Что их связывает..?
Привет, дорогой читатель! Если ты будешь ставить лайки, комментарии и звёздочки, это будет меня очень мотивировать 🤍
Это было раньше. За несколько недель до зеркальной комнаты. До того, как он узнал про отца. До того, как всё окончательно сломалась. Тогда между ними ещё теплилось что-то похожее на... надежду.
События через несколько недель после того, как Вера попала к Карасёву.
---
Ты смотришь на себя в зеркало. Короткий топ едва прикрывает грудь, чёрная лакированная мини сидит на бёдрах как вторая кожа, пояс болтается — насмешка над собственной слабостью. Синяки на шее уже наливаются фиолетовым. Его метки. Знак того, кому ты принадлежишь.
— Карасёв блять, — шепчешь ты, но в голосе уже не злость, а усталое принятие.
Ты выходишь в спальню. Петя стоит у окна, спиной, смотрит на тёмный сад. Услышав шаги, оборачивается. Взгляд скользит по тебе — от мокрых волос до босых ступней. Задерживается на синяках. На короткой юбке. На голом животе. Зрачки расширяются, дыхание сбивается.
Он нервно сглатывает.
Мысли Пети: «Охренеть... Красивая, сука. Даже в синяках. Моя. Только моя. И эта юбка... Убью любого, кто посмотрит.»
— Охренеть, — выдыхает он тихо, почти про себя. Потом берёт себя в руки, усмехается: — Вырядилась, блядь. Прямо на обложку журнала. Апрель удавится.
Подходит ближе. Останавливается в шаге. Тянет руку, трогает синяк на шее большим пальцем, чуть надавливает.
— Больно?
Вопрос звучит странно. Нехарактерно для него. В голосе — не насмешка, не издёвка. Просто... интерес.
Она не отвечает. Смотрит в ответ. В её взгляде — вызов, насмешка. И это его бесит.
Мысли: какая же ты сука Хорророва. У меня там Апрель, братва.. А ты блядь вырядилась.
Он сморщил свой точеный тонкий нос, но недовольства не показал. Хотя должен был взорваться.
— Ладно, пошли, — резко обрывает он сам себя, будто испугавшись собственной нежности. — Братва ждёт. Джин уже приехал, с ним двое. Флора Борисовна не рискнула сама сунуться, прислала послов. Будем базарить.
Он берёт тебя за руку и ведёт вниз. Держит аккуратно, почти нежно. Сам замечает это и тут же отпускает, будто обжёгся. Но через секунду снова перехватывает твою ладонь — уже жёстко, собственнически. Чтобы никто не сомневался.
---
В гостиной на первом этаже — накурено, налито, напряжённо. За столом сидят:
— Апрель — развалился в кресле, точит яблоко ножом, лыбится тебе. Увидев твой наряд, присвистывает:
— Ого, Карась, а пленница-то у нас с претензией! Может, я тоже вечером зайду — проведать?
Петя даже не смотрит в его сторону, но Апрель мгновенно заткнулся. Научился уже.
— Купол — с папочкой, испуганно поглядывает то на тебя, то на Джина. Шуршит бумагами, хотя они уже сто раз изучены.
— Фома — старый, в тельнике, кашляет в кулак. Смотрит на тебя с нечитаемым выражением. Вроде осуждает, вроде сочувствует. Себе на уме.
— Джин — собственной персоной. Сидит напротив, развалившись, патлы распущены, пьёт виски из горла. Сегодня он в чёрной водолазке, на пальцах куча крупных колец.
При твоём появлении его взгляд становится масляным, жадным. Он откровенно раздевает тебя глазами, облизывается.
— С ним двое — амбалы с бритыми мордами, в коже. Молчат, но руки на столах держат так, чтоб если что выхватить стволы — у одного ПМ, у второго воронёный ТТ.
Петя садится во главе стола. Тебя сажает рядом с собой, почти вплотную. Руку кладёт на твоё колено — собственнический жест, понятный всем.
— Ну, — говорит он, глядя на Джина. — Давай, выкладывай, чё мамуля моя хочет. — Издевательски протянул он. — Только коротко. Я спать хочу, — и криво усмехается, глядя на тебя. Как же я хотела закатить глаза в этот момент, но понимала, что мне за этот жест, возможно, влетит.
Джин усмехается в ответ, не сводя с тебя глаз:
— Флора Борисовна предлагает сделку, Петя. Ты отдаёшь нам эту мокрушницу... — он кивает на тебя. — На один вечер. Всего на один вечер. Она должна встретиться с одним человечком. Из администрации. Лёва Штейн его зовут. Он очень хочет с ней поговорить. Что-то про заказы, про старые долги.
Мысли Веры: Лёва? Серьёзно?
Мысли Пети: «Лёва Штейн? Который с вышкой связан? Какого хера ему сдалась моя баба?»
Петя каменеет. Рука на твоём колене сжимается до боли.
— А нахрена Штейну моя баба? — голос низкий, опасный.
— У него к ней вопросы. Обещает заплатить. Хорошо заплатить. Не деньгами — точками.
Воздух густеет, становится вязким. Только Фома кашляет.
Петя смотрит на тебя. В его глазах — буря. Он не хочет тебя отдавать. Даже на вечер. Даже за деньги. И упускать такой шанс — глупо.
— А если она не хочет? — кивает Петя в твою сторону. — Если я спрошу, и она скажет «нет»?
Джин улыбается. Широко, хищно:
— А кто её спрашивает, Карась? Ты хозяин или где? Скажешь «надо» — пойдёт. Или ты уже под башмаком у пленницы? — Он усмехается, глядя на твой наряд. — Хотя, судя по прикиду, она у тебя не столько пленница, сколько...
Он не договаривает. Петя вскакивает, хватает со стола охотничий нож с наборной рукоятью и с размаху втыкает в столешницу в сантиметре от руки Джина.
— Пасть захлопни, шкаф патлатый! — орёт он. — Ещё слово — и я тебя прямо тут в расход пущу! И Флоре твоей голову в пакете отправлю!
Джин даже не моргнул. Смотрит на нож, потом на Петю, потом на тебя. Спокойно, будто ничего не случилось.
— Решать тебе, Пётр Иванович. Но Флора Борисовна ждёт ответ до завтра. Если откажешь — будут проблемы. Большие. Лёва Штейн очень хочет поговорить с твоей... женщиной.
Он встаёт. Его амбалы тоже.
— Я позвоню. — И уходит, забрав с собой запах виски и опасности.
Дверь закрывается. Тишина. Все смотрят на Петю. Он стоит, тяжело дышит, сжимая рукоятку ножа, торчащего из стола.
— Валите все на хер, — рычит он. — Кроме Веры.
Братва исчезает мгновенно. Даже Апрель не спорит, но на пороге задерживается на секунду, переводит взгляд с тебя на Петю и обратно. В его глазах — что-то новое. Уважение? Понимание? Или надежда, что эти двое наконец-то перестанут друг друга убивать.
Апрель исчезает.
Петя поворачивается к тебе. Смотрит долго, изучающе. Подходит, садится на корточки перед твоим стулом, берёт твоё лицо в ладони.
— Ты знаешь этого Лёву Штейна? — спрашивает тихо. — Говори правду, Вера.
Он ждёт. Его большие пальцы гладят твои скулы. В глазах плещется тревога. Настоящая, не наигранная.
— Если он тебя тронет — я его, блядь, лично порешаю. Но сначала скажи: что у тебя с ним? Почему он тебя хочет видеть?
— Знаю, Петь, — говоришь ты спокойным тоном. — Я делала для него заказы. Несколько месяцев назад. Мелкие. Навести шум, припугнуть, пару раз — почистить его конкурентов. Он хорошо платил. И никогда не лез с вопросами. А потом... — Я вздохнула.
— Не продолжай. Молчи, Вера.
И я замолчала.
Мысли Пети: «Заказы... значит, работала на него. Не трахалась — это уже легче. Но всё равно — мутный тип. И теперь он её хочет, блять, не могу, не могу справляться с эмоциями, сука Вера, какая же ты сука...»
— И что он может хотеть сейчас? — голос всё ещё жёсткий, но в нём уже меньше ярости, больше подозрительности.
— Не знаю, — ты пожимаешь плечами. — Может, новый заказ. Может, старые долги. А может... — ты замолкаешь, смотришь ему в глаза. — Может, он просто хочет проверить, насколько ты меня контролируешь.
Я смотрю на него выразительно. На того, кто держит мою жизнь в своих руках. И за деньги он готов продать даже родную мать, а что я? Я уже там.
Мысли Веры: «Он продаст. Если решит, что так надо — продаст. И я даже не смогу его винить. Потому что я для него — вещь. Всегда была вещью.»
Взгляд становится колючим, нечитаемым. Руки на твоём лице замирают, потом начинают дрожать — от сдерживаемой ярости. Злость уже перешла в ту стадию, когда человек опаснее зверя.
Тень в углу сгущается, принимая знакомые очертания. Пиковая дама скалится.
Я ожидаю пощёчины, но он резко отпускает твоё лицо, встаёт. Делает шаг назад. Ещё один. Смотрит на тебя так, будто впервые видит. Будто ты предательница, враг, шпионка. Хотя какое, нахер, предательство — ты всегда была врагом.
— И ты молчала? — Голос его повышается, срывается на крик. — Ты, блядь, сидела тут, в моём доме, жрала мою еду, спала в моей постели, под меня ложилась — и молчала, что у тебя с активистом, который под мэром ходит, свои дела?!
— Спала??? Ты это, сука, так называешь? Ты насиловал меня, брал когда вздумается!!! Ты думаешь, я хочу тебя, ты думаешь, я в тебя влюбилась за это время? Ты просто насильник, Карасёв!!!
— Заткнись!!! Заткнись, Вера!!! Не тебе мне что-то говорить, ты мне всю жизнь переломала, сука. Ты вообще ни на что права не имеешь больше!!!
Он хватает со стола бутылку коньяка и с размаху швыряет в стену. Стекло разлетается вдребезги, коричневая жидкость течёт по обоям. Руки тряслись не только от ярости. Где-то под ней, глубоко, пульсировал страх — липкий, тошнотворный, незнакомый. Он не понимал, что это. Знал только, что от мысли «она уйдёт к нему» внутри всё сжимается так, что хочется крушить. Остановиться он не мог — импульс уже понёс его, и тормозов не было. Только в последний миг, когда кулак уже летел в её лицо, что-то щёлкнуло. Какая-то крошечная, ещё живая часть мозга успела крикнуть: «Не её. Не смей».
— Ах ты тварь! — орёт он, нависая над тобой. — Я тебя, может, защищать собрался от Флоры, от Джина, а ты, сука, с ними заодно? С Лёвой Штейном этим, с властью? Да я тебя сейчас...
Я видела, как его переключило прямо в моменте. Он не успокоился — его именно переключило. Будто внутри кто-то повернул тумблер.
Он замахивается. Кулак тяжёлый, как кувалда. Удар пришёлся бы в лицо, сломал бы челюсть. Я даже не пытаюсь увернуться. Но в последнюю секунду он останавливается. Кулак замирает в сантиметре от твоего лица. Он тяжело дышал, смотрел на неё бешеными глазами, и где-то в глубине, там, куда он сам себе боялся заглядывать, пульсировало что-то живое. Квинтэссенция всего, что он не умел выразить словами.
Мысли Пети: «Что я творю? Она же... Она не заслужила. Блядь, Карась, тормози, это всё Пиковая, она тебя с ума сводит.»
Он стоит, грудь ходит ходуном, смотрит на тебя взглядом зверя.
— Нет, — выдыхает он, опуская руку. — Нет, блядь. Ты мне нужна. Но запомни, Верунь...
Он хватает тебя за топ на груди, сминает ткань, притягивает к себе. Его лицо в миллиметре от твоего, дыхание обжигает:
— Если ты с ним связана, если ты мне врёшь — я тебя не убью. Я тебя в подвал посажу на цепь и буду иметь каждый день по несколько раз. При братве. При всех. Чтобы знала, сука, своё место. Ты поняла?
Мысли Веры: О Боже... В этих мыслях был страх. Животный.
Он трясёт тебя за грудки, топ трещит по швам.
— Я твой хозяин, — рычит он. — Только я решаю, кому ты нужна, кому нет. И если я скажу «иди к Лёве» — ты пойдёшь. Если скажу «убей Лёву» — убьёшь. Если скажу «соси Апрелю» — ляжешь и будешь сосать, поняла? Ты никто, ты моя вещь, и пока ты мне нужна, ты будешь делать, что я скажу.
Он отпускает тебя. Ты падаешь обратно на стул. Он стоит, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки.
— Вера, знаешь, сколько у меня шлюх было.
Я почувствовала то, что не должна была чувствовать в этот момент. Сжала кулаки. Это была ревность, которая поднималась из самых глубоких недр.
— Мы их с Апрелем трахали, а потом закапывали. Но ты, блядь... Я не могу, Вера. Ты меня с ума сводишь, я не могу тебя взять и закопать. Или хуй знает, блять.
— А теперь, Вера, рассказывай, — цедит он сквозь зубы. — Всё. С самого начала. Откуда ты его знаешь? Что вы делали вместе? И почему он, сука, решил, что может тебя вызвать на разговор, как последнюю шлюху с панели?!
Он садится на край стола, прямо рядом с тобой, зажигает сигарету дрожащими руками. Ждёт. Глаза горят бешенством, но в глубине — что-то ещё. Обида? Ревность? Кто разберёт этого психа.
Мысли Веры: курит... Боже, как он сексуально курит... Вера, возьми себя в руки. Он зло. Дьявол. Сатана. Мудачина.
— Давай, Верунь. Колись. И если я узнаю, что ты с ним спала, — он выбрасывает сигарету, даже не затянувшись, — я его убью, тебя выпорю и закопаю рядом. Так что выбирай выражения.
Ты смотришь на него. Внутри у него явно штормит — желваки ходят, пальцы дрожат. Но ты уже научилась видеть за этой бурей то, что он прячет. И сейчас, в этот момент, ты понимаешь: он не просто злится. Он боится. Боится, что ты выберешь не его.
— Я не спала с ним, Карась, — закричала я. — Он платил за работу. И только. А теперь... теперь не знаю, что ему надо. Может, он просто хочет увидеть, жива ли я. Может, у него новый заказ. А может, — ты смотришь ему в глаза, — он хочет проверить, можно ли тебя купить.
Он молчит. Долго. Очень долго. Взгляд упёрся в стену, челюсти сжаты.
А потом вдруг — выдыхает. Шумно, устало. И смотрит на тебя. Взгляд меняется — уходит лютый гнев, остаётся что-то... растерянное.
— Блядь, Верунь, — говорит он тихо. — Ты хоть понимаешь, что я сейчас пережил? Думал — всё. Предала. Ушла к нему. Или с ним была. А ты... ты просто работала.
Он прикрывает глаза, блаженно тянется, проводит рукой по твоим волосам. Неуклюже, но бережно. Он сам не узнавал свой голос. Слова выходили чужими, непривычными — как будто он учился говорить заново. «Не хочу терять». Что это вообще значит? Он не знал. Знал только, что когда она рядом — внутри немного тише. Что когда она смотрит вот так, без страха — дышать легче. Он не умел называть это. Но чувствовал — всем своим искалеченным, недоверчивым, голодным нутром.
— Значит, так. Завтра поедем к этому Лёве Штейну. Вместе. Я рядом буду. Если он что — сразу валим. И не смотри на меня так, — усмехается он криво. — Я не зверь. Просто... просто не хочу тебя терять.
Мысли Пети: «Не хочу терять. Сказал это вслух? Блядь, Карась, ты совсем поплыл. Тряпка. Но плевать. Она моя. И я её никому не отдам.»
Ты смотришь на него. На этого психа, который только что обещал посадить тебя на цепь, который говорил страшные вещи, а теперь гладит по голове и говорит, что не хочет терять.
Мысли Веры: «Он не продаст. Он уже не может. Потому что я стала для него чем-то большим. И это страшнее любых угроз.»
— Я никуда не уйду, Петь, — шепчешь ты. — Даже если захочешь прогнать. — Я положила руки ему на талию. Я знала, что про девушек была неправда. Он сволочь, но не животное. Я видела желание причинить мне боль в его глазах. Я видела.
Он усмехается, притягивает к себе, прижимается губами к виску.
Так они и стоят — в пустой гостиной, среди осколков бутылки, среди невысказанных угроз и только что родившейся нежности. Двое безумцев, которые наконец-то начинают понимать друг друга.
В коридоре тихо. Апрель, прислонившись к стене, выдыхает и улыбается.
— Ну слава богу, — шепчет он сам себе. — А то я уж думал, поубивают друг друга. А они... Влюбляются походу. Чокнутые оба. Больные, блядь.
Он уходит на кухню — ставит чайник, достаёт из холодильника вчерашние макароны по-флотски. Потому что только так он может переварить то, что видит.
За окнами всё та же тьма. Но в этой тьме есть место для надежды.
---
Продолжение следует...