наши, — коротко бросает он.
Апрель командует:
— Пацаны, грузим быстро! Мася, Жигалинские — забирайте переднюю тачку, гоните в лес. Пуля, Мэрс — заднюю. Бэха, помоги с товаром.
Пуля прыгает вокруг фуры:
— А можно я хоть одного подорву?! У меня граната есть!
— Не балуй, — осаживает Мэрс.
— Ну Ма-а-эрс! — тянет Пуля.
Жигалинский ржёт, тащит водителя в кусты:
— Пуля, потом подорвёшь. Работаем!
Через десять минут всё кончено. Товар перегружен в багажники. Охрана связана, валяется в кювете. Фура пустая.
Петя подходит к водителю фуры:
— Передавай хозяевам: Карась кланяется. И скажи: это только начало.
Водитель кивает, бледный как мел.
Пацаны рассаживаются по машинам. Пуля всё ещё ноет:
— Ну почему никто не дал подорвать?!
Жигалинский хлопает его по башке:
— В следующий раз.
Мася садится в бумер к Пете, жмурится, как кот, закуривает прямо в машине, открыв окно:
— Карась, ну ты гений. Флора теперь взбесится.
— Пусть бесится, — усмехается Петя. — Главное, чтобы не сразу поняла, кто.
— А Джин?
— Джин получит свои деньги и будет молчать. Если умный.
— А если нет?
— Тогда найдём другого Джина, — Петя пожимает плечами. — Все продаются. Вопрос цены.
Мася хмыкает, выпускает дым в окно.
Петя достаёт телефон, набирает номер. Гудок, второй.
— Лёва, — говорит он, когда на том конце снимают трубку. — Карасёв.
В трубке — тишина. Потом голос Штейна:
— Слушаю.
— На трассе инцидент. Фура с товаром. Нужно, чтобы в сводках это выглядело как пьяная драка дальнобойщиков. Или что угодно. Но не мои люди.
Пауза.
— Это будет стоить, Карась.
— Я знаю. Ты мне должен, Лёва. За Веру.
Ещё пауза.
— Хорошо. Инцидента не было. Три-четыре дня.
— Умница.
Петя сбрасывает. Смотрит на Масю.
— Теперь точно чисто.
Мася мотает головой:
— Ну ты и жук, Карась. С матерью перемирие, а сам её фуру...
— Перемирие перемирием, — Петя затягивается, и в глазах его пляшет тот самый маниакальный огонь, от которого даже Масе становится не по себе. — А бабки — бабками. Я царь и бог, Мася. Я могу всё. А мать... мать должна знать, кто в городе хозяин.
Он сказал это — и сам верил. Энергия распирала изнутри. Мысли скакали, планы громоздились один на другой. Всё казалось простым, доступным, правильным. Флора? Перемирие? Это всё мелочи. Он — Карась. Он держит город. И никто, даже собственная мать, не встанет у него на пути. Сейчас он был бессмертен.
Мася только головой качает.
Машины срываются с места, тают в утреннем тумане.
Фура стоит пустая. Охрана стонет в кювете. Водитель всё ещё сидит на земле, не веря, что остался жив.
Пальцы Пети выбивают дробь по колену.
— В «Яр». Срочно, — бросает он Масе.
Мася таращится:
— Петь, ты чё удумал опять? Нам хватило в прошлый раз тигров, бля, с павлинами. И закрыто же — рассвет.
Петя усмехается, достаёт телефон:
— Для нас нет замков.
Набирает номер. Бесо поднимает трубку:
— Пётр Иванович, ну сколько можно ночами тревожить?
— Сколько нужно. Слушай сюда, — без приветствия начинает Петя. — Через десять минут открываешь «Яр». Оружейный.
На том конце — молчание, потом короткое:
— Понял.
Петя сбрасывает. Мася косится на него:
— Связи у тебя.
— Ты даже не представляешь, какие теперь, Мась, даже не представляешь, — поправляет Петя. — Крыша, — добавляет он. — Он без меня никто.
Через десять минут они у железной двери. Охранник уже стоит на пороге, заспанный, но без лишних вопросов пропускает. Внутри пахнет маслом. Петя идёт к витрине с пистолетами:
— Мне ТТ. С самыми охуенными камнями.
В глазах плещется огонь, зрачки расширены.
Продавец, лысый, в мятом свитере, кивает. Достаёт чёрную коробку:
— Единственный, Пётр Иванович. Под заказ шёл.
Петя открывает. Воронёный ТТ, рукоять из чёрного опала, по краям — тонкие нити изумрудов. Глаза загораются, он берёт в руки ТТ, рассматривает:
— Веруня моя офигеет от такой красоты. Жалко, здесь Апреля нет, он бы что-нибудь весёлое по любому вкинул.
Кидает на прилавок пачку наличных:
— Сдачи не надо.
Выходят. Солнце уже слепит. Мася открывает дверь бумера:
— Вера обрадуется.
— Обязана, — Петя садится, хлопает дверью. — Гони.
Мася смотрит на Петю:
— Петь, слушай, а почему вы в вишне всегда оружейку возите?
Петя прикуривает сигарету, смотрит на него, выгибая бровь, выдыхает дым:
— Чтоб не светиться, — усмехается Петя и заводит бумер.
---
Вера просыпается от того, что матрас проседает. Открывает глаза — он рядом, смотрит на неё уставшими глазами, но с этой своей улыбочкой Чешира.
— Вернулся, — выдыхает Вера.
— Вернулся, — он проводит пальцем по её щеке. — Спи.
Он лёг рядом, даже не раздевшись. От него пахло порохом, бензином, чужим страхом. Но руки, которые гладили её щёку, были тёплыми. Живыми. Он вернулся. Снова. И в этом было всё — и её проклятие, и её спасение.
— Где ты был?
— Дела, — уклончиво отвечает он. — Потом расскажу.
— Вер, Верунь, а хочешь, весь секс-шоп в городе скупим и будем заниматься по всем углам?
— Петя, ты обдолбался? — я сонно смотрю ему в глаза. Зрачки расширены.
Он что-то начал быстро говорить про чувства, про любовь, гладить меня — движения были рваными, резкими, но без вреда для меня. Может, он действительно меня полюбил...
Она не могла до конца понять и принять его расстройство, словно не слышала.
— Спи, Верунь.
Вера хочет спросить, но он молча прижимает её к себе, утыкается носом в волосы.
---
Ночь. Особняк затих. Только где-то на первом этаже Апрель досматривает десятый сон.
Петя лежит без сна. Смотрит в потолок. Мысли скачут — фура, Флора, Стефан, Вера. Энергия распирает, не даёт лежать. Он осторожно, чтобы не разбудить, высвобождается из-под её головы. Но Вера спит чутко. Приоткрывает глаза.
— Петь? Ты куда?
— Вер, я пойду в поле постреляю. Завтра дела, а во мне щас столько энергии, хоть подстанцию подключай. Посплю потом.
Вера окончательно просыпается, садится, глаза горят:
— Петя, я с тобой.
Он смотрит на неё — растрёпанную, с припухшими со сна губами, с этим сумасшедшим блеском в глазах. И улыбается — той самой, чеширской, но сегодня в ней что-то тёплое.
— Ну погнали, любимая.
Мысли Веры: «Любимая... Боже... С каким трепетом он произносит это...»
---
Поле в пяти шагах от особняка. Три часа ночи. Луна висит огромная, низкая, заливает всё серебром. Трава по пояс, а в ней — островки фиолетовых цветов. Невыносимо красиво. Тех самых, которые он рвал ей когда-то. Шалфей, ромашки, ещё какая-то полевая мелочь. Пахнет летом, ночной прохладой и порохом.
Петя выгружает из багажника арсенал. Пара «калашей», ТТ, помповик. И ящик с патронами.
Прежде чем начнём, у меня есть кое-что для тебя. Он достаёт коробочку и протягивает.
Вера нервно сглатывает, не зная, чего ожидать от него, берёт коробочку, разматывает, открывает.
— Боже, ты серьёзно?! — подпрыгивает она от радости и вешается ему на шею. Берёт ТТ, восхищённо разглядывает.
— Петя, какой он красивый, — проводит пальцами по инкрустированным изумрудам.
— Весь мир к твоим ногам положу, только скажи.
— Выбирай, — кивает он на оружие.
Вера берёт помповик. Взвешивает в руках. Тяжёлый, холодный, настоящий. Петя усмехается, забирает себе «калаш».
Они встают плечом к плечу. Перед ними — пустое поле, вдалеке лес, над головой — бездна звёзд.
— По мишеням? — спрашивает Вера.
— По звёздам, — отвечает он и вскидывает «калаш».
Очередь в небо. Грохот рвёт тишину, вспугивает ночных птиц. Вера вскидывает помповик — выстрел, ещё один. Отдача бьёт в плечо, но приятно. Мощно.
Он притягивает её и целует голодно, глубоко. Потом снова стреляют. Она из помповика, он из «калаша». Гильзы сыплются в траву, блестят в лунном свете. Петя кричит что-то в небо — не разобрать, но Вера понимает: это его разговор с той, что живёт внутри. С Пиковой дамой. С его демонами.
Потом он протягивает ей «калаш». Она берёт — тяжёлый, горячий от выстрелов. Прижимает к плечу, целится в небо, жмёт на спуск. Очередь уходит вверх, трассеры прочерчивают ночь, и Вера смеётся. Громко, запрокидывая голову.
Петя смотрит на неё. На то, как она смеётся, как её волосы растрепались, как фиолетовые цветы вокруг неё качаются от ветра. И внутри что-то щёлкает.
Он подходит сзади. Забирает «калаш», откладывает в траву. Руки ложатся ей на талию.
— Верунь...
Она оборачивается, и он целует её. Жадно, глубоко, голодно. Она отвечает — так же. Пальцы путаются в его локонах, тянут, сжимают.
Он опускает её в траву. Бережно, не роняет. Прямо среди фиолетовых цветов. Звёзды над ними, луна, запах пороха и ночной фиалки.
— Любимая моя, — шепчет он, нависая сверху. — Моя любимая... — Он зарывается в её волосы. Вдыхает аромат сирени.
Она тянет его на себя, торопливо раздевает. Он входит. Медленно, плавно, глубоко, глядя в глаза. Нежно трогая её лицо, с трепетом. Цветы сминаются под ними, пахнут одуряюще сладко. Он двигается — не спеша, с чувством, так нежно, что Вера взрывается вместе со звёздами наверху.
Вера стонет, прогибается, ловит его губы, его дыхание. Её ногти впиваются в его плечи, оставляя красные полосы на Пиковой даме. Он рычит ей в губы, ускоряется.
— Ещё, — стонет она. — Петь, ещё... Оргазм уже накрыл с головой, но желание не уходит — её тело всегда так реагировало на него. Она не хотела, чтобы он тормозил даже сейчас, когда ощущения внутри уже совсем иные.
Он вбивается глубже. Трава под ними, небо над ними, и весь мир схлопнулся до этой точки — до их тел, до этого мучительно нужного, но такого настоящего секса под открытым небом. Акта любви.
Она кончает с криком, который спугивает последних птиц. Он кончает следом, утыкаясь лицом в её шею, оставляя засосы, и они лежат так — мокрые, растрёпанные, счастливые. Где-то вдалеке, в машине, играет магнитола.
Петя поднимает голову. Прислушивается. Из открытой двери бумера льётся:
Иванушки — «Букет сирени».
Он смотрит на неё. Усмехается.
Он помогает ей встать. Они собирают оружие, грузят в багажник. Садятся в бумер. Тишина. Только Иванушки поют про сирень.
Петя откидывается на сиденье. Смотрит в потолок. Долго молчит. Вера берёт его руку, переплетает пальцы.
— Петь, — тихо говорит она. — Расскажи мне.
— Что?
— Что с тобой. По-настоящему.
Он долго молчит. Уставился в лобовое стекло, на звёзды. Потом начинает говорить. Голос тихий, словно он боится её спугнуть.
— У меня биполярное расстройство, Вер. Это когда тебя швыряет из крайности в крайность. То ты Бог, царь, можешь всё, не спишь сутками, идей — миллион, энергия прёт, как из реактора. То ты — ноль. Лежишь, уткнувшись в стену, и даже встать поссать не можешь. Просто не можешь поднять тело. Оно как свинцом залито. А ещё бывает смешанное состояние. — Он выбивает сигарету. — Башка полна идей, активности, а тело — ноль.
Он замолкает. Закуривает. Выпускает дым в приоткрытое окно.
— Я в мании сейчас, Вер. Уже несколько дней. Чувствую себя бессмертным. Могу всё. И это... это опасно. Потому что в мании я творю дичь. Ограбил ювелирку, чуть казино не взял, налёт на фуру вот... И мне кажется, что это нормально. Что я всё контролирую. А потом накрывает депрессией, и я не могу встать с кровати. И ты носишь мне бульон, а Апрель — кефир. И я смотрю на тебя и не понимаю, зачем ты со мной. Зачем тебе этот псих, который то орёт, то лежит, то стреляет, то цветы рвёт. Ты же можешь уйти, Вер.
В его глазах — страх. Настоящий, животный страх. Не перед врагами, не перед пулей. Перед ней.
— Вер, я не вылечусь. Это навсегда. Таблетки я не пью — от них хуже. Врачей ненавижу. Мамка в детстве таскала — толку ноль. Я такой, какой есть. И я... — он сглатывает. — Я хочу, чтобы ты знала. И если ты решишь уйти... я пойму. Правда пойму. Я тебя держать не буду. Хотя кого я обманываю — буду. Но ты должна знать, на что подписываешься.
На мои глаза наворачиваются слёзы.
— Нет, нет, Петя, не смей об этом говорить. — Она взяла его руки и целовала, шею, лицо, рыжие локоны.
Тишина. Иванушки допели, началась следующая песня. Вера молчит. Смотрит на него. На этого зверя, психопата, царя и бога, который сейчас сидит перед ней — уязвимый, напуганный, настоящий.
Она берёт его лицо в ладони. Заглядывает в глаза.
— Петь. Я знаю. Апрель рассказал. Давно. И я всё равно с тобой. Потому что ты — это ты. С твоими маниями, депрессиями, с твоими демонами, с твоими фиолетовыми ромашками и стрельбой в три часа ночи. Я люблю тебя не «несмотря на». Я люблю тебя ВСЕГО. Понимаешь? Всего. Психа, зверя, Бога, царя. Того, кто лежит у стены, и того, кто орёт на всё поле. Моего.
Он смотрит на неё. Глаза блестят — не то от слёз, не то от звёзд.
— Верунь... — голос срывается. — Я ж тебя сломаю. Я ж не умею иначе.
— Я не сломаюсь. — Потому что нечего ломать. Мы два тёмных осколка одной души.
Он притягивает её к себе. Прижимает крепко. Утыкается лицом в её волосы.
— Люблю тебя, — шепчет он. — Больше жизни. Больше всего. Прости, что я такой.
— Не извиняйся, — она гладит его по спине. — Ты мой. Такой, какой есть. И я никуда не уйду.
Они сидят в бумере, обнявшись. Звёзды над полем. В магнитоле играет что-то тихое, спокойное — кажется, Руки Вверх — «В омут твоих глаз». Ночь накрывает их своим крылом.
Где-то в поле, среди смявшихся фиолетовых цветов, остались лежать стреляные гильзы. И это — их ночь. Их правда. Их любовь.
---
Продолжение следует...