Я убил её.. Апрель сполз по дереву, закрыл лицо руками..
Привет, дорогой читатель 🩵
Пиши комментарии, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Яма
Слов нет. Только выдох.
Пуля. Пуля. Пуля. Пуля. Пуля.
Кровь.
Она везде — на дне ямы, на разорванной одежде, на его руках, которыми он только что стрелял.
— Вера... — шепчет он.
Он смотрел на кровь — и не узнавал свои руки. Они дрожали. Дрожали так, как никогда в жизни. Он только что... Он... Мозг отказывался верить. Там, в яме, лежала она. Его Вера. Его... Он не мог произнести даже в мыслях. Мир сузился до этой ямы, до этой крови, до этого шёпота «Вера», который вырвался сам.
Ноги не держат. Он рушится в грязь. Прямо на край ямы. Смотрит вниз, на неё, и не узнаёт себя. Кто этот человек, который только что стрелял в свою женщину? Который танцевал с ней, заботился, дарил полевые цветы? Кто этот зверь? Он смотрел на свои руки — и не понимал, как они могли это сделать. Только что эти руки гладили её волосы. Приносили ей синие розы. Держали её, когда она засыпала. А теперь... теперь они пахли порохом и её кровью. Он не помнил момента выстрелов. Вообще. Будто кто-то другой взял пистолет. Будто его на несколько секунд выключили, а когда включили обратно — она уже лежала в яме. И от этого было ещё страшнее.
Мысли Пети: «Я убил её... Я убил единственное, что... Господи, зачем? Зачем я это сделал? Она же... она же моя...»
— Что я наделал... — голос хриплый, чужой. — Господи...
Он не заканчивает. Просто скатывается в яму, не думая, не чувствуя боли от падения. Хватает её тело, прижимает к себе. Горячее. Она ещё тёплая. Ещё пахнет сиренью — этот запах, её запах, который не перебивает даже кровь. Её любимые духи. Он знал.
— Верунь... — шепчет он, зарываясь лицом в её мокрые волосы. — Верунь, не надо... не уходи... я без тебя не могу... ты слышишь?
Он качается, прижимая её к груди. Дождь хлещет по лицу, смешиваясь со слезами. Пиковая дама сверху смотрит, скалит клыки, но молчит.
— Что я наделал... — бормочет он. — Что я наделал, сука... что я...
---
— Петь.
Дождь всё идёт. Холодный, въедливый.
Голос. Тихий. Слабый. Но его.
Он замирает. Не дышит.
— Петь... очнись...
Он поднимает голову. Перед ним — Вера. Живая. Глаза голубые, ясные, смотрят на него. Она берёт его лицо в ладони, гладит по щекам, трёт виски.
— Петь, ты слышишь меня? Я здесь. Я с тобой. Очнись, пожалуйста.
Мысли Веры: «Очнись... Пожалуйста, очнись... Я не могу без тебя, псих... Ты нужен мне... живой...»
Туман в голове рассеивается. Медленно, нехотя. Он моргает. Смотрит на неё. Трогает её лицо, плечи, руки — живые, тёплые, настоящие.
— Вера... — вырывается у него.
И прижимает к себе так сильно, что, кажется, кости трещат. Зарывается лицом в её волосы — мокрые, пахнущие сиренью и дождём. Вдыхает этот запах, как наркоман — последнюю дозу.
— Ты живая... — шепчет он в её шею. — Ты живая, сука... я тебя убил... я думал, убил... Он повторял это, как молитву. «Живая. Живая. Живая». Слова цеплялись друг за друга, крутились в голове заезженной пластинкой. Он не мог остановиться. Так бывало, когда реальность рушилась — мозг цеплялся за что-то одно и повторял, повторял, пока не возвращался в норму. «Живая». Это было единственное, что имело значение.
— Тише, Петь, — гладит она его по голове. — Тише. Я здесь. Я никуда не уйду.
Он лихорадочно дрожит. Карась, авторитет, зверь — дрожит как котёнок в её руках.
— Я без тебя никак, — шепчет он. — Слышишь? Сдохну. Убью — и сам лягу. Не вывезу без тебя.
— Я тоже, — шепчет она. — Тоже, Петь.
---
Несколько минут назад.
Пули входили в землю рядом с ней, поднимая фонтанчики грязи. Одна просвистела у самого виска. Вера зажмурилась, но не закричала. Только сжалась, ожидая, когда одна из них попадёт в цель.
Вся обойма. Или половина. Она не считала. Только слышала этот грохот, от которого закладывало уши. Его ненависть. Его ярость.
— ДА СУКА!!! — заорал он, схватив её за горло и прижав к стенке. Земля посыпалась им на головы, холодная, липкая.
— Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — выкрикнул он в отчаянии, и голос его разнёсся по лесу, спугнув ночных птиц. — ЛЮБЛЮ, СУКА! И НЕНАВИЖУ СЕБЯ ЗА ЭТО! ЗА ТО, ЧТО НЕ МОГУ ОСТАНОВИТЬСЯ! ЗА ТО, ЧТО ЛОМАЮ ТЕБЯ СНОВА И СНОВА! НО ТЫ — МОЯ! МОЯ, ПОНИМАЕШЬ?!
Его руки дрожали. Глаза горели безумным огнём, но в них стояли слёзы. Настоящие, мужские, страшные.
Мысли Веры: «Если он узнает, что я работаю на Флору... Боже... Он убьёт меня. Точно убьёт. Но сейчас... сейчас он...»
А потом он впился в её губы. Жадно. Без остатка. С отчаянием приговорённого. Целовал так, будто хотел выпить всю, забрать себе, растворить в своей тьме.
Вера ответила. Потому что не могла иначе.
Они на дне ямы. В грязи. На адреналине. В своём безумии.
— Вера... — выдыхает он, и в этом выдохе — всё. Весь его сломанный мир. Вся его наркоманская, психопатическая любовь.
Она смотрит в ответ. Мокрая, грязная, в земле. Волосы — мокрые, тяжёлые пряди — липнут к щекам, к шее, к губам. От неё пахнет сиренью, дождём. Самый пьяный запах в его жизни.
— Петь... — шепчет она.
И этого достаточно.
Он впивается в её губы снова. Жадно, больно, с этим своим звериным голодом. Кусает, целует, снова кусает. Она отвечает — так же отчаянно, вцепляясь ногтями ему в плечи, в спину, в локоны.
Дождь заливает глаза, но они не замечают. Холодно? Горячо? Уже не понять. Всё смешалось.
Он валит её прямо в грязь. На дно ямы. На мокрую, холодную землю, которая ещё помнит тепло её тела, когда он думал, что убил её.
— Дышать без тебя не могу, — рычит он, разрывая на ней мокрую одежду. Ткань трещит — пуговицы летят в грязь, пряжка ремня звенит о землю. — Слышишь? С ума, сука!
Она не отвечает. Только стонет, выгибается под ним, вжимаясь спиной в холодную грязь. Холод обжигает, но внутри — огонь. Бешеный, неуправляемый, сжигающий всё на хрен.
Пряжка ремня быстро освобождается — и он рывком сдирает с неё одежду. И входит в неё. Резко. Глубоко. До упора.
Она вскрикивает — от боли, от неожиданности, от этого дикого напора. Грязь под ней хлюпает, размазывается по спине, забивается в волосы. Дождь хлещет по лицу, смешиваясь со слезами.
— Петь... — стонет она. — Петь... жёстче...
— Жёстче? — усмехается он, двигаясь. — Я тебя только что убить пытался!
— И промазал, — выдыхает она, глядя ему в глаза. — А я хочу чувствовать, что я живая. Что ты во мне. Что мы оба живы.
Он смотрит на неё. На эту безумную женщину, которая лежит в грязи, под дождём, в яме, которую он для неё выкопал, и просит трахать её жёстче. И внутри что-то обрывается. Последний тормоз.
Он вбивается в неё с новой силой. Глубоко. До дна. До крика. Грязь вокруг них хлюпает, разлетается брызгами. Дождь барабанит по их спинам, по головам, по земле. Но им плевать.
Она царапает его спину, оставляя длинные красные полосы. Он рычит, кусает её плечо, её шею, её губы.
— Ещё, — шепчет она. — Петь, ещё.
Ливень не стихает. Холодный, злой, бесконечный. Но им горячо.
Он кончает, вжимаясь в неё до упора. Она кончает следом — с криком, с дрожью, с этим диким, животным спазмом, от которого темнеет в глазах.
Он замирает на ней. Тяжело дышит. Не выходит. Просто лежит, прижимая её к грязному дну ямы.
— Сумасшедшая моя... — шепчет он в её мокрые волосы.
Она смеётся. Сквозь грязь, сквозь слёзы, сквозь дождь. Смеётся и плачет одновременно.
— А ты? Ты нормальный? — шепчет она. — Яму выкопал, стрелял, а теперь трахаешь в этой яме. Псих.
— Твой псих, — усмехается он, целуя её в грязное плечо. — Твой.
— Покурим? — вот так просто спрашивает Вера после всего.
— Покурим, — отвечает Карась.
Они укрываются плащом, до ниточки промокшие, и курят.
— Знаешь, Петь... Одной маленькой детали не хватает.
— Какой? — спрашивает он, уже зная, что Вера может выдать такое, что он охуеет от жизни.
— Я когда в экстазе... хлестай меня по щекам, пожалуйста, всегда.
Он смотрит на неё. На эти голубые глаза, в которых плещется безумие. На разбитую губу. На синяки на шее. На грязь в волосах. Он смотрел на неё — и в голове что-то щёлкало. Она просила о том, что он и так делал. Но одно дело — срываться в ярости, не контролируя себя. Другое — делать это, потому что она хочет. Потому что ей это нужно. Это меняло всё. Превращало его безумие в... заботу? Он не знал, как это назвать. Но от мысли, что она доверяет ему даже в этом, — внутри становилось горячо.
Мысли Пети: «Она серьёзно? Она правда хочет, чтобы я... Боже, какая же ты безумная... И как я такую люблю?»
И до него медленно, очень медленно, начинает доходить.
— Ты серьёзно? — переспрашивает он. — Ты реально тащишься от того, что я тебя ломаю?
— А ты разве нет? — усмехается она.
Он молчит. Потому что правда. Потому что когда он её ломает — он чувствует, что она его. Полностью. Без остатка.
— Пиздец... — шепчет он. — Мы оба конченые.
Он тушит сигарету о стенку ямы. Поворачивается к ней. Берёт её лицо в ладони. Смотрит в глаза. Долго. Тяжело.
— Значит, по щекам? — уточняет он.
— Ага, — кивает она. — Сильно. Чтобы в ушах звенело.
— Блядь... — снова выдыхает он. И вдруг улыбается. Безумно, зло, счастливо. — Какая же ты, сука, моя...
Он целует её. Жадно, глубоко, кусая её разбитую губу. Потом отрывается и смотрит сверху вниз.
— Договорились. Будешь получать по щекам. Каждый раз. Сколько скажешь.
Вера кладёт голову ему на плечо, как невинный котёночек.
Мысли Веры: «Пусть бьёт... Пусть ломает... Лишь бы был рядом. Лишь бы смотрел так... как сейчас. Как на свою.»
---
Апрель смотрел из-за дерева, не веря своим глазам. Как только они начали целоваться, он сполз по стволу, закрыл лицо руками и начал тихо ржать — истерически, на грани.
— Я яму копал... — бормотал он. — Я могилу... а они... ОХРЕНЕТЬ! Сумасшедшие... Оба...
А внизу, в яме, под холодным дождём, двое безумцев всё ещё сидели, прижавшись друг к другу. Курили. Он зарывался лицом в её волосы, пахнущие сиренью, и шептал одно и то же, как молитву:
— Моя... Моя... Прости... Моя...
И она гладила его по голове, по мокрым локонам, по трясущимся плечам, и молчала. Потому что слова были не нужны. Они выдыхали дым и целовались снова и снова.
Пиковая дама наверху затушила сигарету о ствол сосны и бросила в темноту:
— Живите пока, безумцы. Скоро я приду снова.
---
Вера засыпает на плече, уставшая от вымотанного дня. От дикого секса в лесу. Где они ещё потрахаются животным сексом — не знает никто. А пока Вера спит, Апрель с Петей переговариваются.
Апрель ведёт Сириус аккуратно, поглядывает в зеркало на них.
Вера спит, свернувшись калачиком на плече у Пети. Дыхание ровное, глубокое. Уставшая после всего — после леса, после драки, после дикого секса в собственной могиле. Волосы разметались, тушь размазана, но она прекрасна. Петя смотрит на неё, заправляет прядь за ушко. Осторожно, чтобы не разбудить.
— Слышь, Карась, — тихо начинает Апрель, — я, конечно, понимаю, что это не моё дело, но... ты как вообще? После всего? Она же тебя заказать пыталась...
Петя молчит долго. Смотрит в окно на мелькающие деревья.
— Знаю, — наконец отвечает он. — И что?
— В смысле — что? — Апрель аж поворачивается, забыв про дорогу. — Ты, блядь, в своём уме? Она Стоуна наняла! Чтобы он тебя, как тех девок... Ты понимаешь, что она сделала?
— Понимаю, — Петя переводит взгляд на друга. В глазах — усталость и что-то ещё. Что-то, чего Апрель никогда не видел. — И что ты предлагаешь? Убить её? Бросить? Забыть?
Апрель чешет затылок:
— Ну... не знаю. Хотя бы наказать. Чтоб запомнила. А то вы сейчас потрахались — и все дела, как будто так и надо.
Петя усмехается — горько, криво:
— Ты думаешь, ей не больно? Ты думаешь, она не мучается? Она ж не просто так это сделала, Апрель. У неё там своя правда. Своя война. И она выбрала меня. В конце концов — выбрала.
— Выбрала? — Апрель поднимает бровь. — Она тебя чуть не угробила!
— Но не угробила, — отрезает Петя. — И сама вернулась. Сама. Хотя могла сбежать, могла добить, могла... да много чего могла. А она вернулась. И сказала, что любит.
Апрель молчит, переваривая.
— Слушай, Карась, — говорит он наконец. — Я, конечно, в этих ваших любовях не разбираюсь. У меня бабы — пришёл, ушёл, забыл. Но вы с Верой... вы какие-то ебанутые. Бешеные оба. Такое чувство, что вы друг без друга сдохнете.
— Сдохнем, — соглашается Петя. — Именно поэтому я её и не убил.
Он снова смотрит на Веру, гладит по голове, по щеке.
— Апрель, запомни, — говорит он тихо. — Если со мной что случится — пригляди за ней. Она хоть и наёмница крутая, а дура. Влипнет куда-нибудь. Вытащишь?
Апрель кивает серьёзно:
— Вытащу, Карась. Она теперь и мне как сестра. — Усмехается. — Хотя и трахнуть бы не отказался, но это я так, мысли вслух.
Петя даже не злится. Устало улыбается:
— Тронешь — убью.
— Знаю, — вздыхает Апрель. — Потому и не трогаю.
Сириус въезжает в город. Скоро особняк. Скоро дом.
Вера спит и видит сны. Хорошие, наверное. Уголки губ подрагивают в улыбке.
Петя смотрит на неё и думает: «Какое же счастье, что ты есть. И какое же наказание — тебя любить».
Но выбора нет. Только любовь. Только Вера. Только он.
---
Петя вносит Веру в спальню — бережно, осторожно.
Он проводит рукой по её волосам, ресницам, щеке, губам. На миг замирает.
Даже сейчас, в этой тишине, в этой нежности, в нём проскальзывает что-то тёмное. То, что никогда не уходит до конца.
— Придушить бы тебя, Вер. Всю жизнь мою ломаешь. Понимаю, я тебя сломал сразу, как взял, но в итоге полюбил. И признаю это, хотя мне тяжело, знаешь ли. Когда все события сгущаются — это всё давит на меня, Верунь. Ты спи, спи, маленькая моя.
Что-то щёлкает. В виске. В глазах. В реальности.
Картинка сменяется.
Он видит лес. Ту самую поляну. Яму, которую копал Апрель. И Вера стоит на краю — растерянная, с мокрым от слёз лицом. А он... он берёт пистолет. Смотрит на неё. И в глазах — пустота.
— Прощай, Верунь, — слышит он свой голос, чужой, мёртвый.
Выстрел. Ещё один. Ещё.
Вера падает в яму, и он стоит над ней, хладнокровно всаживая всю обойму. Раз за разом. Пока не кончаются патроны. Пока она не перестаёт дёргаться.
— НЕТ!!!
Петя отшатывается от кровати, едва не падая. Руки трясутся. Он смотрит на Веру — она спит, даже не пошевелилась. Живая. Тёплая. Её грудь вздымается ровно, спокойно. Кошмар был таким реальным. Он чувствовал отдачу ТТ в руке. Запах пороха. Её кровь на своих пальцах. И самое страшное — в этом сне он не чувствовал ничего. Просто нажимал на курок. Раз за разом. Как машина. И теперь, глядя на спящую Веру, он не мог понять: это был просто сон? Или... репетиция? Предупреждение? Он не знал. И от этого трясло ещё сильнее.
— Блядь... — выдыхает он, хватаясь за голову.
Тень в углу обретает очертания. Пиковая дама скалится беззубым ртом:
— А мог бы, Карась. Мог бы. И легче бы стало.
— Сгинь, тварь, — выдавливает он, зажмуриваясь.
Когда открывает глаза — её нет. Только Вера. И тишина.
Осторожно, чтобы не разбудить, он ложится рядом, притягивает её к себе. Вера что-то бормочет во сне, прижимается, ищет тепло. Он утыкается носом в её волосы, вдыхает запах. Руки всё ещё дрожат.
— Прости, Верунь, — шепчет он в темноту. — Прости, что я такой. Что башку сносит. Что вижу то, чего нет. — Пауза. — Только ты меня и держишь. Если б не ты... я бы давно с катушек слетел окончательно.
Вера вздыхает во сне, поворачивается, обнимает его в ответ. Бессознательно, инстинктивно. Как будто даже сквозь сон чувствует, что ему плохо.
И в этом жесте — всё. Больше, чем в любых признаниях. Больше, чем в клятвах. Эта связь — не про «я тебя люблю», она про «я чувствую тебя кожей, даже когда сплю». Про то, что её тело помнит его тело. Что они — одно целое, даже когда она без сознания.
Петя застывает. Потом вдруг усмехается — горько, криво:
— Любишь, значит. И я люблю. Два сапога — пара. Два психа, которые друг без друга сдохнут.
Он гладит её по голове, по спине, прижимает крепче.
— Спи, маленькая. Я рядом.
Он лежал и слушал её дыхание. Ровное, спокойное, живое. Это был единственный звук, который имел значение. Он держался за него, как за якорь. Пока она дышит — он ещё здесь. Ещё не сорвался окончательно. Ещё может быть... кем-то. Не вселенским злом. Просто — её.
За окном ночь. Где-то в городе — Флора Борисовна с Джином, которые что-то замышляют. Где-то — Махно, новые игроки, о которых Вера ещё не знает. Где-то — Генрих-гипнотизёр, который лечит людей взглядом, заряжает воду, стирает память.
Но здесь, в этой комнате — только они. Только любовь, которая прошла через ад и выжила.
Надолго ли?
Петя закрывает глаза. И впервые за долгое время не видит кошмаров.
Пиковая дама в углу комнаты затягивается сигаретой и шепчет в темноту:
— Спи, Карась. Спи, девочка. Завтра будет новый день. Новые игры. Я подожду...
---
Продолжение следует...
P.S. Когда роман закончится (нескоро), я добавлю ссылку на свою биографию. Там тоже много интересного 😁🫰 магия, арт-хаус, немного дарка, не без чёрного юмора и чудес, потому что работаю я ведьмой в прямом смысле этого слова 🤍🖤