ПИЗДЕЦ
Привет, дорогой читатель 🩵
Пиши комментарии, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Мост
Петя смотрит на свои руки. На ТТ. На брата, скрючившегося на асфальте с простреленным плечом. На Веру — живую, целую, в крови Юры, но живую.
— Я... — хрипит он, отбрасывая ТТ, как змею. — Я видел... она стреляла... в Веру...
Слова вырывались — и сам слышал, как безумно это звучит. «Она стреляла». Кто — она? Пиковая дама? Его галлюцинация? Он не мог объяснить. Слова застревали. Реальность и кошмар всё ещё были спутаны в один клубок, и он не знал, где правда. Знал только, что только что выстрелил в брата. Из-за того, чего не было.
— Никто не стрелял! — Апрель уже рвёт свою куртку, бинтует Юру.
Петя рушится на асфальт. Смотрит на брата, который смотрит на него с болью и непониманием.
— Ты... ты в меня стрелял, Петь? — шепчет Юра, зажимая рану. — За что?
— Юра... — выдавливает Петя. — Прости... я не хотел... я думал...
Он не может договорить. Смотрит на Веру, и в глазах его — ужас.
— Верунь... ты жива?
— Жива, — кивает Вера, подползая к нему. — Жива, Петь. Это был глюк. Меня не убили.
Он хватает Веру, стискивает. Его колотит. Бормочет что-то неразборчивое.
Апрель заканчивает перевязывать Юру, поднимает его, тащит к Сириусу:
— Надо ехать, срочно. Ему в больницу надо, плечо чистить.
Они садятся в Сириус. Юра на заднем сиденье, бледный, молчит. Петя рядом с Верой, сжимает её руку, не отпускает. Смотрит в одну точку.
— Я чуть брата не убил, — цедит он. — Из-за глюков. Верунь, что со мной не так?
В голосе — не жалость к себе, а настоящий ужас. Ужас от того, что он больше не различает, где реальность, а где её искажённая версия. Что его собственный мозг стал врагом. Что в любой момент может появиться ОНА — и он снова выстрелит. Может, в Апреля. Может, в Веру. Может, в себя.
— С тобой всё так, Петь. Просто ты слишком много пережил. Мы справимся. Вместе.
---
Взвизгнув шинами, Сириус уходит в ночь. Апрель жмёт на газ так, что мотор воет. Юра на заднем сиденье прижимает тряпку к плечу, дышит тяжело, с хрипом. Вера смотрит на него — лицо белое, веки дрожат. Теряет сознание.
— Юра! — Вера тянется к нему, перелезая с переднего сиденья назад, стараясь не задеть рану. — Юра, не смей! Слышишь?! Не смей отключаться!
Он мычит что-то невнятное, пытается сфокусировать взгляд, но зрачки уже закатываются.
— Апрель, жми к Пете! — кричит Вера. — Карась, дай водку в ящике!
Петя молча лезет в бардачок, достаёт бутылку, протягивает Вере. Руки у него дрожат, но он держится.
— Юра, миленький, потерпи, сейчас будет очень больно... — Вера уже стаскивает пропитанную кровью ткань с раны. — Дайте ему закусить что-нибудь! Жгут какой-нибудь, хз!
Апрель суёт Вере какую-то тряпку, не глядя. Вера суёт тряпку Юре в рот — пусть кусает. Сама лезет пальцами в рану. Пуля глубоко, но Вера её чувствует — горячая, скользкая. Расширяет рану пальцами. Юра выгибается, мычит сквозь тряпку, но не орёт. Льёт водку прямо внутрь — он дёргается, но терпит.
— Прости, Юр, за это.
Вера вытягивает длинную серьгу из уха, разгибает её в импровизированную иглу. Зубами рвёт нитки — они оказываются в бардачке, для чего — не знаешь, но сейчас очень вовремя.
И Вера шьёт.
Первый стежок. Юра вздрагивает, сжимает подлокотник так, что кожа трещит. Второй. Третий. Вера работает быстро, чётко, как заправский хирург.
Пальцы не дрожат. Странно. Руки помнят это движение — вдеть нитку в иглу, затянуть узел. Только тогда это была не серьга, а ржавая игла. И не Юра, а одна из девчонок, которых приводили к нему в подвал.
К нему.
Перед глазами — вспышка. Другой подвал. Дорогой ремонт, кожаный диван, картины на стенах. И запах — не сырости, а дорогого табака и кофе. Кабинет, который никто не видит. Кабинет человека, который днём вещает с трибуны о законности.
Роман Максимович Холодов. Прокурор города.
Тогда, пять лет назад, он сидел в своём кресле, попивая коньяк, и смотрел, как Вера зашивает лицо очередной девчонке. Она была похожа на Сашу — такие же светлые волосы, такие же испуганные глаза. Кто-то из его гостей перестарался. Холодов сказал тогда, растягивая слова:
— Шей, Вера. Шей, или я найду другую чистильщицу. А ты знаешь, что я делаю с теми, кто мне больше не нужен.
Вера сшила. Криво, но сшила. Девчонка выжила. А через месяц Вера сбежала от Холодова, прихватив папку с его грехами. Компромат на каждого, кто к нему приходил. На каждого, кого он крышевал. На каждую партию контрабанды, которую он пропускал через свою таможню.
С тех пор он у Веры на коротком поводке. Звонит раз в месяц, униженно просит прикрыть очередную сделку. И ненавидит Веру молча. Но трогать боится. Пока боится.
— Верунь! — окрик Пети вырывает из прошлого. — Ты как? Справишься?
Вера моргает, возвращаясь в реальность. Сейчас не время. Сейчас — Юра, его кровь на её руках, его жизнь, которую Вера держит в этих самых руках.
— Справлюсь, — коротко отвечает Вера и затягивает очередной стежок.
---
Апрель таращится на Веру, забыв про дорогу. Петя перехватывает руль, правит Сириус, но взгляда с её рук не сводит. В глазах — шок пополам с восхищением. Он видел многое, но чтобы баба серьгой рану зашивала...
— Верунь, — выдыхает он. — Ты... ты не перестаёшь меня удивлять.
— Потом удивляться будешь, — отрезает Вера, завязывая последний узел. — Юра, слышишь меня? Готово. Теперь в больницу, пусть нормально обработают. Но кровь я остановила.
Юра смотрит на Веру мутным взглядом. В нём — боль, благодарность и что-то ещё. Уважение, кажется.
— Спасибо, — шепчет он и отключается.
Вера проверяет пульс — живой, дышит.
— Жить будет, — выдыхает Вера и откидывается на сиденье.
Повисает пауза. Только шум мотора и дыхание Юры — хриплое, но ровное. Вера смотрит на свои руки — они в крови по локоть. Красное на чёрном платье. Петя молча берёт бутылку водки, поливает её руки. Холод обжигает. Кровь смешивается с водкой, стекает на пол.
Он не говорит ни слова. Просто держит её руки в своих, пока Вера не перестаёт дрожать.
Петя смотрит на Веру. Долго. Потом вдруг притягивает к себе, целует в лоб:
— Ты чудо, Верунь. Самое настоящее чудо. Иголка из серьги, нитки из бардачка... Откуда ты вообще знаешь, как раны зашивать?
Вера смотрит на него. В его глазах — любовь и боль пополам. И решает — не сейчас. Не здесь. Не про Холодова. Потому что если рассказать про прокурора сейчас, Петя разнесёт полгорода, а Юра истечёт кровью.
— Жизнь научила, — коротко отвечает Вера. — Поверь, Карась, в наёмницах не только стрелять учат.
Апрель присвистывает:
— Верунь, я теперь точно знаю — с тобой не пропадёшь. Ты и застрелить, и заштопать. Карась, держись за неё обеими руками.
Петя усмехается, прижимает Веру к себе:
— Держусь, Апрель. Крепко держусь.
Сириус въезжает в город. Впереди — огни больницы. Вера сжимает руку Пети, чувствуя, как липнет к пальцам кровь его брата. Он не отпускает. Смотрит перед собой, и в глазах — всё: страх, любовь, безумие.
---
Больница обдаёт белым светом и запахом хлорки. Юру забирают на каталке, Петя идёт за ним, не отпуская его руку. Апрель курит на улице, прислонившись к Сириусу. Вера остаётся одна в коридоре.
Секунду. Всего одну секунду тишины.
Телефон вибрирует. Вера смотрит на экран — внутри всё обрывается.
Флора Борисовна.
— Ну как там мой сыночек? — голос в трубке звучит почти ласково. — Живой, здоровый?
Вера сжимает телефон так, что корпус хрустит.
— Живой, — отвечает Вера максимально ровно.
— Вот и славно. — Флора Борисовна вздыхает, будто и правда переживала. — Слушай, Вера, пока ты там... Мне нужны детали по его поставкам. Все до последней спички. Грузы, точки, люди. Завтра чтобы были.
— Хорошо.
— Ты там это... — Флора Борисовна делает паузу. — Не заигрывайся. Помни, на кого работаешь.
Короткие гудки.
Вера убирает телефон. Смотрит на свои руки — они всё ещё в крови Юры. Кровь брата твоего любимого мужчины. А Вера только что пообещала его матери слить всё, что у него есть.
Она стояла в больничном коридоре, пахнущем хлоркой и смертью, и чувствовала, как внутри что-то раздваивается. Одна Вера только что спасла Юру — вытащила пулю, зашила рану, остановила кровь. Другая Вера только что пообещала уничтожить его брата. И эти две Веры ненавидели друг друга. Но уживались в одном теле. Потому что иначе было нельзя. Иначе — смерть.
Из дверей выходит Петя. Серый от усталости, но спокойный:
— Сказали, всё будет хорошо. Ты как?
— Нормально, — улыбается Вера. — Всё нормально.
Он обнимает Веру, прижимает к себе. Вера чувствует его сердце — бьётся часто, но ровно. Живое сердце. Которое Вера предаёт каждую минуту.
— Люблю тебя, — бормочет он в макушку.
— И я тебя, — отвечает Вера.
И в этот момент Вера ненавидит себя сильнее, чем когда-либо.
Ветер треплет длинные чёрные волосы до пят. Пиковая дама смотрит вслед уезжающему Сириусу.
«До скорого», — цедит она и тает в дожде.
---
УТРО
Дорога домой после больницы. Юра остаётся там.
Они заходят в особняк. Вера устало скидывает кожанку прямо на пол.
— Петь, я так устала... давай напьёмся, — говорит Вера ему и закуривает сигарету.
Петя смотрит на Веру. Следит, как она устало скидывает кожанку прямо на пол — вещь, которая для него когда-то была символом её независимости, её брони. Теперь она валяется на полу, как ненужная тряпка. Вера закуривает, делает глубокую затяжку, и видно — она вымотана так, что еле стоит.
Он подходит, берёт сигарету, затягивается сам. Потом возвращает.
— Напьёмся, — соглашается он. — Но сначала — пожрать. Апрель, тащи на кухню всё, что есть. И водку, много водки.
Апрель кивает и исчезает.
Петя берёт Веру за руку, ведёт на кухню. Усаживает на стул, сам садится рядом. Смотрит долго, изучающе.
— Ты сегодня Юру спасла, — говорит он тихо. — Серьгой зашила. Водкой залила. С ума сойти.
— Я наёмница, Петь. Я много чего умею.
— Знаю, — он берёт её руку, рассматривает пальцы — в засохшей крови, в нитках. — Но ты не просто наёмница. Ты моя. И сегодня ты спасла моего брата. Я... — он замолкает, подбирая слова. — Я не знаю, как тебя благодарить.
Он целует Веру в голову.
— Никак, — Вера тушит сигарету, смотрит на него усталыми глазами. — Просто будь рядом. Всегда.
Апрель вносит поднос с едой и три бутылки водки. Ставит на стол:
— Налетай, братва! Лечиться будем!
— Апрель, найди чего покрепче и повкуснее. Я девушка всё-таки.
Апрель чешет затылок:
— Ну, коньяк есть. Французский. Для дам.
— Тащи.
Апрель убегает, возвращается с бутылкой коньяка. Разливает.
Петя поднимает рюмку:
— За Веру. За ту, которая умеет всё. И за то, что она — моя.
— За Веру! — подхватывает Апрель.
Они пьют. Коньяк обжигает, ударяет в голову приятным туманом. Вера чувствует, как напряжение отпускает.
— Петь, — говорит Вера. — А что мы будем делать с убийцей Саши? Я могу по своим каналам пробить. — Вера делает глоток коньяка. — Но слышала, там какой-то цыган с юга вернулся. Стефан, кажется.
Петя мрачнеет сильнее. В его глазах мелькает что-то — старая, застарелая злоба.
— Стефан-цыган. Старый должок у меня к нему. СТО одно отжал, пока он сидел. Теперь, говорят, вышел и хочет всё назад. И Саша... может, его рук дело.
— Думаешь, это он?
— Не знаю, — Петя затягивается. — Но если он, то воевать будем на два фронта. С ним и с Флорой Борисовной.
Апрель кивает, наливает ещё.
— Правильно, Карась! Война войной, а обед по расписанию!
Они пьют. Разговаривают ни о чём. Смеются. Апрель травит байки, Петя редко, но улыбается.
Петя мрачнеет, но не уходит в ярость. Слишком устал.
— Найдём, — говорит он просто. — Завтра. Сегодня — отдых. Сегодня — мы.
Апрель кивает, наливает по второй:
— Правильно, Карась! Война войной, а обед по расписанию! И ужин! И пьянка!
Они пьют. Разговаривают ни о чём. Смеются. Апрель травит байки, Петя редко, но улыбается. Вера чувствует, как сквозь усталость пробивается тепло — от коньяка, от компании, от того, что они живы и вместе.
Глубокой ночью, когда Апрель уже дрыхнет на диване, а они с Петей сидят на кухне, он вдруг говорит:
— Верунь, я тебя люблю. Знаю, что говорю это редко. Но ты запомни — я тебя люблю. Больше жизни. Больше всего.
Он выговорил это — и сам удивился, как просто. Раньше эти слова застревали в горле, как кость. А сейчас — полились сами как музыка. Может, потому что сегодня он чуть не потерял всё: брата, её, себя. Может, потому что коньяк развязал язык. А может — потому что наконец-то научился. У неё научился. Любить.
Вера смотрит на него — злого, грубого, не умеющего быть нежным. Но в глазах — столько, что словами не передать.
— Я знаю, Петь, — отвечает Вера. — Я тоже тебя люблю.
Он притягивает Веру, целует. Долго, бережно, по-настоящему.
Веруня моя… — он целует её в макушку. — Прости… Прости, что я такой идиот...
Темнота за окнами густеет. Они идут спать. Завтра будет новый день. И новая битва. Но сегодня — они победили.
---
Утро бьёт по глазам ярким солнцем. Вера с трудом разлепляет веки — голова гудит после вчерашнего, во рту пустыня. Рядом — пустота.
Петя стоит у окна, уже одетый. В руке — телефон и маленькая флешка. Её флешка.
Он смотрел на неё — маленькую, чёрную, безликую. И чувствовал, как внутри что-то холодеет. Он не знал, что на ней. Может, ничего. Может, всё. Но сам факт — она хранила что-то отдельно от него. Что-то, о чём он не знал. И этот кусочек пластика сейчас казался тяжелее ТТ. Потому что в нём могло быть всё. И ничего.
---
Продолжение следует...
Тг канал — Там где мерцает свет (оригинал) + моя рефлексия и личная история.