Визит к Флоре.
Привет, дорогой читатель🩵
Ставь лайки, подписывайся, чтобы не пропустить выход глав, пиши комментарии, ставь звёздочки 🥰
Это будет мотивировать писать больше глав :3
Встреча с Флорой Борисовной
Ворота особняка Флоры Борисовны медленно распахнулись, пропуская чёрную бэху внутрь. Апрель вёл вишню аккуратно — здесь, на территории Флоры, лучше не рыпаться. Охрана провожала их взглядами, руки на автоматах, лица каменные.
Пётр сидел в своей бэхе, смотрел прямо перед собой. В глазах — ни страха, ни волнения. Только та самая чернота, от которой у нормальных людей поджилки трясутся. Рядом с ним, на заднем сиденье, Вера чувствовала эту черноту кожей. Но не боялась. Уже нет. И это бесило его больше всего.
Мысли Веры: «Интересно, что она скажет? Мать, которая сына посадила. Которая теперь хочет... чего? Мира? Войны? Или чего-то ещё?»
Сириус остановился у крыльца. Апрель в своей вишне припарковался следом, заглушил мотор, повернулся к Петру.
— Ну чё, Карась, с богом?
— С богом, — бросил Петя, открывая дверь.
Он вышел первым. Вера следом. Апрель остался в вишне — на стреме.
На крыльце их уже ждали. Не Флора — охрана. Двое здоровых лбов с автоматами перегородили вход.
— Стоять, — рявкнул один. — Оружие сдайте.
Пётр усмехнулся, медленно достал из-за пояса Стечкин, протянул. Вера повторила. Охранник забрал, кивнул напарнику. Тот открыл дверь.
— Проходите. Флора Борисовна ждёт.
---
Внутри особняка пахло дорогим табаком и чем-то сладким — духами, пыльцой цветов из оранжереи. Пол — чёрный мрамор с белыми прожилками, отполированный до зеркального блеска. Стены затянуты бордовым шёлком. Под высоким потолком — хрустальная люстра, но горела она вполсилы, погружая холл в густой полумрак.
Гостиная была обставлена с тяжёлой, хищной роскошью. Тёмно-бордовые диваны, чёрные кожаные кресла. На полу — шкура зебры. Камин из чёрного мрамора, на полке — целая коллекция фарфоровых пантер: от крошечной, с мизинец, до огромной, с локоть. Стеклянные зелёные глаза смотрели на вошедших с тем же ленивым интересом, что и хозяйка.
Шторы — тяжёлый золотой атлас, наглухо задёрнуты. Флора не любила дневной свет.
В центре, в кожаном кресле, развалившись как королева на троне, сидела она сама.
Рыжие волосы стянуты в тугой пучок на затылке, чёрная подводка, чёрная помада на губах, взгляд с прищуром. Одета во всё чёрное — строгий брючный костюм, никаких украшений, кроме тонкой серебряной цепочки. Серые глаза смотрели на вошедших с ленивым, оценивающим интересом.
Рядом с ней, у стены, стоял Джин. Огромный, патлатый, со шрамом через скулу. Руки скрещены на груди, взгляд тяжёлый.
— Явились, — протянула Флора, растягивая слова. — Садитесь.
Пётр сел в кресло напротив. Вера села рядом — не как пленница, а как равная. Джин скользнул по ней взглядом — раздевающим, собственническим. Петя это заметил. Его челюсть сжалась, но он промолчал. Пока.
— Чего хотела, мать? — спросил Петя, глядя на неё в упор.
Флора усмехнулась, отпила вино.
— А по делу, значит, сразу? Без здрасьте?
— Мы не здоровались лет пять, — холодно ответил Пётр. — С тех пор как ты половину моего бизнеса отжала.
В воздухе повисло напряжение. Джин напрягся. Но Флора только рассмеялась — каркающе, страшно.
— Обидчивый ты, сынок, — протянула она, прочистив горло, с насмешкой. — Ладно, к делу. Слышала, у тебя новая игрушка появилась.
Она перевела взгляд на Веру.
— Эта, что ли?
— Она не игрушка, — спокойно ответил Пётр. — Она моя.
Флора подняла бровь, усмехнулась.
— Твоя, значит. А чего ж ты её в подвале держал? Я слышала, ломал долго.
— Твои люди много слушают, — огрызнулся Пётр.
Мысли Петра: «У меня крыса завелась, значит. Найду — язык вырву.»
— Мои люди слушают то, что я им велю, — отрезала Флора. — Ладно, не о том речь. Махно где?
— Не знаю.
— Врёшь.
— Не вру, — спокойно ответил Пётр. — Не знаю. И знать не хочу.
Флора прищурилась, посмотрела на Веру.
— А ты что молчишь? Тоже ничего не знаешь?
Вера встретила её взгляд спокойно.
— Знаю только то, что он жив и ищет меня. Это всё.
— Ищет он тебя, значит, — Флора задумчиво покрутила бокал. — А зачем?
— А вы у него спросите, — усмехнулась Вера. — Если найдёте.
Джин хмыкнул, но быстро спрятал усмешку под тяжёлым взглядом Флоры. Пётр перевёл взгляд на Джина — холодный, предупреждающий. Тот опустил глаза.
Флора сделала паузу. Слишком долгую. Слишком тяжёлую. Потом перевела взгляд на Петра, потом снова на Веру. В её глазах мелькнуло что-то опасное. Она что-то знает.
— Ладно, — вдруг сказала она. — Пусть Апрель с Верой пока выйдут. Погуляют по саду, воздухом подышат. А мы с тобой, сынок, поговорим. По-родственному.
Петя напрягся.
— Никуда она не пойдёт.
— Петь, — Флора усмехнулась, назвав его, как раньше в детстве. — Я в своём доме. Если бы хотела ей навредить — уже бы сделала. Не будь параноиком. Иди, Вера, подыши. Апрель, присмотри.
— Не смей меня так называть! — прорычал Пётр. — Я для тебя Пётр Иванович.
Зрачки у Флоры расширились знатно, но виду она не подала.
Апрель вопросительно посмотрел на Петра. Тот молчал, желваки ходили. Потом коротко кивнул.
Мысли Петра: «Зачем она Веру отсылает? Что-то знает? Или просто хочет остаться наедине, чтобы ударить побольнее?»
Вера встала. На пороге обернулась. Их взгляды встретились — в её глазах был вызов, в его — предупреждение. И ненависть. Та самая, что всегда была между ними.
— Не задерживайся, Карасёв, — бросила Вера. — А то я тут без тебя всё разнесу. — Она посмотрела на Флору взглядом, полным ненависти, как будто боялась, что та заберёт то, что уже принадлежит ей. Она даже не поняла, почему это выпалила.
Он усмехнулся.
— Попробуй только. Я тебя потом сам разнесу. — Улыбка Чешира. Блять, как же она тонет в ней...
Дверь закрылась.
Вера вышла на крыльцо, закурила. Апрель стоял рядом, привалившись к своей вишне, тоже дымил.
— Ну чё там? — спросил он.
— Базарят, — коротко ответила Вера.
Апрель хмыкнул, затянулся.
— Ну-ну. Флора — баба хитрая. Смотри, Вер, не попадись.
— Я уже попалась, — усмехнулась она. — Вопрос только — кому.
Она смотрела на особняк через запотевшее стекло веранды. Чёрный мрамор цоколя, бордовые шторы в окнах, фонтан с русалкой у крыльца. Вода стекала по бронзовым волосам, по длинному хвосту, и в темноте казалось, что русалка плачет. «Пиздец царица, — подумала Вера. — Построила себе дворец и правит из него. Только вот сына потеряла».
— Курить хочу, — сказала она, глядя на Апреля. Тот молча выбил из пачки сигарету и протянул ей.
— Апрель, слушай. Отпусти меня.
Он обернулся с выражением полного ахуя.
— Апрель, у меня связи, я тебе много всего могу дать. Не будешь шестёркой. — Она смотрела, сведя бровки домиком. Театр, блять.
Он вынул сигарету изо рта.
— Слушай, мокрушница, Карась меня из грязи достал, а ты хочешь, чтобы я его подставил? — Он усмехнулся, а потом рассмеялся. Крутя сигарету и сверкая серебряным крупным браслетом-цепочкой.
— Ты ебнутая, Вера, мне такое предлагать?
— Слышь, Верунь. — Апрель затянулся, выпустил дым в потолок веранды. — Ты, конечно, девка боевая, огонь. Но не лезь ты к нему в душу. Там такая тьма, что сам чёрт ногу сломит. Он тебя сожрёт — и не поперхнётся.
— А ты, значит, не сожрёшь? — усмехнулась Вера.
— Я? — Апрель округлил глаза, изобразил святую невинность. — Я вообще травоядный. Курящий, матерящийся, но травоядный. Меня бояться не надо… а может, и надо. — Он щёлкнул зажигалкой, глядя на неё с ленивой усмешкой. — Ножом, Вер, хорошо владею.
Вера нервно сглотнула. Апрель это заметил, ухмыльнулся, но виду не подал.
— Меня надо любить и кормить, — продолжил он, скручивая новый косяк. — А Карася… Карася любить нельзя. Можно только ненавидеть. Ты зря это в своих шестерёнках затеяла. Я ж по лицу вижу, Вер.
— Чего ты там надумала? — Он прищурился, выпуская дым ей в лицо. — Карася подставить? Или сама решила, что пора валить в закат, пока цела?
Он не злился. Ему было… смешно? Или всё равно. Скорее, он проверял. Смотрел на её реакцию: испуг, вызов, что там ещё? Нравилось ему, когда девочки бурно реагируют.
— Верунь, ты ебанутая, — спокойно сказал он, стряхивая пепел. — Совсем наглухо, что ли? Карасёв тебя убьёт. Не сразу. Сначала поиграется. Потом убьёт. А я даже мешать не буду — только лопату принесу. По старой дружбе.
Он усмехнулся, но в глазах — холод. Совсем не тот Апрель, который шутит про борщ.
— Так что, мокрушница, давай без глупостей. А то мне потом твои синие глазенки будут в кошмарах сниться. И не говори, что не предупреждал.
Затянулся, выпустил дым в форточку. Посмотрел на неё с улыбкой психопата, достал наручники.
— Пристегнуть тебя, может, чтоб не рыпалась?
Она отвернулась к окну. Он убрал наручники. Не знал, как Карась отреагирует, да и рисковать не стал.
— А за идею, Вер, спасибо. Очень смешно. Почти как в цирке.
---
Тем временем в особняке:
Тишина. Тяжёлая, густая, как патока. Флора допила вино, поставила бокал на стол. Закурила. Смотрела на Петра долгим, изучающим взглядом.
— Ну? — не выдержал Пётр. — Говори, раз позвала.
Флора выпустила дым, щурясь.
— Информация у меня есть на Верку твою, — сказала она спокойно, будто о погоде говорила. — Интересная информация. Поможешь мне с Махно — расскажу.
Пётр замер. Внутри всё похолодело.
— Что за информация?
— А вот так сразу и скажи, — усмехнулась Флора. — Нет, Петь. Сначала дело. Потом — правда. Материнская цена.
— Ты мне не мать, — процедил Пётр сквозь зубы. — Ты та, кто пять лет гноил меня в тюрьме. Ты ко мне ни разу не пришла!!! — сорвался Карась на крик. — И теперь ты смеешь называть себя матерью?
Он вскочил с кресла. Джин сделал шаг вперёд, но Флора подняла руку — остановила.
— Я тебя предупреждала, — угрожающе протянула она. — Ты сам выбрал эту дорогу.
— Получил, — эхом отозвался Пётр. — Пять лет. В месте, где пацаны друг друга за кусок хлеба режут. Где воспитатели — бывшие зэки. Где я научился убивать, чтобы выжить. И всё — спасибо мамочке родной.
Он стоял над ней, сжимая кулаки. В его глазах — ненависть. Чистая, концентрированная, готовая выплеснуться.
Флора усмехнулась. Без злости, без боли — с холодным расчётом.
— Сядь, Петь. Не позорься.
Пётр стоял. Дышал тяжело, рвано. Смотрел на неё сверху вниз — и в этом взгляде было всё: боль, ярость, желание уничтожить. Но он сел. Потому что ему нужна была правда о Вере.
— Ладно, — отрезал он. — Я помогу с Махно. Но не ради тебя. Ради неё. Если узнаю, что ты врёшь или подставила её — я тебя лично пристрелю мать.
Флора затянулась, выпустила дым в потолок.
— Договорились, — кивнула она, игнорируя его последнюю фразу. — Как Махно будет не проблемой — приходи. Расскажу всё про твою Верочку. Очень познавательная история. Про заказы, на кого работала.
Пётр сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Внутри всё кипело. Он ненавидел эту женщину. Ненавидел себя за то, что вынужден с ней договариваться. Ненавидел Веру за то, что она заставила его это сделать. Но больше всего — ненавидел себя за то, что не может её пустить врасход.
---
Апрель ждал их у вишни, нервно крутил зажигалку. Вера сидела на капоте бэхи, молчала.
— Дура ты ёбнутая, Вера. С ним драться пытаешься, кусаться. Бесполезно это. Смирись уже со своим положением.
Она промолчала, посмотрев на кудрявого с отвращением.
Петя вышел через минуту — бледный, злой, с бешеными глазами. Сел в сириус, хлопнул дверью.
— Поехали, — бросил он.
Апрель прыгнул в вишню, тронулся с места. Сириус Петра рванула следом.
Вера смотрела на Петю. Он сжимал руль от злости. Молчал. Только желваки ходили.
Мысли Петра: «Флора знает что-то про Веру. Что-то, что может всё разрушить. Если это правда... Если она действительно... Нет, не думать. Потом. Сначала Махно. Потом — правда. А потом... потом она ответит за всё.»
Вера смотрела на его профиль. На сжатые челюсти, на побелевшие пальцы. И внутри неё росло что-то тёмное. Она знала, что Флора может рассказать. И знала, что Пётр не простит. Но вместо страха — в ней поднималась злость. На него. На себя. На то, что они оба в этой ловушке.
Мысли Веры: «Флора... Она что-то знает. Что-то, о чём молчит. И Джин этот... Смотрит на меня так, будто раздевает. Надо быть осторожнее. Но главное — он. Если узнает... Боже, если узнает — он убьёт меня. Или себя. Или нас обоих. И плевать. Пусть только попробует.»
— Верунь, — окликнул её Апрель из вишни по рации. — Ты чего молчишь?
— Думаю, — коротко ответила она.
— О чём?
— О том, что нас ждёт.
— А что нас ждёт? — усмехнулся Апрель. — Война, как всегда.
— Война, — эхом отозвалась Вера.
Пётр слушал их разговор и молчал. В его голове было слишком много мыслей, чтобы участвовать в пустой болтовне. Он думал о Вере. О том, что Флора сказала. О том, что сделает, если правда окажется слишком страшной. И где-то глубоко внутри — о том, что уже не сможет её убить. Эта мысль бесила его больше всего.
---
Апрель припарковал вишню у особняка, заглушил мотор. Петя остановил бэху рядом.
— Ну, вы идёте?
Вера ухмыльнулась и махнула рукой — мол, иди уже, не мешай.
Апрель закатил глаза, но спорить не стал. Вышел из вишни, хлопнул дверью.
— Кролики ебучие, — бросил он и, закуривая сигарету, направился к крыльцу.
Они остались вдвоём. В бэхе. В темноте. Между ними снова повисла та самая тишина — звенящая, опасная, готовая взорваться в любой момент.
Ночь укрывала салон плотной темнотой, только редкие фонари бросали блики на запотевшие стёкла.
Пётр потянулся к дверной ручке, собираясь выйти. Но пальцы Веры перехватили край его рубашки. Резко. С вызовом. Он замер, не оборачиваясь.
— Не смей меня останавливать, — голос низкий, хриплый. — Не сейчас.
— А я и не останавливаю, — ответила она. — Я просто хочу кое-что понять.
Тишина. Только дыхание и стук сердец. Пётр медленно повернулся. Их взгляды встретились — в её глазах вызов и ненависть, в его — чернота и голод.
— Что ты хочешь понять, Вера? — спросил он. — Что я тебя ненавижу? Что хочу уничтожить? Что ты для меня — никто?
— А я для тебя — никто? — она подалась вперёд. — Тогда почему ты до сих пор не убил меня?
Он замер. Смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Внутри всё кипело. Она была права. Он мог убить её сто раз. Но не убил. И это бесило его больше, чем её наглость.
— Потому что ты мне нужна, — процедил он сквозь зубы. — Пока.
— Нужна, — усмехнулась она. — Как вещь. Как игрушка. Как сучка, которую можно трахать, когда захочется.
— Захочу — трахаю. Захочу — пристрелю, — он схватил её за подбородок, сжал пальцы. — Не путай, мокрушница. Ты здесь не для того, чтобы ставить условия.
Вера смотрела в его глаза. В них — ненависть. Чистая, концентрированная. И что-то ещё. Что-то, чего он сам боялся.
— Ты не пристрелишь, — прошептала она. — Ты не сможешь. Как и я не смогла с тем осколком.
Он отпустил её. Резко. Словно обжёгся. Откинулся на сиденье, тяжело дыша. Вера смотрела на него, и в её глазах горело торжество.
— Сука, — выдохнул он.
— Псих, — ответила она.
Вера перебралась через сиденье. Забралась на Петра сверху, прижалась всем телом. Он не сопротивлялся. Она чувствовала, как бьётся его сердце — часто, зло. Её губы нашли его шею — жадно, страстно, собственнически. Это была не ласка. Это была война. Другая её форма.
— Вера... — выдохнул он, запрокидывая голову, открывая доступ.
— Молчи, — прошептала она между поцелуями. — Просто чувствуй.
Она кусала его шею — нежно, но оставляя следы. Он стонал, сжимая её бёдра. В этом не было любви. Была только власть. Только ненависть, которая превращалась в страсть. Только борьба, у которой не было конца.
— Прямо здесь? — хрипел он.
— Прямо здесь. Прямо сейчас.
Она расстегнула его рубашку. Губы спустились ниже — на грудь, на живот. Она кусала, оставляя следы, и он вздрагивал. Не от нежности — от ярости, которая пульсировала в крови.
— С ума меня сводишь, — хрипел он, сжимая её ягодицы.
— Терпи.
Она поднялась к его губам. Целовала глубоко, требовательно, забирая дыхание. Его руки под её футболкой, на голой коже, сжимали талию, грудь, бёдра. Он был нетерпелив, но она не давала торопиться. Она была главной. Сейчас — да.
Сама стянула с него джинсы. Медленно, дразняще. Он помогал, приподнимаясь, и вскоре его бёдра были обнажены, напряжены, готовы. Но она не спешила.
— Садись, — приказал он, но она покачала головой.
— Не так.
Она сползла ниже. Губы нашли его член — сначала нежно, едва касаясь. Потом смелее, обводя языком головку, втягивая в рот. Она слышала его стоны, чувствовала, как он сжимает сиденье, как теряет контроль. И наслаждалась этим.
— Блядь... — простонал он, впиваясь пальцами в сиденье.
Она ускорилась. Глубоко, ритмично, смакуя каждый его стон. Руками сжимала его бёдра, не давая двигаться. Только она. Только её рот. Только её власть.
— Хватит, — наконец зарычал он, хватая её за волосы и поднимая к себе. — Хватит, садись.
Она подчинилась. Но не сдалась. Медленно насаживалась на него, чувствуя, как он заполняет её целиком. Замерла на секунду, глядя в глаза. В её взгляде — вызов. В его — обещание.
— Двигайся, — прошептал он.
Она двигалась. Медленно, плавно, чувствуя каждое его движение внутри. Он сжимал её бёдра, направляя, задавая ритм. Но она не давала ему полной власти. Она брала своё.
— Быстрее, — приказал он.
Она ускорилась. Бэха покачивалась, стёкла запотевали. Она уже не контролировала стоны — они вырывались сами, смешиваясь с его рычанием.
— Моя сучка, — рычал он, перехватывая инициативу. Он начал двигаться снизу — резко, глубоко, сильно. Она только держалась за его плечи, впиваясь ногтями в кожу.
— Да... — стонала она. — Да, Петь...
— Кончи для меня, — приказал он, ускоряясь.
И она кончила. Ярко, сильно, с криком, который, казалось, слышно на весь особняк. Тело выгнулось, внутри всё сжалось и взорвалось.
Он кончил следом — с рыком, с последним глубоким толчком, сжимая её в объятиях так, что дышать было трудно.
Они замерли. Тяжело дышали. Он уткнулся лицом в её волосы, целовал в висок — собственнически, требовательно.
Мысли Веры: «Он не знает. Не знает, что я сделала. Не знает, что Флора может рассказать. Если узнает... Боже, если узнает — он убьёт меня. Или себя. Или нас обоих. И плевать. Пусть только попробует.»
— Сука, сука, какая же ты сучка — шептал он зарываясь носом в её волосы.
— Псих.
Они сидят в бэхе, переплетясь телами. Ночь укрывает их своей тишиной. Апрель давно уже дрых в особняке, и только редкие огни фонарей освещают запотевшие стёкла.
В отражении зеркала заднего вида мелькнул чёрный силуэт. На секунду показалось, что в салоне стало холоднее. Пиковая дама смотрит на них, и в её улыбке читается что-то древнее, как сама тьма. Когда события сгущаются, она всегда рядом.
---
Продолжение следует...