Ресторан до перестрелки с Махно.
Привет, дорогой читатель 🩵
Пиши комментарии, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Встреча в ресторане
А Вера в это время в туалете. Просторная комната, мрамор, зеркала в золоте, дорогое мыло. Настоящий храм для светских львиц.
Вера смотрит на себя. Помада ложится идеально - яркая, вызывающая, опасная. Как кровь на снегу. Вера поджимает губы, смотрит в свои глаза.
- Играешь, Вера, - шепчет она себе. - Играешь с огнём. Он спалит тебя дотла.
Но в глазах - азарт. Тот самый, что бывает у игроков, поставивших всё на кон. Вере ли этого не знать...
Дверь позади открывается. Она вздрагивает, оборачивается.
На пороге стоит Петя.
- Долго ты, - говорит он, закрывая дверь на щеколду. - Я заждался.
Он подходит медленно, мягко, как крадущийся тигр. Останавливается сзади, смотрит на её отражение в зеркале. Проводит руками по её волосам, плечам, спускается ниже, сжимает талию.
- Ты специально меня дразнишь, да? - шепчет он, кусая её ушко. - За этим пошла? Чтобы я пришёл?
- Конечно, Карасёв, вся земля вокруг тебя крутится, - пренебрежительно выпалила она.
Его руки уже задирают платье, гладят бёдра, сжимают ягодицы, прижимая к себе.
- Апрель там с Лёвой Штейном базарит, у нас минут десять, - хрипит он. - Успеем?
Он не ждёт ответа. Разворачивает Веру к себе, впивается в губы поцелуем - злым, жадным, голодным.
- Карась... - выдыхает она между поцелуями.
- Молчи.
Он прижимает к холодному зеркалу. Одной рукой сжимает её волосы, оттягивая голову назад, второй задирает платье, рвёт кружево.
- Думала, уйду? - рычит он в ухо. - Думала, оставлю на вечер? Нет, Верунь. Я хочу сейчас. Я всегда хочу тебя.
Его руки уже везде - жёсткие, жадные, не дающие опомниться. Он задирает её платье, не заботясь о том, что можно порвать. Ткань трещит. Ему плевать. Купит новое. Кучу шмоток купит.
Пальцы сжимаются на её горле. Не сильно, не задушить - просто напомнить, кто здесь главный.
- Не дёргайся, - прошептал он, и у неё внутри всё свело от того, как сильно его захотелось... Она развернулась.
Её руки потянулись к его ремню. Пальцы нащупали кобуру - ТТ на поясе. Обвела рукоять, но трогать не стала. Щелчок пряжки. Шорох одежды. Холодный воздух касается бёдер, и в следующую секунду он входит в неё. Резко. Без пощады. Заполняя собой. Горячий. Большой.
Вера вскрикивает - от боли, от этого дикого напора. В голове туман.
- Стони, мокрушница, - шепчет он, двигаясь рвано и быстро. - Только тихо. Чтобы никто не слышал, кроме меня.
Засовывает ей пальцы в рот.
Он двигается жёстко, быстро, безжалостно. Имеет. Трахает. Вера царапает спину ногтями. Он держит за волосы, другой рукой закрывает рот, не давая свободы, не давая даже лишний раз вздохнуть. Вера чувствует - он пытается забыться. Забыть, что утром сидел с ней на полу в ванной. Забыть, что боялся за неё.
- Глаза в отражение, - командует он, разворачивая её голову. - Видишь? Это я тебя имею.
Эта одержимость словно успокаивала его...
Вера видит себя - растрёпанную, с размазанной помадой, с безумным блеском в глазах. И его - дикого, злого, голодного, её.
- Такая ты, стерва Вера, дрянь, сучка. - Он закатывает глаза от удовольствия.
И я тоже растворяюсь в нём в этот момент. Он знает, что мне нужно.
Он ускоряется. Ещё жёстче, ещё глубже. Краны дребезжат от каждого толчка. Где-то за дверью голоса - Апрель с Лёвой о чём-то спорят, смеются. А здесь, в этой мраморной клетке, происходит то, что нельзя назвать любовью. Только война телами. Только страсть. Только ненависть.
Вера кончает с криком, прикусив его пальцы, чтобы не быть слишком громкой. Тело выгибается, внутри всё сжимается в тугую пружину - и отпускает, горячо, ослепляюще.
Он кончает следом - с последним глубоким толчком, впиваясь зубами в её плечо, оставляя новую метку.
Замирает. Тяжело дышит. Стоит так минуту, уткнувшись лбом в её лоб. Делает ещё пару толчков. Она вздрагивает. - Я тебе такое дома устрою. Не могу остановиться... Но надо, блядь, идти.
Потом выходит. Поправляет штаны, заправляет ТТ обратно. Смотрит на Веру в зеркало.
- Приведи себя в порядок, Верунь, - бросает он, голос злой, взгляд исподлобья тёмный. - Через пять минут выходи. Дома я с тебя не слезу, сучка.
Говорит это, берёт её за волосы, смотрит сверху вниз властно. Как подобает одному из самых жёстких криминальных авторитетов.
Потом резко отпускает, поправляет на ней платье, одёргивает подол.
Вера остаётся одна. С пухлыми от страсти губами, с новыми синяками на шее, с бешеным ритмом сердца. Смотрит на себя в зеркало. Помада размазана, тушь потекла, но глаза живые, наполненные страстью.
- Кто ты такой, Карасёв? И кем я становлюсь рядом с тобой? - шепчет она своему отражению.
Приводит себя в порядок. Выходит.
---
Апрель и Лёва Штейн смотрят на Веру и понимают всё. Оба тактично молчат. Но Вера знает, что кудряшка будет подкалывать позже.
Мысли Лёвы: «Интересная, конечно, пара. Он - зверь. Она - игрок. Кто кого? Впрочем, неважно. Главное, чтобы Стоун был мёртв.»
Они собираются и уходят.
Петя встаёт, протягивает Вере руку, помогая подняться. К Лёве Штейну даже не поворачивается:
- Папку я забрал. Изучу. Завтра скажем, когда встреча. И без глупостей, Лёва. Я серьёзно.
Они выходят из «Поплавка». На улице солнечно, но холодно. Апрель уже открывает дверь Сириуса, лыбится:
- Ну как? Помирились?
- За дорогой следи, Апрель, - бросает Петя, усаживая Веру на заднее сиденье.
В Сириусе он молчит. Смотрит в окно.
И в этот момент я сходила с ума. Потому что от него не было никаких, блядь, действий в мою сторону... Она не знала, что он чувствует то же самое. Что его рука на её колене - это не просто жест собственника. Это единственное, на что он сейчас способен. Потому что если он сделает больше - притянет к себе, поцелует, скажет хоть слово - он сломается. А ломаться ему нельзя. Он - Карась. Он - авторитет. Он - вселенское зло. Зло не имеет права на нежность. И он держался из последних сил.
- Ребят, а давайте напьёмся?
Апрель аж поперхнулся, услышав предложение Веры. Поворачивается с переднего сиденья, глаза горят:
- Карась, ты слышал? Твоя пленница предлагает нажраться! Я за! Давно пора расслабиться!
Петя сидит рядом с Верой, смотрит тяжёлым взглядом. Его рука на её колене, которую он всё-таки удосужился положить, сжимается - не больно, но ощутимо.
- Напиться? - переспрашивает он медленно. - С какого перепугу?
Он вглядывается в её лицо - свежий макияж, безумный блеск в глазах, эту сумасшедшую улыбку. И видит то, чего не видят другие. Способ не думать. Способ забыть, что утром она плакала на полу в ванной. Что он сидел рядом и не знал, как помочь.
- Ладно, - решает он вдруг. - Апрель, гони в «Яр». Там посидим.
«Яр» - дорогой ресторан в центре. Мрамор, позолота, вышколенные официанты. Но для своих здесь всегда найдётся отдельный кабинет с толстыми стенами, где можно и выпить, и поговорить, и всё что угодно.
Полумрак, длинный стол, кожаные диваны. Петя садится в угол, Веру сажает рядом. Апрель разваливается напротив, сразу заказывает водки и закуски.
- Ну, Верунь, - разливает он по рюмкам, - давай знакомиться по-новой! Я Апрель, можно просто Апрель. Для тебя - просто гений, красавчик и главный шутник в этой банде.
Петя даже не смотрит на его кривляния. Смотрит на Веру. Ждёт, когда она сорвётся. Ждёт правды. Ждёт чего-то.
- Пей, - пододвигает он ей рюмку. - Но не увлекайся. Завтра дела.
Сам залпом опрокидывает свою, даже не морщится.
Алкоголь обжигает горло, разливается теплом. Вера чувствует, как отпускает напряжение. Как хочется забыться. Хотя бы на одну ночь.
- Апрель, - говорит она, глядя на него с вызовом, - а расскажи, как ты к Карасю попал? Что за история?
Апрель оживляется, подсаживается ближе:
- О, это история! Слушай, Верунь. Я ж раньше по мелочи шалил - карманы тырил, машины угонял. А тут как-то залез в тачку не ту. А там - Карась сидит. С пацанами. И смотрит на меня так... - Апрель изображает тяжёлый взгляд Пети. - Я аж обосрался, если честно. Думал, всё, труба. А он говорит: «Смелый, сука. Или дурак. Останешься со мной - проверю». Ну и остался. Уже пять лет. Живой пока, - ржёт он.
Петя молчит, но в уголках губ - тень усмешки.
- А ты, Верунь? - не унимается Апрель. - Как ты в наёмницы попала? Или это секрет?
В кабинете повисает пауза - даже музыка за стеной будто приглушается. Петя смотрит на Веру внимательно, ждёт ответа.
- Родители бросили. Один криминальный авторитет подобрал, всему обучил.
Он слышит. Каждое слово. Каждую интонацию. В груди тяжелеет.
В зале заиграла «Не плачь» Булановой.
Я взяла Петю за руку.
- Пойдём потанцуем, пожалуйста...
Петя смотрит ошарашенно, зрачки расползлись.
Апрель бьёт себя по коленке:
- Блядь, жалко, я травы не взял, вот это было бы щас интересно.
Петя тяжело вздыхает, но встаёт. Берёт Веру за талию и идёт в центр зала.
Они танцуют посреди пустого зала медляк, он обнимает Веру, чувствует, как её голова лежит на его плече, как она дышит - пьяно, расслабленно, доверчиво. Он двигался неуклюже, не в ритм, но старательно. Танцевать он не умел - никогда не учился. Но сейчас это было неважно. Важно было только то, что она прижимается к нему, тёплая, пьяная, его. И на несколько минут - пока играет эта дурацкая песня - можно притвориться, что всё нормально. Что они просто пара. Что он не сломает её снова.
Апрель затих в углу, даже не ржёт. Смотрит и, кажется, впервые видит своего шефа другим.
- Вера, - говорит он вдруг. - А если бы я был другим? Ну, нормальным? Ты бы... - Он замолкает, не в силах договорить.
Потом трясёт головой, будто прогоняя наваждение:
- Ладно, хватит. Напились уже. Апрель, тащи её в машину.
Он пытается отстраниться, но Вера висит на нём, как котёнок. Пьяная, тёплая, его.
- Петь, - мурлычет она. - Не уходи. Холодно без тебя.
Он замирает. Смотрит на Апреля. Тот пожимает плечами:
- Че, Карась? Сам виноват.
Петя выдыхает. Подхватывает Веру на руки. Несёт к выходу.
- Поехали домой, Верунь, - шепчет он, укладывая её на заднее сиденье Сириуса.
---
Возвращение в особняк. Ночь.
Петя несёт Веру на руках. Она пьяная, тёплая, прижимается к нему. Он укладывает её на кровать, стягивает туфли, укрывает одеялом.
Мысли Пети: «Трахать собирался всю ночь, а ты уснула, как котёночек. Спит. Доверяет. Дурная. Я бы себе не доверял. А она - спит. Что ты со мной делаешь, Вера?»
Он ложится рядом. Не прикасаясь. Просто рядом. Закрывает глаза.
Вера спит. Он не спит. Смотрит в потолок и думает о том, что никогда в жизни не был так близок к тому, чтобы стать человеком.
Карась встаёт и тихо выходит.
- Апрель, дело есть, - спускаясь вниз, говорит он.
---
Загородный особняк Карасёва. Вечер.
Солнце садится, заливая всё оранжевым светом. Где-то вдалеке - лес, поле, тишина.
Из припаркованного чёрного бумера орёт магнитола. Голос Шатунова разливается по вечернему полю: «И пав на колени...»
Петя бредёт по полю. В дорогом костюме, но пиджак снят, галстук распущен, бардовая рубашка мятая. В руках - букет полевых ромашек. Фиолетовых.
Он их рвёт. Осторожно так, аккуратно. Как будто не ромашки это, а боезапас. Как будто от того, насколько ровно он срежет стебель, зависит что-то важное. Сосредоточенный, серьёзный. И в этом - весь он.
Апрель сидит на капоте вишни, сжимая в руках банку пива и раскумариваясь. У него лицо человека, который уже всё видел, но это - перебор.
- Слышь, шеф... - осторожно начинает он. - Ты чё творишь? Ты если в край ебанулся - скажи.
Петя даже не оборачивается. Срывает очередной цветок.
- Цветы рву, не видишь?
- Вижу, бля, - кивает Апрель. - А зачем?
- Вере.
Пауза.
Апрель затягивается сигаретой. Выдыхает дым в вечернее небо.
- Карась... - голос дрожит. - Ты... серьёзно? Ты, авторитет, который людей в асфальт закатывает, рвёшь ПОЛЕВЫЕ РОМАШКИ?!
- Фиолетовые, - поправляет Петя, не оборачиваясь. - Она такие любит.
- ДА КАКАЯ РАЗНИЦА?!
Апрель сползает с капота. Садится на землю. Пиво падает, пена течёт по траве. Ему плевать.
Петя замирает. Смотрит на букет. Чешет затылок.
- Апрель.
- Чего?
- Как думаешь, не дохрена ли я нарвал? Может, перебор?
Апрель смотрит на него. На Петю Карасёва, который держит в руках охапку полевых цветов и переживает, что их слишком много.
- Карась... - голос Апреля становится тихим, почти могильным. - Ты сейчас реально спросил у меня, не слишком ли много цветов для женщины, которую ты чуть не убил?
Воздух застывает. Только Шатунов поёт из магнитолы.
Петя смотрит на букет. Потом на Апреля. Потом снова на букет.
- Ну... да.
- Как думаешь, она обрадуется? Ромашкам этим?
Апрель хватает ртом воздух, как рыба на берегу.
- Ты... ты в натуре?
- Серьёзней некуда.
Апрель закрывает лицо руками. Плечи трясутся.
- Чокнутые оба, - садится он за руль.
Петя подходит к нему. Протягивает букет.
- На, подержи.
- Чего?
- Подержи, говорю. Я ещё нарву. Пусть много будет.
- Не перебор? - интересуется Петя.
- Нет, Карась. Для неё - не перебор. Для меня - перебор. Для всей моей психики - перебор. Но для неё - в самый раз.
Апрель берёт букет трясущимися руками. Смотрит на эти нежные фиолетовые цветы. Вспоминает, как этот же человек в подвале...
И теперь он дарит ей ромашки.
- Карась...
- А?
- Ты когда в следующий раз решишь её убивать - предупреди заранее. А то я с вами ебнусь.
---
Утро. Ванная.
Петя вернулся раньше, чем Вера встала, как он думал. Ромашки оставил внизу.
Тошнота. Всхлипы. Дрожь.
Он слышит, срывается с места, летит к двери. Стучит:
- Верунь?
Тишина. Только звуки, от которых у самого внутри всё переворачивается.
Он открывает дверь.
Вера сидит на полу у унитаза. Бледная, мокрая, трясущаяся. Глаза безумные от страха - не от тошноты, от чего-то другого. Фобия.
Он замирает на пороге. Злой Петя, который только что орал на братву, который вчера рычал «ты моя вещь», который никогда не умел быть нежным - он стоит и не знает, что делать. Потому что всё, что он умеет - двери сносить с петель. А это нельзя сломать. Это нельзя взять силой. Это - боль. Чужая боль. Её боль...
А потом... потом он опускается рядом.
Прямо на холодный пол. С диким взглядом, с этой вечной злостью на лице. Потому что он не умеет иначе. Садится и кладёт руку Вере на спину.
- Тихо, тихо, - говорит он. Не своим голосом. Тихим, почти ласковым. - Я здесь, Верунь.
Вера смотрит на него сквозь слёзы. Не верит.
- Петь, уйди...
- Заткнись, - обрывает он, но без злости. - Не уйду.
Он садится рядом, прислоняется спиной к стене. Берёт её трясущуюся руку в свою. Гладит большим пальцем.
- Дыши, Верунь. Просто дыши. Со мной рядом.
Мысли Пети: «Что я делаю? Сижу на полу, как пёс, и смотрю, как её выворачивает. Должен быть злым. Должен орать. А не могу. Не могу, когда она так смотрит.»
Меня тошнило полночи, а он влюбился.
Вера постепенно успокаивается. Дыхание выравнивается. Слёзы сохнут.
Он помогает ей встать. Ведёт в спальню. Укладывает в кровать. Укрывает одеялом.
Наклоняется, целует в лоб. Коротко. Быстро. Смущённо.
- Отдыхай.
Выходит в коридор. И через секунду оттуда разносится его обычный рык:
- Апрель! Живо тащи рассол и аспирин! И чтоб ни одна мразь на второй этаж не совалась, понял?!
Мысли Апреля: «Носится с ней, как с писаной торбой. Сам не понимает, что втрескался. А я тащись теперь за лекарствами. Ладно, хоть борщ сварю.»
Вера лежит в кровати. Смотрит в потолок. И думает: кто этот человек? И что он сделал с тем зверем, что терзал её?
Вера натягивает одеяло до самого носа.
Петя смотрит на Веру - укрытую одеялом, с бледным лицом, с этим несчастным носиком, который она так умилительно прикрывает. В груди что-то щемит. Он злится на себя за это, но ничего не может поделать.
- Да, - выдыхает Вера.
Петя смотрит вопросительно.
- Твой вопрос, когда мы танцевали, Петь. Да.
Он не сразу понял, о чём она. А когда понял - внутри что-то оборвалось. Она ответила. Не во сне - наяву. Не «люблю» - но «да». Для неё это, наверное, было одно и то же. А для него... для него это было как удар под дых. Потому что теперь он точно не сможет её отпустить.
Он берёт её руку, греет в своих ладонях. Пальцы у неё холодные.
- Лежи, набирайся сил. Ничего мы не будем делать со всей этой заварушкой с Лёвой и его заказом. Пока. Ты болеешь. Лежи.
- Петь, но Лёва...
- А похуй на Лёву, - обрывает он жёстко, но в голосе нет злости. - Подождёт твой Лёва. Дело не срочное, маньяк за неделю никуда не денется. А ты... - Он замолкает, подбирая слова. - Ты мне нужна живая и здоровая. Поняла? Там... - запинается он. - Тебя ромашки там внизу ждут... полевые... Он выговорил это с трудом, как будто слова были на незнакомом языке. Цветы. Он нарвал цветы. Для неё. В голове не укладывалось - он, Карась, стоял в поле и аккуратно срезал стебли, боясь помять лепестки. Идиотизм. Полный идиотизм. Но когда он представил, как она улыбнётся, - внутри стало теплее. И он ненавидел себя за это. И не мог остановиться.
Вера перестаёт дышать.
- ...Что?
- Ромашки, - бурчит он, глядя в стену. - Фиолетовые. В ведре. Я нарвал.
Вера смотрит на него. На то, как он мнётся, как пацан, который впервые признаётся в любви. Человек, который вчера чуть не убил её, сегодня принёс ей цветы.
И внутри у Веры что-то обрывается. Теплом. Страхом. Счастьем.
- Карасёв... - шепчет она.
Он смотрит в окно. За стеклом серое утро, моросит.
- Знаешь, Верунь, - говорит он тихо. - Я никогда ни о ком не заботился. Даже о себе - похуй было всегда. А тут сижу, как дурак, руку твою грею, и думаю - лишь бы ты не сдохла. Странно, да?
Он усмехается, но в глазах - растерянность.
- Короче, лежи. Я сейчас Апреля пошлю за лекарствами и за жратвой нормальной. А вечером, если полегчает, подумаем, как этого Стоуна брать. Идёт?
Он наклоняется, целует Веру в лоб. Долго держит губы, будто пытается передать тепло.
- И не вздумай умирать, - шепчет он. - Я тебя сам убью, если что.
Встаёт, идёт к двери. На пороге оборачивается:
- Стоун, говоришь... Странная фамилия для маньяка. Как камень. Ты только, Верунь, с ним поаккуратнее. Камни они острые бывают. Порежешься.
Мысли Веры: «Он что-то знает или мне показалось?»
Дверь закрывается. Вера остаётся одна - в тёплой постели, с его запахом на подушке, с дурацкой улыбкой, которую не может сдержать. А внизу ждут фиолетовые ромашки.
За окном дождь. В коридоре Апрель матерится, что его посылают в аптеку «за какими-то бабскими таблетками».
А здесь, в этой комнате, происходит что-то очень хрупкое. Что-то очень важное.
Вере вдруг становится очень легко и весело. Тормозов у неё особо нет, поэтому она пьёт коньяк из горла. У Карася всегда есть хороший алкоголь на кухне, в комнате, в погребе. Не удивлюсь, даже если в подвале. Отключается.
Цитата автора: у автора тоже нет тормозов, только не в плане алкоголя. А если от чего-то плохо, она съест это на следующий день, потому что ну вкусно же 😄
Петя возвращается через полчаса. В одной руке - пакет с лекарствами и минералкой, в другой - тарелка с куриным бульоном (Апрель лично стоял над душой у повара, пока тот не сварил «нормальную еду, а не эту бурду»).
Он заходит в спальню и застывает на пороге.
Вера лежит на кровати. Рядом с ней - наполовину пустая бутылка коньяка. Та самая, что стояла на тумбочке. Вера спит - тяжёлым, пьяным, нездоровым сном. Лицо бледное, дыхание сбитое.
- Блядь, - выдыхает Петя.
Он ставит пакет и тарелку на тумбочку возле кровати. Подходит к кровати. Смотрит на Веру, на бутылку, снова на Веру. В глазах - боль.
Мысли Пети: «Пьёт. Травит себя. Из-за меня? Или из-за себя? Блядь, лишь бы не умерла.»
- Идиотка, - шепчет он, садясь рядом. - Совсем дурная. Коньяк - утром, когда тебя тошнило. Ты убить себя решила?
Он гладит её волосы. Рука дрожит.
- Я же люблю тебя, - говорит он вдруг в пустоту. Сам себе. Вере - спящей, пьяной, неслышащей. - Люблю, сука. Ненавижу и люблю. И не знаю, что с этим делать. Слова вырвались сами - впервые не в ответ на её признание, а просто так. Потому что накипело. Потому что смотреть, как она травит себя коньяком после всего, - было невыносимо. Он не умел заботиться. Не умел лечить. Умел только убивать и трахать. Но с ней... с ней он учился. Медленно, через силу, срываясь и снова поднимаясь. И это «люблю», сказанное в пустоту, было самым честным, что он когда-либо произносил.
Он наклоняется, целует в висок. Долго, бережно.
- Поправляйся, Верунь. Я буду рядом.
Он берёт бутылку, уносит на кухню. Возвращается с мокрым полотенцем, кладёт Вере на лоб. Сидит в кресле, смотрит, как она спит.
Тень у двери сгущается в знакомый силуэт. Пиковая дама качает головой. Цедит: «Ты пропал, Карась. Совсем пропал».
- Отвали, - устало бросает Петя. - Я знаю.
Он не отводит взгляда от её лица. Так и сидит - охраняя её сон, её пьяное забытьё, её жизнь. Он не спал всю ночь. Смотрел, как она дышит - неровно, сбивчиво, но дышит. Каждый вдох был для него как награда. Жива. Пьяная, больная, упрямая дура - но жива. И пока она дышит, у него есть ради чего просыпаться. Ради чего рвать эти дурацкие ромашки. Ради чего пытаться стать... кем-то другим. Не вселенским злом. Просто - её.
За окном светает. Новый день приносит новые проблемы. Но сейчас есть только Вера. И он. И эта странная, невозможная, гибельная любовь.
---
Продолжение следует...