Поплавок. Лёва. Адрес.
«ПОПЛАВОК»
Бухаем с левой 😁
Бар с живой музыкой. Место тихое, дорогое — поговаривали, что держит его сам Лёва Ильич, и сюда не ходят без дела.
Вера заказывает кофе. Официант — молодой парень в белой рубашке — кивает, но смотрит с лёгким напряжением. — Лёва Ильич предупреждены, сейчас подойдут, — тихо говорит он, ставя чашку. Вера усмехается: здесь даже официанты знают, кто хозяин. Ждёт.
Штейн появляется через полчаса. Он подъезжает в своём инвалидном кресле — за ним двое охранников, которые остаются у входа. Сам он сегодня в дорогом костюме, тёмные кудри спадают на глаза, на лице — приветливая улыбка. Увидев Веру, останавливается, щурит карие миндалевидные глаза.
Он подъезжает ближе, скользит взглядом по её кожанке, лицу, глазам.
— Ты одна? Без Петра Ивановича? — усмехается. — Ссора? Или он тебя выгнал?
Вера смотрит на него спокойно, делает глоток кофе.
— Можно и так сказать. Присядешь?
Лёва Штейн кивает, подзывает официанта, заказывает вино. Смотрит на Веру внимательно, изучающе.
— Знаешь, Вера, я всегда думал, что вы с Карасёвым — это надолго. Такая дикая, страстная любовь... Или ненависть? Я так и не понял. — Он улыбается, но глаза остаются холодными. — И что же случилось?
— Давай об этом потом. Я не просто так пришла. У меня есть информация: Флора Борисовна тебя убрать хочет.
Лёва цепенеет. Вилка, которой он собирался наколоть оливку, повисает в воздухе. Он смотрит на Веру в упор, не мигая. Потом очень медленно опускает вилку, откидывается в кресле.
— Флора, значит, — тянет он, растягивая слова. Усмехается, но усмешка выходит невесёлой. — А ты, Вера, пришла меня предупредить. Рискуя своей шкурой. Зачем?
Лёва смотрит на Веру, прищурившись. «Флора меня убрать хочет... Странно. Проверю позже. А пока — пусть думает, что я поверил.»
Он наклоняет голову, разглядывая её, как коллекционер разглядывает редкую бабочку.
— Потому что мы старые друзья, — иронизирует Вера.
— Мы с тобой старые друзья? — переспрашивает он. — Мы с тобой деловые партнёры. Ты делала для меня заказы, я платил. Дружбой там и не пахло. Так почему сейчас ты решила стать моим ангелом-хранителем?
Он пододвигает к Вере бокал с вином, которое уже принёс официант.
— Выпей. Расслабься. И скажи правду. Потому что ложь я чувствую за версту.
Он ждёт. Глаза — холодные, расчётливые, опасные. Перед ней хищник. Такой же, как Петя, как Флора, как она сама. Просто в другой упаковке.
— Зачем ты здесь, Вера? — тихо спрашивает он. — Чего ты хочешь на самом деле?
Гул голосов приглушённый, только фоном играет музыка. Официанты разносят заказы, посетители переговариваются. А здесь, за этим столиком, решается судьба.
— Просто решила предупредить.
Лёва Штейн смотрит на Веру. Долго, очень долго. Потом вдруг расслабляется, откидывается, и на лице появляется улыбка — не тёплая, а понимающая. Хищник, оценивший чужую игру.
— Верю, — говорит он просто. — Хрен его знает почему, но верю.
Он берёт свой бокал, делает глоток, смотрит на Веру поверх стекла.
— Знаешь, Вера, ты умеешь быть убедительной. Это редкий дар. — Он ставит бокал, складывает руки на столе. — Спасибо, что пришла. Я это ценю. — Он смотрит внимательно. — А теперь скажи: что тебе нужно на самом деле? Не отказывайся, я же вижу — ты не просто так пришла. У тебя тоже есть проблема. Давай, выкладывай.
Он ждёт. И в его взгляде — холодный расчёт, слегка приправленный любопытством.
— Мне нужен адрес Саши и Юры. Они где-то запрятались в Подмосковье. Я знала, что им грозит опасность, и хотела их вытащить. Позже я скажу Пете, что знаю адрес, неважно откуда. Он, кстати, знать адрес не хотел и никогда не узнавал, чтобы не навредить.
Вера кладёт салат себе в рот и, жуя, рассказывает какую-то забавную историю, чтобы перевести тему.
Лёва Штейн смотрит на неё, прищурившись. Потом достаёт телефон, крутит его в пальцах.
— Подмосковье, значит. — Он задумчиво стучит пальцем по столу. — Там сейчас весело. На прошлой неделе контрабанду накрыли — партию «левого» алкоголя везли, крупную. Таможня взяла, но кто слил информацию — до сих пор ищут. Говорят, Флора постаралась. У неё там свои интересы.
Он смотрит на Веру внимательно:
— Если твои Саша и Юра затерялись именно там... то они могли видеть что-то лишнее. Или попасть под раздачу. Ты уверена, что хочешь их оттуда вытаскивать именно сейчас? Там скоро земля гореть под ногами будет.
Вера смотрит на него, не меняясь в лице:
— Уверена.
Лёва Штейн кивает, усмехается:
— Ну да. Ты же Вера. Ты всегда уверена.
Он набирает сообщение, быстро стучит пальцами по экрану, отправляет. Убирает телефон в карман, поднимает бокал:
— За твоих беглецов. Чтоб нашлись живыми.
Чокается с Верой, отпивает. И продолжает разговор, будто ничего не случилось.
Лёва Штейн слушает её забавную историю, и с каждым её словом в его глазах появляется что-то похожее на интерес — не тёплый, а оценивающий. Когда она жуёт салат и говорит с набитым ртом, он вдруг усмехается — коротко, холодно, но искренне.
— Ну ты даёшь, Вера. Ты единственная, кто при мне жуёт, пьёт и при этом умудряется врать с таким честным лицом. — Он качает головой. — Я почти восхищён.
Он поднимает бокал, чокается с ней, отпивает.
— Про Юру и Сашу. Я слышал про них. Они где-то в Подмосковье затерялись, в каком-то посёлке. У Саши там родня, кажется. Я пробью, найду адрес. Это не проблема.
Он допивает вино, ставит бокал.
— Только, Вера, скажи мне честно. Ты Карася жалеешь? Или боишься, что он совсем с катушек слетит и тебя прибьёт? — Он смотрит с интересом. — Или... любишь всё-таки?
В зале уже почти пусто — обеденное время прошло. Официанты убирают со столов. Лёва Штейн ждёт ответа, и в его глазах — холодное любопытство, а не участие.
— Говори как есть. Ты должна мне за ложь про Флору. Считай это первым платежом.
— Люблю.
Лёва Штейн смотрит на Веру. Секунды растягиваются. Его лицо не меняется, но в глазах мелькает что-то — не тепло, а понимание. Хищник, который только что получил ценную информацию о другом хищнике. Она сказала это — и сама услышала, как слово повисло в воздухе. Тяжёлое. Настоящее. Она не планировала признаваться. Не ему. Не так. Но слово вырвалось — и обратно его не засунуть. И странно: стало легче. Будто она наконец разрешила себе то, что давно знала.
— Любишь, — повторяет он тихо. — Карася. Этого зверя, который тебя ломал. — Он делает паузу. — Интересный выбор, Вера.
Из динамиков играет песня: «Ах какая женщина».
Он подливает Вере ещё вина, себе тоже.
— Я это запомню. — Он чокается с ней, отпивает. — За твою безумную, невозможную любовь. Пусть она тебя не убьёт. Ты полезный актив, будет жаль терять.
Он ставит бокал. Телефон вибрирует. Лёва бросает взгляд на экран, кивает.
— Адрес у тебя будет через полчаса. — Он поправляет перчатки. — Береги себя, Вера. И помни про долг.
Он разворачивает кресло и уезжает. Не оборачиваясь. Охрана у входа расступается, пропуская его, и исчезает следом.
---
Через полчаса у Веры в телефоне — адрес Юры и Саши.
Вера выходит из «Поплавка». На улице вечереет. В кармане вибрирует телефон. Петя: «Я знаю, где ты. Стою через дорогу. Выходи.»
Он стоит через дорогу. Смотрит на неё. Ждёт. В руках — синие розы. Синие. Он, наверное, полгорода объездил, чтобы найти синие. Потому что красные — банально. Белые — на похороны. А синие... синие — для неё. Он стоял, сжимая букет так, будто это оружие.
Он ловит её. Сгребает в охапку, чувствуя, как она пьяно вихляется, как пахнет вином и его кожанкой, которую так и не сняла.
Пьяному море по колено, и Вера начинает истерить, колотить его кулаками в грудь.
Петя молчит. Слушает её пьяный бред, её обвинения, её истерику.
— Наговорилась? — выдыхает он, когда она замолкает, тяжело дыша.
Вера смотрит на него снизу вверх — растрёпанная, пьяная, с размазанной тушью, с безумным блеском в глазах.
— Нет, — выдыхает она. — Не наговорилась.
— Любить ты не умеешь, Карась... — бормочет она. — Что я несу? Он же мне полевые цветы, заботу... Ох, и накидалась я в «Поплавке».
Он усмехается горько:
— Любить не умею, говоришь? Может, и так. Никто не учил. Флора не научила, тюрьма не научила, жизнь — тем более. Но ты... ты научила. Сама того не зная.
Он берёт её лицо в ладони. Смотрит в глаза.
— Я зверь, Вера. Я псих, маньяк, убийца. Я тебя ненавидел, унижал. И я же... люблю. Так, что сердце вырвать хочется. Так, что Пиковая дамочка каждую ночь смеётся надо мной. — Он сглатывает. — Прости меня, если сможешь. За всё. И давай поедем домой. Я тебе сырников нажарить хочу. Мать научила когда-то. Думал, не пригодится. Он сказал это — и сам испугался. «Прости». Слово, которого он никогда никому не говорил. Не по-пацански это. Но с ней — плевать на понятия. Лишь бы она осталась. Лишь бы посмотрела на него не с ненавистью. Лишь бы... простила.
Он ждёт. С неба срываются первые капли. Синие розы темнеют от влаги, мокнут. А он стоит и смотрит — дьявол, который впервые в жизни просит прощения.
Петя подхватывает Веру на руки — легко, будто она пушинка. Прижимает к себе, чувствуя, как она расслабляется, доверяется, отдаётся в его власть. Но сейчас в этом нет того звериного, что было раньше. Сейчас — только нежность.
— Апрель, дверь открой, — командует он тихо, чтобы не напугать её полусон.
Апрель вылетает, распахивает заднюю дверь Сириуса, смотрит на них круглыми глазами.
Петя укладывает Веру на заднее сиденье. Сам садится рядом, притягивает её голову к себе на колени. Гладит по волосам, убирает пряди с лица.
— Поехали домой, — говорит он Апрелю. — И не гони. Пусть поспит.
Апрель кивает, трогается плавно, осторожно. В зеркало заднего вида поглядывает на них и довольно ухмыляется.
— Карась, а ты реально втюрился, походу, окончательно и бесповоротно, — не удерживается он.
— Ещё одно слово, и пешком пойдёшь, — лениво отвечает Петя, но без злости.
Вера лежит у него на коленях, чувствует его руки в своих волосах, слышит его дыхание. Пьяное забытье смешивается с покоем. Она дома. Она с ним.
— Петь... — бормочет она в полусне. — Не уходи...
— Никуда не уйду, — шепчет он. — Спи, Верунь. Я рядом.
За окном мелькают огни ночного города. Апрель ведёт Сириус аккуратно, как никогда. А на заднем сиденье двое врагов, двое любовников, двое безумцев наконец-то нашли друг друга.
---
Апрель сидит на водительском сиденье, то и дело оборачивается на Веру. Она спит — свернулась клубочком на заднем сиденье, подложив ладошки под щеку. В бледном свете фонарей, который пробивается сквозь стекло, она кажется такой беззащитной, такой... обычной. Не наёмницей, не убийцей, не той, кто водит за нос бандитов. Просто девчонкой.
— Спи, Верунь, — шепчет Петя, снимая свою кожаную куртку.
Осторожно, стараясь не разбудить, укрывает её. Она вздыхает во сне, поджимает ноги, кутается в тёплую кожу, пахнущую им и сигаретами.
Вера открывает глаза раньше него, смотрит на его спину. На шрамы — старые, новые. На широкие плечи с набитой Пиковой дамой, на смерть с косой по позвоночнику. Хочется прикоснуться пальцами, но она не решается его будить. На напряжённые мышцы.
В комнате тихо. Только птицы за окном да далёкий шум машин.
— Прости, Петь, — шепчет Вера едва слышно. — Я должна.
Он вздрагивает во сне, прижимает её крепче, бормочет что-то неразборчивое. Вера замирает, боясь пошевелиться. Пульс стучит в висках.
За окном сереет. Где-то в доме слышны шаги Апреля, который встал раньше всех и теперь хозяйничает на кухне. А здесь, в этой комнате, время остановилось.
Вера смотрит на него — на своего зверя, своего мучителя, свою любовь. И понимает, что выбора нет. Стоун ждёт. Четыре дня превратились в два. И обратной дороги нет.
Осторожно, миллиметр за миллиметром, высвобождается из его объятий. Он хмурится во сне, тянется к ней, но не просыпается. Вера накрывает его одеялом, целует в плечо — долго, прощаясь — и встаёт.
Одевается быстро, бесшумно. Кожанка, джинсы, засапожный нож за пояс, чёрный ТТ в карман. Смотрит на него в последний раз — спящего, родного, любимого.
— Прощай, Карасёв.
Вера выскальзывает в коридор. Тянет дверь — та закрывается с мягким щелчком. В коридоре сталкивается с Апрелем — тот несёт кофе, застывает, увидев её.
— Верунь? Ты куда ни свет ни заря?
— Дела, Апрелюшка, — улыбается она ему, как ни в чём не бывало. — Присмотри за ним. Он без меня пропадёт.
Апрель смотрит подозрительно, но кивает:
— Ладно. Только ты это... возвращайся. А то Карась весь особняк разнесёт.
— Вернусь, — обещает Вера. И сама не верит.
Она выходит на улицу. Первые лучи красят кроны в рыжий. Воздух свежий, чистый. Где-то поют птицы. Идеальный день, чтобы умереть.
— Стоун, — шепчет Вера, набирая номер. Пальцы гладят рукоять ТТ. — Встречаемся сегодня. Место я скажу позже.
В трубке — тишина. Потом голос — низкий, спокойный:
— Жду, Хорророва.
Вера идёт по пустынной улице. Впереди — неизвестность. Позади — он, спящий и любящий. Она между ними, как всегда. Между ненавистью и любовью. Между жизнью и смертью.
— Прощай, Карасёв, — шепчет Вера в последний раз. — Я должна.
---
🩵🩵🩵🩵🩵🩵
Яма.
Пуля. Пуля. Пуля. Пуля. Пуля.
Кровь.
Она повсюду. На дне ямы, на её разорванной одежде, на его руках, которыми он только что стрелял. Запах железа перебивает даже алкоголь. Он чувствует его на языке — сладковато-металлический, тошнотворный, настоящий.
— Вера... — шепчет он.
---
Продолжение следует...