Штейн
Привет, дорогой читатель! Если ты будешь ставить лайки и звёздочки, это будет меня очень мотивировать 🤍
Дверь Сириуса хлопает громко. Петя дёргается, как от удара. Смотрит на Веру через стекло — она уже идёт к подъезду, кожаная куртка блестит под дождём, походка уверенная, независимая. Злит его специально. И у неё получается.
— Сука, — выдыхает он, но в голосе не злость, а что-то другое. Восхищение? — Апрель, гляди, какая. Идёт и жопу вертит, будто не на разборку, а на свиданку.
Апрель лыбится:
— Красивая, Карась. Опасная. Прямо как ты любишь.
— Апрель, я вижу, как ты на неё смотришь. Ты бы по клубам пошатался, с шлюхами позажимался, — беззлобно бросает Петя, не сводя глаз с подъезда. — Смотри, кудрявый, кабину размажу, если будешь лезть. И прослушку проверь, чтоб работала.
— Шеф, ты чё, бля. Твоя краля.
Вера входит в подъезд. Чисто, дорого, пахнет кожей и деньгами. Охрана кивает — знают, ждали. У одного из-под пиджака торчит кобура с ПМ. Лифт зеркальный, она видит себя — собранную, холодную, готовую к бою. Ни следа от той сломленной девчонки, что плакала в ванной пару часов назад.
Пятый этаж. Дверь дубовая, с табличкой «Лёва Штейн». Открыто.
Вера входит.
Лёва Штейн сидел в инвалидном кресле, но поза его была расслабленной, как подобает человеку с его положением. Карие миндалевидные глаза смотрели цепко, оценивающе. Кудрявые тёмные волосы обрамляли лицо. Для народа — активист, приближённый к мэру, для своих — куратор. Куратор силовиков, криминала, документов. Тот, кто знает, где чьи слабые места, и никогда не оставляет следов. Хищник с ледяным взглядом. Любящий играть в долгую.
Он затянулся сигарой. Дорогое чёрное пальто почти до пола, рубашка расстёгнута на две пуговицы. На столе — бокал с коньяком на дне. На руках — чёрные кожаные перчатки. Холодный взгляд карих глаз направлен на Веру. Тёмные кудри спадают на глаза.
— Привет, — говорит она, садясь в кресло напротив. — Скучал?
Лёва Штейн растягивает губы. Улыбка у него неприятная — слишком правильная, слишком спокойная.
— Скучал, Вера. Очень скучал. — Он делает паузу, разглядывая её. — Вижу, у тебя жизнь бьёт ключом. Синяки новые, взгляд волчий.
Он смотрит внимательно, изучающе.
— Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — спрашивает он тихо, затягиваясь сигарой. — Дело есть. Интересное. Про маньяка, который девочек убивает, слышала?
Воздух в кабинете застывает. Где-то далеко слышен шум дождя.
— Я предлагаю сделку, Вера. Ты помогаешь мне его взять — живого или мёртвого. А я... — Он улыбается ещё шире. — А я помогаю тебе избавиться от Карася. Навсегда. И занять его место. Ты же этого хочешь? Я вижу.
Штейн ждёт. Карие миндалевидные глаза блестят льдом — безжалостным, оценивающим. Он знает больше, чем говорит. И он опасен — не меньше, чем Петя. Просто по-другому.
В наушнике слышен голос Пети, искажённый помехами, но злой:
— Верунь, что он там вякает? Если угрожает — я влетаю.
Петя в Сириусе дёргается, когда её ноготки стучат по столу. Сигнал «всё хорошо». Он откидывается на сиденье, но напряжение не уходит. Смотрит на подъезд, не моргая, хищно, выжидающе.
— Слышь, Апрель, — говорит он, не оборачиваясь. — А если она там с ним... ну, того? Договорится? Предаст?
Апрель пожимает плечами, крутит баранку:
— Карась, ты ж сам сказал: если она предаст — закопаешь. Че париться?
— Не за то парюсь, — Петя достаёт очередную сигарету, мнёт в пальцах. — А за то, что она... особенная. Таких больше нет. И если она уйдёт — я, блядь, не знаю, что сделаю.
Апрель присвистывает:
— Ого, Карась, ты че, втюрился? Серьёзно? В эту психованную мокрушницу???
— Ебало на ноль, Апрель, — рычит Петя, но без злости. — Не втюрился. Просто... она моя. Понял? Вещь. А вещи не должны убегать.
— Ага, вещь, — ухмыляется Апрель. — Которая тебе нож к горлу приставляла и по щекам хлестала. Такие вещи обычно в сейфе держат, а не по делам с ними ездят.
Петя молчит. Только желваки играют.
Мысли Пети: «Вещь... А почему тогда сердце выпрыгивает, когда она уходит? Почему руки трясутся? Блядь, Карасёв, ты пропал.»
---
А в это время на пятом этаже...
Лёва Штейн слушает её согласие, и на его красивом лице расцветает улыбка.
— Умница, Вера, — тянет он вкрадчиво. — Я знал, что ты согласишься. Такие, как мы, должны держаться вместе. Против таких, как он.
Он подъезжает ближе в своём кресле, берёт её руку, рассматривает синяки на запястье.
— Больно? — спрашивает с неподдельным интересом. — Он тебя мучает? Насилует? Унижает?
Вера кивает, продолжая играть роль сломленной, но жаждущей мести наёмницы. Но роль ли она играет...?
Мысли Веры: «Больно? Ты даже не представляешь, Лёва. Но не тебе я буду это рассказывать.»
Он вздыхает, гладит её пальцы в перчатках:
— Бедная девочка. Ничего, скоро всё закончится. Я помогу тебе. Но сначала — дело.
Мысли Веры: «Бедная девочка... Он что, правда думает, что я сломана? Или просто играет? А может, я и правда сломана? Но не настолько, чтобы стать его марионеткой.»
Он отпускает руку, отъезжает к столу, достаёт папку.
— Стоун. Ты с ним работала. Помнишь заказы? Убийства бизнесменов, конкурентов... Он выполнял их чисто, профессионально. А теперь он слетел с катушек и начал душить девочек. Проституток, студенток, просто прохожих. Милиция в бешенстве, папа одной из жертв — мой... скажем так, партнёр. Он давит на власть, власть давит на меня. Мне нужно, чтобы ты вывела его на чистую воду. Познакомила, организовала встречу.
Он смотрит пристально:
— Ты знаешь, где он? Как с ним связаться?
В наушнике тишина. Петя ничего не слышит — Вера выключила микрофон. Только стук ноготков был сигналом, что всё ок. Сейчас она одна с Лёвой, и от её ответа зависит многое.
— Лёва, я знаю, где этот урод живёт. И знаю рычаги давления на него, не переживай.
— Насчёт моих царапин я разберусь сама. С лестницы упала.
Она нервно сглатывает, понимая, что он знает, что она врёт, но она не может иначе...
Мысли Веры: «Он знает. Я вижу. Он знает, что я вру. Но молчит. Зачем? Играет? Или ждёт, когда я сама сломаюсь? Не дождёшься, Лёва.»
Карась тем временем вылетел из Сириуса и поднимался на лифте, нервно тыкая на одну и ту же кнопку — 5, 5, 5. Спокойно прошёл через охрану, сказав, что за ней. Его пропускают. Он подходит к кабинету, но не заходит. С Лёвой они всегда были нейтральны. Друг друга никогда не задевали.
В это время Вера выходит из кабинета и утыкается ему в грудь... Игра началась.
---
Петя стоит у двери, как скала. Чёрный плащ, мокрый от дождя, бешеный взгляд, руки в карманах — явно сжимают что-то тяжёлое. Увидев, как она вылетает и утыкается ему в грудь, он на секунду замирает. Потом медленно, очень медленно поднимает руку и гладит её по голове. Жест неожиданно нежный, почти отцовский.
— Тихо, тихо, Верунь, — бормочет он, прижимая к себе. — Я здесь. Никто не тронет.
Он поднимает голову, смотрит на дверь кабинета, откуда она вышла. Внутри, за дверью, Лёва Штейн. Петя делает шаг, чтобы войти, но Вера чувствует, как напряглось его тело. Он хочет убивать.
— Петь, не надо, — шепчет она, вцепившись в его плащ. — Пожалуйста. Я всё решила. Уходим.
Он смотрит на неё. В глазах — борьба. Бешенство против... чего? Нежности? Заботы?
— Он тебя тронул? — рычит тихо, почти неслышно. — Только честно.
— Нет, — качает она головой. — Не тронул. Всё хорошо. Уходим.
Петя медлит. Секунду, другую. Потом резко разворачивается и увлекает её к лифту.
Толчок. Лифт дёргается и замирает. Свет гаснет. Мрак наваливается сразу — плотный, удушающий. Только аварийная лампочка тускло мигает где-то в углу, выхватывая из мрака искажённые лица.
Вера чувствует, как пол уходит из-под ног. Нет, она стоит, но внутри всё проваливается в бездну. Стены давят. Воздуха нет. Темнота душит.
Смех вырывается сам. Истерический, высокий, не её. А следом — слёзы. Она смеётся и плачет одновременно, хватается за стены, царапает ногтями зеркало, не понимая, где верх, где низ, где реальность.
— Не могу, — хрипит она. — Не могу, не могу, не могу...
Петя в первое мгновение теряется. Он не привык к такому. К истерикам, к панике, к женским слезам. Хотя нет, к ним привык. Он умеет только злиться, только крушить, только брать силой.
Но потом... потом он видит её. Настоящую. Без брони. Сломленную. Такую же сломленную, как он сам.
— Верунь, — говорит он жёстко, хватая её за плечи. — Верунь, смотри на меня.
Она не слышит. Она где-то далеко, в своей темноте, где страшнее, чем здесь.
Тогда он делает то, чего никогда не делал.
Он обнимает её. Крепко, нежно, благоговейно. Прижимает к себе, зарывается лицом в её пшеничные волосы, дышит тяжело, сбивчиво.
— Тихо, тихо, маленькая, — шепчет он, и голос его дрожит. — Я здесь. Я рядом. Никто не тронет. Дыши со мной. Давай. Вдох. Выдох.
Он сам не свой. В темноте лифта, в этой ловушке, он вдруг становится тем, кем никогда не был. Человеком.
— Я знаю, что такое темнота, — выдыхает он, гладя её по голове. — Я знаю, как она давит. Я каждую ночь с ней живу. Она приходит и шепчет. Пиковая дама, блядь... — Он усмехается горько. — Но ты не одна. Слышишь? Я с тобой. Мы вместе в этой темноте. — Он гладит по голове.
Вера чувствует его тепло. Его запах — табак, коньяк, дождь. Его руки, которые сжимают её так, будто она последнее, что у него есть.
И постепенно паника отступает. Дыхание выравнивается. Слёзы сохнут. Она поднимает голову, смотрит на него в тусклом свете аварийки.
— Петь... — шепчет она.
Он смотрит в ответ. В его глазах — что-то новое, незнакомое. Боль. Настоящая, неподдельная боль. За неё. За себя. За них.
— Ничего, — хрипит он. — Сейчас починят. Выберемся. Я с тобой.
Но лифт стоит.
Она толкает его — он летит спиной на пол, вцепляясь в губы...
Когда она валит его на пол лифта — это происходит резко, как удар током. Он не ожидает. Совсем. Вера сильнее, чем кажется, или просто адреналин даёт сил. Петя падает на спину, ударяясь затылком о стену кабины, и хочет взбеситься, хочет зарычать, ударить в ответ...
Но её губы накрывают его рот.
И он замирает.
Это не тот поцелуй, что был раньше — злой, жёсткий, собственнический. Это что-то другое. Отчаянное. Голодное. Она целует его так, будто он — последний глоток воздуха в этой тёмной коробке, которая вот-вот рухнет в бездну.
Петя не отвечает. Секунду. Две. Он просто лежит под ней, распластанный на холодном полу, и смотрит в темноту широко открытыми глазами. Руки висят вдоль тела. Он не знает, что делать. Никто никогда не целовал его ТАК.
— Ты чё, сука... — выдыхает он в её губы, когда она на секунду отрывается. Но голос не злой. Растерянный.
Она снова впивается в него. Кусает его губу, царапает щетину, тянет за рыжие локоны, заставляя запрокинуть голову. Он стонет — глухо, сдавленно, как раненый зверь. И наконец-то отвечает.
Не нежно. Нет. Так же отчаянно, как она. Он хватает её за волосы, притягивает к себе, целует глубоко, жадно, больно, до искусанных губ. Его руки жадно шарят по её спине, сминают куртку, забираются под футболку. Он хочет её прямо здесь, прямо сейчас, несмотря ни на что.
Где-то наверху гул — заработал мотор. Лифт дёргается, начинает медленно опускаться. Свет загорается, мигает, снова гаснет.
Петя отрывается от её губ. Тяжело дышит. Смотрит на неё снизу вверх — она сидит на нём верхом, растрёпанная, с размазанной тушью, с безумным блеском в глазах.
— Вера... — хрипит он, сглатывая. — Ты, блядь, ненормальная.
Он вдруг рывком меняет их местами. Теперь она под ним, прижата спиной к холодному металлическому полу. Он наваливается — тяжёлый, злой, возбуждённый.
— Решила, если трепетно... — он осёкся на этом слове, но продолжил, — поцеловала — я добрее стану? — шипит он в лицо. — Думаешь, растаял, влюбился, щас буду розочки дарить? — Он усмехается, страшно, одними губами. — Хуй там, Верунь. Я тебя так же ненавижу. Я Вселенское зло. Так же хочу. Так же сломаю, когда надоест играться.
Но руки его дрожат. И голос дрожит. И в глазах — та самая боль, что она видела минуту назад.
Он наклоняется, кусает её шею, до синяков оставляя засосы. Задирает футболку, впивается зубами в ключицу. Она чувствует, как он хочет её — сильно, до боли. Но почему-то не берёт. Просто стоит на четвереньках над ней, тяжело дышит, смотрит в темноту.
— Интересно, Вер, сколько лифт будет стоять... — Он запускает руку ей в чёрное кружево и вбивается в неё двумя пальцами, упираясь головой ей в плечо.
— Какая ты мокрая, Вера. Я же тебя свожу с ума одним своим видом, да? Когда курю, например. — Пальцы до упора. — Когда в плаще чёрном, я вижу, когда ты смотришь на меня. — Почти вынул. — Когда в глаза мне смотришь. — Снова до упора, она выгибается, тело наливается жаром. — Когда смотришь в мои глаза. — Ускорился. — А знаешь, что самое вкусное, Вера?
Он посмотрел на её раскрасневшееся лицо. Не отводя взгляда, стал смотреть на её реакцию, смакуя каждое слово.
— Сучка. Падаль. Шлюха. Дрянь.
Оргазм накрыл её с головой, дрожь пробежала по телу. Он вынул пальцы и заставил её облизать.
— Вот так, милая. Интересно, сколько у тебя ещё ебанутых фетишей. Ты такая же больная, как я. И это, блядь, самый лучший подарок в моей жизни. Он выдохнул это — и почувствовал странное облегчение. Не надо притворяться. Не надо играть в нормального. Она принимала его таким — с его тьмой, с его импульсами, с его «сука-мокрушница-убью-люблю». И он принимал её — с её паникой, с её истерикой, с её голодом, который отвечал его голоду. Двое больных. Двое сломанных. Может, это и есть... то, что люди называют любовью? Он не знал. Но впервые за долгое время ему не хотелось это ломать.
Лифт останавливается. Двери открываются. Яркий свет бьёт в глаза.
Петя вскакивает первым. Протягивает руку, помогает ей встать. На людях — снова маска: холодный, жестокий авторитет.
— Пошли, — бросает он, поправляя одежду. — Апрель заждался.
Он вдруг останавливается, оборачивается. Смотрит на неё долго, пристально. Потом наклоняется к уху, шепчет так, что мурашки по коже:
— Если ты, сука, ещё раз меня так поцелуешь, — вцепляется он ей в скулы рукой, — я, блядь, не отвечаю за себя. Поняла? — И добавляет тише: — И не смей никогда плакать. Я этого не вывожу.
Мысли Пети: «Не вывожу. Правда не вывожу. Потому что когда ты плачешь — у меня внутри всё разрывается. И я не знаю, что с этим делать. Я умею только убивать и трахать, трахать и убивать. А это... это хуже любой пули.» Он не знал, как называется то, что он чувствовал. Знал только, что это — не злость. Не похоть. Что-то другое. Огромное, пугающее, непривычное. От этого хотелось то ли убить кого-то, то ли зажмуриться и никогда не открывать глаза. Он выбрал третье — сжать её руку и молчать. Так было... почти терпимо.
Вера стоит в лифте, с разбитыми губами, с новыми синяками на шее, с бешено колотящимся сердцем. И понимает одно: в этой тёмной коробке они оба сошли с ума. Окончательно и бесповоротно.
— Всё, — говорит он жёстко, выходя из лифта. — Забудь. Ничего не было.
Но она знает. Было. В темноте лифта этот ублюдок показал, что у него есть сердце. И это страшнее всего.
Тьма. Карасёв = Тьма.
Апрель уже бежит навстречу:
— Карась! Вы че там, застряли? Я уж думал, вызывать кого...
— Трахались, — обрывает Петя, таща Веру за руку к выходу.
Апрель присвистнул.
За окнами Сириуса — та же тьма. Но теперь между ними есть тайна. Общая. Страшная. Та, что связывает крепче любой ненависти.
В тусклом свете аварийки на миг почудилось — в углу, где тень гуще, стоит ОНА. Пиковая дама. Смотрела на них, и впервые в её глазах не было торжества. Было... любопытство? Она покачала головой и исчезла. Сегодня тьма проиграла. Но она вернётся.
В Сириусе тишина. Апрель гонит по ночному городу, поглядывает в зеркало. Петя сидит рядом, сжимает её руку, молчит. Только пальцы нервно барабанят по колену.
— Ну? — наконец не выдерживает он. — Чего он хотел? Говори.
Вера смотрит в окно. Вода хлещет по стёклам, размывая огни. В отражении видит своё лицо — бледное, уставшее, но с огоньком в глазах. Партия началась. Фигуры расставлены.
— Он знает про маньяка, — говорит она спокойно. — Хочет, чтобы я помогла его взять. За это обещает... помощь. Против тебя.
Петя дёргается, но молчит. Ждёт продолжения.
— Я согласилась, — она поворачивается к нему, смотрит прямо в глаза. — Согласилась, чтобы узнать его план. И чтобы ты его потом... того. — Она проводит пальцем по горлу.
Петя смотрит долго, изучающе. Потом вдруг улыбается — криво, зло, но с восхищением:
— Ах ты ж сука... Двойная игра? — Он смеётся, откидывая голову. — Слышь, Апрель! Наша Вера в двойную игру играет! Лёву Штейна кинуть хочет!
Апрель оборачивается, лыбится:
— Красивая баба, Карась. Умная. Такая и нас кинуть может.
Мысли Апреля: «Ну ни хрена ж себе у них свидание... Глаза бешеные, губы разбиты, у неё синяки новые, у него руки трясутся. Любят они друг друга, что ли? По-настоящему?»
— Не кинет, — отрезает Петя, притягивая её к себе. — Потому что я ей верю. Странно, да?
Мысли Пети: «Верю. Сказал это вслух? Блядь, Карась, ты совсем... Но верю. И это самое страшное.»
Он целует её в висок — коротко, собственнически.
— Ладно, Верунь. Рассказывай всё. Что за маньяк? Где живёт? И что Лёва Штейн конкретно предлагал.
---
Продолжение следует...