Ты другой, ты светлый
Дорогой читатель, оставляй лайки, звёздочки, комментарии — это меня будет очень мотивировать 🩵
Визг тормозов. Фары осветили берег. Из Сириуса выскочили люди.
— ТАЩИТЕ ЕЁ!
Двое мужчин бросились в воду. Схватили Веру, вытащили на берег.
Помощница Флоры Борисовны откачала. В этот страшный вечер Вера осталась жить.
Она откашливалась, дрожала, плакала. Впервые за эту ночь — плакала.
Над ней стояла женщина. Рыжие волосы, серые глаза, чёрная помада, дорогой чёрный плащ.
— Вера, — сказала Флора Борисовна. — Поехали со мной. — Флора Борисовна присела рядом и помогла ей подняться.
— Зачем?
— Затем, что я спасла твою жизнь. Должок у тебя передо мной.
Вера смотрела в окно и не понимала — спасение это или новый ад.
---
Особняк Флоры Борисовны
Дни тянулись медленно. Вера отогревалась. Ела. Спала. Почти не говорила.
Мысли Веры: «Хожу, дышу, ем. А внутри — пустота. Как в том ангаре. Только холоднее. Зачем?»
Юра, брат Пети, был рядом. Варил ей чай, носил еду, молчал, когда надо, и говорил, когда надо.
Джин заботился по-своему. Проверял, тепло ли ей, не нужно ли чего. Молчаливый, но надёжный...?
Мысли Джина: «Привыкаю к ней. Опасно. Но не могу иначе.»
Юра приносил рисунки. Показывал, рассказывал. Пытался отвлечь.
Мысли Юры: «Если я смогу её разбудить своим искусством... может, она увидит, что мир не только чёрный?»
Джин появился на третий день. С сигаретой и бутылкой.
— Покурим? — спросил он.
Они сидели на крыльце. Ночь. Звёзды.
— Не сахар? — спросил Джин.
— Горькая, как полынь, — усмехнулась Вера.
— Бывает, — кивнул он. — Но не вечно.
— А ты откуда знаешь?
— Я много чего знаю, — усмехнулся он. — Например, что ты сейчас думаешь о мести.
Вера посмотрела на него.
— Ты телепат? — усмехнулась она.
— Нет. Просто сам через это проходил.
— И что?
— А то, что месть — штука опасная. Но иногда — единственное, что держит на плаву.
Мысли Веры: «Месть. Вот что будет держать меня на плаву. Не любовь, не надежда — только месть.»
На четвёртый день Флора Борисовна позвала Веру к себе.
— Садись, — сказала она.
Вера села.
Мысли Веры: «Сейчас начнётся.»
— Ты знаешь, кто я? — спросила Флора Борисовна.
— Знаю.
— И знаешь, что я могу тебе дать?
— Крышу, — усмехнулась Вера. — Дом. Семью.
— Умная, — кивнула Флора Борисовна. — А взамен я попрошу немного.
— Чего?
— Информации. Про Петю. Про его дела, точки, планы. Ты будешь моими глазами и ушами.
Мысли Флоры Борисовны: «Если согласится — будет моей. Если откажется... Но она не откажется.»
— Шпионить? В доме у того, кто меня сломал??? — заорала Вера, вскочив.
— Называй как хочешь. Но если сделаешь — я тебя прикрою. Навсегда. Всё дам: деньги, крышу. Петя тебя пальцем не тронет, я тебе обещаю. Люди мои возле его дома будут. Один сигнал — и тебя достанут оттуда.
Вера смотрела в одну точку. Секунды растягивались в минуты.
Мысли Веры: «Он заслужил. Он меня убил. Пусть теперь получает.»
— Я согласна, — сказала она.
Флора Борисовна усмехнулась.
— Умная девочка.
---
Бумер остановился у ворот особняка.
Вера не спешила выходить. Сидела, смотрела на дом, где её ломали, где её любили, где часть её умерла. Достала сигарету, закурила. Выпустила дым в открытое окно.
Охрана её уже заметила. Один из бойцов скрылся в особняке.
«Доложил, — подумала Вера. — Сейчас выйдет».
Она ждала. Курила. Смотрела на тёмные окна.
Дверь особняка открылась.
Он вышел на крыльцо. В чёрном плаще, от одного вида которого у неё внутри всё переворачивалось. Облокотился о стену, закурил, глядя на неё исподлобья. Рыжие локоны хаотично развевались на ветру, местами закрывая лицо.
Всё это сводило её с ума. До дрожи.
— Чё припёрлась, Верунь? Совсем страх потеряла? — бросил он. Голос низкий, хриплый, с издёвкой, но в нём не было злости. Было что-то другое. Усталость? Обречённость? Или надежда, которую он сам себе не позволял признать.
Вера смотрела на него. На его лицо.
Множественные царапины на лбу. Свежие, красные, некоторые уже запеклись кровью. Порезы от стекла. Он не замечал, как пальцы сами тянулись к рассечённой брови — трогал, давил, будто проверял, болит ли ещё. Болело. И это было... не то чтобы приятно, но правильно. Физическая боль заглушала ту, другую, которая сидела где-то в груди и не давала дышать.
Мысли Веры: «Что с ним было? Вера, стоп. Думай о том, что должна сделать.»
Она вышла из бумера. Медленно подошла ближе. Остановилась в паре метров.
— Красивая, — вдруг сказал он. — Даже после всего. Красивая.
— А ты страшный, — ответила она. — Царапины эти... сам?
— Сам, — кивнул он. — Зеркало разбил. Башкой.
— Зачем?
— Затем, что ты ушла. А я остался.
Она молчала. Смотрела на него. На этого зверя, который бился головой об стекло, потому что не мог вынести, что она ушла. И в груди что-то дрогнуло — не жалость, не любовь. Узнавание. Как будто увидела в нём себя.
— Я убил тебя, Вера, — тихо сказал он. — Там, в том здании. Я знаю. И ты имеешь право меня ненавидеть.
— Я тебя ненавижу, — сказала она.
— Хорошо.
— И люблю...
Он дёрнулся — едва заметно, будто от удара током. В груди что-то сжалось, горячее, острое, без названия. Он не понимал, что это. Злость? Облегчение? Страх? Слова застревали, мысли путались. Единственное, что он знал точно — если она сейчас уйдёт, он сдохнет. Не фигурально. По-настоящему.
«Люблю?» — мысль ударила наотмашь, заставив всё внутри сжаться. Она не хотела этого говорить. Не хотела чувствовать. Но слова вырвались сами — как признание, как приговор, как последняя правда, которую она от себя прятала.
— Люблю, Вера... — Он делает шаг, но она отстраняется. Миг и...
Она бросилась на него с кулаками, хватая за горло, как хватал он её там.
— Ты, сука, смеешь говорить про любовь?! — крик срывал горло, слёзы застилали глаза. — Я бы прямо сейчас в тебя весь магазин «ТТ» вьебала! Засапожный бы под ребро засунула, чтобы орал от боли!
Она била его. Одну пощёчину за другой. Щёки горели, ладони саднили — она не останавливалась. Голова дёргалась от ударов, но он почти не чувствовал боли — только глухие толчки, как будто били не его, а кого-то другого. Внутри было странное, почти спокойное ощущение: «Так надо. Она имеет право. Пусть бьёт. Может, тогда отпустит». Он не знал, отпустит ли. Но другого способа не было.
Он молчал. Просто давал ей выпустить пар.
Она остановилась, тяжело дыша, чувствуя, как силы покидают тело. Смотрела на него — на его разбитое лицо, на следы её пальцев на щеках, на царапины, которые он нанёс себе сам. И не знала, хочет ли ударить ещё раз или прижаться к нему и зарыдать.
Ночь. Дым. Царапины. И зияющая рана между ними, которую нельзя зашить ничем, кроме правды.
— Хочу напомнить вам, прекрасная леди, — он убрал её руку от горла наконец, — что вы грохнули Ивана Карасёва.
Лыбится. Сука, своей улыбочкой Чеширской. Носик свой красивый морщит. И в этой улыбке — всё: боль, насмешка, любовь, ненависть. И то, что сильнее всего этого вместе.
— Сука!!! — орёт она и отворачивается.
Слёзы застилают лицо.
Он делает шаг. Берёт её за плечи.
— Заходи, — говорит. — Чай будешь?
Мысли Веры: «Чай?! Вот так просто — чай? После того, как ты меня... После того, как я тебя... Я бы сейчас всадила тебе нож под ребро. Я бы... Я бы...»
— Буду, — буркнула она со злостью, дёргая плечом, чтобы он убрал свою руку.
Он усмехнулся, но в этой усмешке было что-то тёплое.
— Апрель борщ сварил. С пампушками, чесноком, всё как ты любишь. Ждёт тебя.
— Апрель всегда ждёт.
— Да.
Он протянул руку. Она посмотрела на неё. На эти руки, которые её душили, которые трахали её оружием, которые разбились об зеркало.
И взяла. Не потому что простила. Не потому что забыла. Потому что не могла иначе. Потому что между ними была та самая связь, которую не разрубить ни ненавистью, ни расстоянием. Созависимость. Или что-то большее. Она не знала. И не хотела знать.
Они вошли в особняк вместе.
В углу, у ворот, на секунду мелькнул чёрный силуэт. Пиковая дама улыбалась.
Мысли Пиковой дамы: «Они вернулись друг к другу. Как я и предполагала. Тьма не победила. Она просто стала их домом.»
---
Флэшбек. Заброшка: Апрель
Апрель влетел внутрь, запыхавшийся, с фонариком в руке.
— КАРАСЬ! — заорал он, освещая тёмные углы. — Ты где, ёб*ный в рот?!
Он нашёл его у стены. Петя сидел на полу, среди осколков разбитого зеркала, с окровавленным лицом, взгляд остекленевший, пустой.
— Твою мать... — выдохнул Апрель. — Карась, ты чего?! Ты жив вообще?
Петя медленно повернул голову. Посмотрел на него пустыми глазами.
— Апрель... — прохрипел он. — Она ушла.
— Кто? Вера?
— Ушла. Я убил её. Там... там...
— Карась, ты бредишь. Вставай. Пошли отсюда.
Апрель подхватил его под мышки, с трудом поднял. Петя был тяжёлый, как мешок с цементом, и абсолютно безвольный.
— Она ушла... — повторял он. — Я убил её...
— Никого ты не убил, — зло бросил Апрель, таща его к выходу. — Она жива. Я знаю. Такие, как она, не умирают.
— Откуда ты знаешь?
— Чувствую. А теперь молчи и иди.
Он доволок его до вишни, запихнул на заднее сиденье, сел за руль.
— Домой? — спросил он.
Петя молчал. Смотрел в окно. Веки были тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Он не спал — просто отключился от мира. Звуки доносились как сквозь вату: шум двигателя, ругань Апреля, шорох шин по асфальту. Всё это было неважно. Важно было только одно — она ушла. И от этой мысли внутри не вспыхивала ярость, как раньше. Только холод. Только пустота. Только бесконечное, вязкое «зачем».
— Ладно, домой, — вздохнул Апрель. — Разбираться будем.
Вишня тронулась. Петя откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза.
— Апрель... — прошептал он.
— Чего?
— Если она не вернётся — я сдохну.
— Не сдохнешь, — буркнул Апрель. — Вернётся. Куда она денется?
Петя не ответил. Только сильнее сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, будто боль могла заглушить то, что творилось внутри. Ногти врезались в кожу — остро, отрезвляюще. На секунду стало легче. Боль была простой, понятной, её можно было локализовать — вот здесь, в ладони. Не то что та, другая, которая разлилась по всей груди и не имела ни имени, ни границ. Он давил сильнее, пока не почувствовал, как проступает кровь. «Так лучше. Так хоть что-то чувствую».
Апрель гнал по ночному городу, и в голове у него была одна мысль:
Мысли Апреля: «Что за херня тут произошла? И главное — как из этого дерьма вылезать?»
---
Особняк Флоры Борисовны
Вера вошла в особняк Флоры Борисовны.
Флора Борисовна сидела в кресле, пила кофе.
— Ну? — спросила она.
— Всё рассказал, — Вера выложила на стол бумаги. — Точки, люди, поставки. Всё, что знал.
Мысли Веры: «Отрезала. Теперь пути назад нет. И не надо. Я сама выбрала эту дорогу.»
Флора Борисовна просмотрела бумаги. Усмехнулась.
— Умница, — сказала она. — Ты своё отработала.
— Что теперь?
— А теперь — живи, — Флора Борисовна встала. — Ты теперь моя.
Мысли Флоры Борисовны: «Такая, как она, дорогого стоит. Сломленная, но сильная. Буду беречь. Пока нужна.»
Вера кивнула. Вышла на крыльцо. Закурила.
Мысли Веры: «Я предала его. Того, кто убил меня. И теперь... теперь я одна. Но это лучше, чем быть с ним. Правда?»
Ответа не было. Только горький дым и звёзды.
Юра вышел, принёс ей чай. Молча поставил рядом, положил руку на плечо, протянул плед.
— Замёрзнешь, — тихо сказал он.
— Спасибо, — Вера взяла плед, укрыла плечи. — Ты как?
— Нормально. Рисую много. Отвлекаюсь.
— Это хорошо. Рисовать — это... это как дышать.
Юра улыбнулся. Посмотрел на неё.
— А ты как? С моим братом-то?
Вера усмехнулась. Горько.
— Выживаю. Но выбирать не приходится.
— Выбирать всегда приходится, — тихо сказал Юра. — Просто иногда выбор такой, что лучше бы его не было.
Он ненадолго ушёл и вернулся с рисунком. Портрет. Мужчина, женщина, двое детей. Семья.
— Кто это? — спросила Вера.
— Мы, — тихо ответил Юра. — Раньше. Когда ещё были семьёй.
— Он не всегда был таким, — сказал Юра. — Петя. Раньше... он был другим.
— Каким?
— Светлым, — усмехнулся Юра. — Смешным мальчишкой. Защищал меня в школе. Носил мои рисунки в портфеле, чтобы никто не помял. Говорил: «Юра, ты гений. Когда-нибудь твои картины будут в музеях». Дрался конечно, но кто не дерутся в школьном возрасте.
— А потом пришла тьма, — продолжил Юра. — Мать ушла. Отец запил. Петя стал... другим. Сначала просто злым. Потом — опасным. Я помню, как он впервые разбил табуретку об стену. Ему было четырнадцать. Отец снова напился и орал на мать, а Петя просто... взорвался. Схватил табуретку и швырнул в стену с такой силой, что она разлетелась в щепки. Потом стоял, тяжело дышал, смотрел на свои руки — и будто сам не понимал, что сделал. Я думал, это просто характер. Теперь знаю — это уже тогда начиналось. То, что потом сожрало его целиком. А потом он убил человека. В первый раз. Я не знаю, кого. Он никогда не рассказывал. Но после этого... он уже никогда не стал прежним.
— А ты? — спросила Вера. — Ты почему не стал таким?
Юра посмотрел на свои руки. На пальцы, испачканные краской.
— Я выбрал рисовать, — сказал он. — А он выбрал убивать. Наверное, это был наш единственный выбор. Каждый сделал свой.
— Ты не жалеешь?
— Нет. Я жалею, что не смог его спасти. Но идти за ним... это не мой путь.
Вера смотрела на него. На этого светлого, странного парня, который рисовал семью, которой больше нет.
— Ты сильный, Юра.
— Я просто другой, — усмехнулся он. — Как и ты.
Они замолчали. Юра забрал рисунок, кивнул на прощание и ушёл в свою комнату, оставив Веру наедине с чаем, звёздами и мыслями.
Вера осталась одна. Курила, задрав голову к тёмному небу.
Мысли Веры: «Новая жизнь. Без любви. Без боли. Только месть. Этого достаточно.»
Но внутри, где-то глубоко, всё ещё болело. Очень сильно. Она затянулась, выпустила дым в тёмное небо. Боль была странной — не острой, а тянущей, как старая рана, которая никогда не заживёт до конца. Она уже привыкла к ней. Почти сроднилась. И где-то глубоко, в том месте, куда она боялась заглядывать, понимала: если эта боль исчезнет — она потеряет что-то важное. Что-то, что связывало её с ним. С тем, кто убил её. И кого она...
Мысль оборвалась. Вера затушила сигарету и вошла в дом.
---
Продолжение следует...