Обычные? Ну да. Бандиты, убийцы, воры. Самые обычные."
Утро перед бурей
Привет, дорогой читатель🩵Ставь лайки, подписывайся, чтобы не пропустить выход глав, пиши комментарии, ставь звёздочки 🥰Это будет мотивировать писать больше глав :3
---
Солнце медленно ползло по тяжёлым шторам, пробиваясь в комнату тонкими лучами. Вера лежала на кровати, чувствуя спиной его дыхание. Пётр спал, уткнувшись лицом в подушку, рыжие вьющиеся локоны разметались, рука тяжело лежала на её талии — даже во сне собственнический жест.
Мысли Веры: «Странно... Не хочется бежать. Не хочется убивать. Что со мной?»
Она осторожно повернулась, чтобы видеть его лицо. Во сне он казался почти безобидным — без той злой гримасы, без вечной готовности к драке.
— Кто ты на самом деле, Карасёв? — прошептала она едва слышно.
Мысли Петра во сне: «Не уходи... Останься... Верунь...»
Он вздохнул, что-то пробормотал, прижал её крепче. Вера замерла, боясь пошевелиться.
Мысли Веры: «Ненавижу себя за то, что не хочу отсюда уходить.»
Она пролежала так ещё минут двадцать. А потом он открыл глаза.
— Ты чего не спишь? — хрипло спросил он.
— Уже выспалась.
Он усмехнулся, потянулся, сел на кровати. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Любуешься? — его голос — низкий, насмешливый. — Или прикидываешь, с какой стороны нож воткнуть?
— Если бы прикидывала, ты бы уже не проснулся, — спокойно ответила Вера.
Пётр замер на секунду. А потом его лицо исказилось в истеричном, почти безумном смехе. Он откинул голову, захохотал — громко, надрывно, так, что эхо разнеслось по комнате. Вера смотрела на него, не понимая, что происходит.
Смех оборвался так же резко, как и начался. Он наклонился к ней, потрепал по волосам — жест, который мог бы показаться нежным, если бы не его глаза. Бешеные, пустые, страшные.
— Веруня, — голос его стал тихим, почти ласковым, и от этой ласки мороз по коже. — У меня там внизу Апрель, братва. Если со мной случится что-то — тебя не просто порвут. Они тебя по кускам разбирать будут, сука.
Он улыбается своей длинной улыбкой — клыкастой, безумной, как у Чеширского кота. В глазах — один синий, другой болотно-зелёный — предвкушение. И угроза.
— Ты же понимаешь, Верунь, что может произойти, если ты сделаешь что-то со мной? — голос вкрадчивый, ехидный, пробирающий до костей.
Он прикуривает сигарету, затягивается, и медленно, с наслаждением выпускает дым ей прямо в лицо.
Мысли Веры: «Блять... этот его вид, прищуренные разноцветные глазёнки, то, как он рывком подался ко мне, то, как выпустил дым в лицо... Всё сводило меня с ума здесь и сейчас. Как же он курит... Не облизывайся, Вера. Не показывай то, что чувствуешь.»
Она смотрит на его руки, на то, как он держит сигарету, как выпускает дым медленно, с наслаждением. Внутри всё переворачивается, но она держит лицо.
— Поняла, мокрушница? — шепчет он, наклоняясь к её лицу. — Ты теперь привязана ко мне. Как собачка на поводке. Если я падаю — ты летишь со мной.
Вера смотрит в ответ. Внутри всё кипит, но она держит лицо.
— Ты думаешь, это меня остановит? — тихо спрашивает она.
— Я думаю, — он тушит сигарету о пепельницу, — что ты не дура. И просчитываешь варианты. А вариантов, где ты выходишь сухой из воды — нет. Вообще.
Он отстраняется, встаёт с кровати, накидывает плащ.
— Одевайся, — бросает он, не оборачиваясь. — Флора звала.
— Помню, — кивает Вера.
— Вот и отлично. Посмотрим, что мамаша задумала.
Он вышел, не оглядываясь. Вера смотрела ему вслед, и в её глазах горела ненависть — чистая, настоящая, которая только что смешалась с чем-то, чего она сама боялась.
Мысли Веры: «Ушёл. Сволочь. Привязал меня к себе... И ведь правда — если с ним что-то случится, меня порвут. И он это знает. И я это знаю. И теперь... теперь я вынуждена его защищать. Чтобы выжить самой. Ненавижу. Ненавижу за это.»
---
Она оделась быстро — чёрные джинсы, водолазка, сверху кожанка. Пшеничные волосы чуть ниже плеч собрала в хвост, подвела глаза. На всякий случай.
Спустилась вниз. На кухне уже вовсю кипела жизнь. Апрель орудовал у плиты, Пётр пил кофе, листая какие-то бумаги. Увидев Веру, он даже не поднял головы.
— О, Верунь! — Апрель обернулся, размахивая лопаткой. — Садись жрать! Я тут яичницу замутил!
— Не обляпайся, — буркнул Пётр, не поднимая головы.
Вера села за стол, взяла тарелку. Пётр всё ещё не смотрел на неё. Игнорировал. Демонстративно.
— К Флоре во сколько? — спросила Вера.
— В час, — холодно ответил Пётр, откладывая бумаги. — Успеем.
Он наконец поднял глаза. Взгляд — тяжёлый, враждебный. Вера ответила тем же. Между ними повисла тишина — не спокойная, как утром, а звенящая, как струна, которая вот-вот лопнет.
Апрель переводил взгляд с одного на другого, чувствуя напряжение.
Мысли Апреля: «Ни хрена себе... Ещё вчера вместе спали, а сегодня — как враги. Нервные оба. Что у них там случилось?»
— Чего лыбишься? — спросил Пётр, глядя на Веру.
— Интересно, сколько ещё протяну.
— Меньше, чем думаешь, если не заткнёшься, — отрезал он.
— Попробуй, — парировала она, не опуская глаз.
Апрель кашлянул в кулак, пытаясь разрядить обстановку.
— Так, мужики... то есть, народ... яичница стынет. Давайте жрать, а потом разбирайтесь.
Пётр отодвинул тарелку, встал.
— Я на улице. Жду в машине.
Он вышел, хлопнув дверью. Апрель проводил его взглядом, потом посмотрел на Веру.
— Верунь, ты чего? Он же бешеный...
— А я, по-твоему, какая? — усмехнулась Вера. — Ему лишь бы власть показать. А я не буду под него прогибаться.
— Он же тебя...
— Убьёт? — она доела яичницу, вытерла рот. — Не убьёт. Ему это невыгодно. Я ему нужна. Пока.
Мысли Апреля: «Ненормальные. Оба. Но... смотреть интересно. Как на замедленной съёмке — кто первый сорвётся.»
Вера встала, накинула кожанку.
— Поехали. Нечего его ждать.
---
Машина неслась по городу. Апрель за рулём, Петя рядом, Вера сзади. В салоне — тишина, тяжёлая, как свинец.
Пётр не оборачивался. Сидел, смотрел в окно, игнорируя её присутствие. Вера смотрела на его затылок и чувствовала, как в груди нарастает ярость.
Из динамиков играло радио — «Любэ» сменялся «Комбинацией», Апрель подпевал, пытаясь разрядить обстановку.
Петя вдруг, медленно, словно нехотя, повернул голову назад. В полумраке салона его глаза блеснули — тяжёлый, вязкий взгляд упёрся в Веру. Не раздевая — уничтожая. Она почувствовала, как по коже пробежали мурашки, но взгляд не отвела.
— Что, Вера? — его голос тихий, почти ласковый, но в этой ласке — угроза. — Думаешь, если в моей постели ночь провела — что-то изменилось?
— Не думаю, — ответила она ровно. — Ты не меняешься.
— Умная, — усмехнулся он. — А то я смотрю, ты уже расслабилась. Завтракаешь, лыбишься... Забыла, кто ты?
— Не забыла, — она подалась вперёд, сокращая расстояние. — Это ты, Карасёв, забываешь, кто перед тобой. Я не из тех, кого можно сломать. Ты уже пробовал.
В салоне повисла тишина. Апрель перестал подпевать, вцепился в руль. Пётр смотрел на Веру, и в его глазах чернота смешивалась с чем-то ещё.
— Карась, — осторожно вклинился Апрель, — может, радио включим?
— Включи, — бросил Петя, отворачиваясь.
Апрель выудил из бардачка затертую кассету, вставил в магнитолу. Из динамиков полилось мягкое вступление — синтезаторы, ритм, и голос, который знала вся страна:
— Не бойся, не бойся, не бойся, ведь я не отдам тебя никому...
В салоне повисла тишина. Даже Пётр замер, приподняв бровь.
— И пусть не надеется осень, в холодную ночь мне не быть одному...
Апрель довольно хмыкнул, покосился на Веру в зеркало и подмигнул:
— Вот, Верунь, специально для тебя! Чтоб не боялась!
Он заржал, довольный своей шуткой, и начал подпевать, фальшивя на каждом втором слове.
— А-а-а, осень, осень...
— Заткнись, — бросил Пётр.
— Не, ну а чё? — не унимался Апрель. — Правда ведь хорошая песня! Душевная! «Не отдам тебя никому». Карась, слышишь? Бери пример!
Вера не выдержала — фыркнула и отвернулась к окну.
— Апрель, ты клоун, — покачала она головой.
— Зато весёлый! — парировал он. — А вы оба сидите как на заседании. Флора там, Джин сям... Да разберёмся! Главное, чтоб музыка играла и яйца не чесались.
Он прибавил громкость, и салон заполнил голос Шатунова.
Мысли Петра: «Сзади сидит. Смеётся. С Апрелем нормально общается — а на меня как на врага смотрит. Сука. И почему... почему меня это бесит так, что руки трясутся?»
Он резко повернулся к Вере, схватил её за подбородок, сжал пальцы.
— Ты чего ржёшь, мокрушница? Думаешь, всё так просто?
— Руки убрал, — голос Веры спокойный, но в глазах — огонь. — А то пальцы отрежу.
— Попробуй, — усмехнулся он, сжимая сильнее. — Сейчас пересяду, Вер, и будешь считать, как в подвале.
Я отвесила ему звонкую пощёчину.
Он ударил меня в ответ. В моих глазах проскочила боль. Я отвернулась к окну.
— Карась! — Апрель дёрнул руль, сворачивая на обочину. — Вы там совсем охренели? В машине! Я за рулём!
Пётр отпустил подбородок, откинулся на сиденье.
— Идиот, — бросила она.
— Мокрушница, — парировал он.
Апрель выдохнул, тронулся с места.
Мысли Апреля: «Ну точно ненормальные. В машине драться — это надо уметь. И ведь оба получают от этого удовольствие. И не оторваться.»
Машина свернула к особняку Флоры. Впереди были тяжёлые ворота, охрана и неизвестность.
Пётр посмотрел на Веру. Взгляд — всё такой же тяжёлый, враждебный. Но на секунду в черноте мелькнуло что-то другое. То, чего он сам не понимал и не принимал.
— Готовы? — спросил он.
Вера промолчала.
Апрель только кивнул, сжимая руль.
Ворота открылись. Они въехали.
Мысли Веры: «Что нас ждёт там? И что мы вынесем оттуда — ненависть или... не знаю. Боюсь даже думать об этом.»
Мысли Петра: «Мать... Что ты задумала? И зачем тебе Вера? Хотя... может, она и есть тот самый ключ. Или та самая бомба.»
---
Продолжение следует...