Не люблю когда трогают мои вещи.
Привет, дорогой читатель 🤍
Ставь звёздочки, оставляй комментарии — это будет мотивировать меня выпускать больше глав!
Ночной разговор
Ночью Карасёв уезжал по делам. Пришёл под утро.
Пётр вошёл без стука — конечно, он мог входить в свою комнату без спроса и без стука. Злой, взвинченный, с бешеным огнём в глазах.
— Чего уставилась? — бросил он, даже не взглянув на неё.
— Ничего, — коротко ответила Вера, не оборачиваясь.
Он подошёл ближе. Остановился за спиной. Слишком близко. Она чувствовала его дыхание, его злость, его напряжение. Но не боялась. Ненавидела. За то, что он может входить вот так — без спроса, без стука. За то, что она ждала. За то, что не могла уснуть без него.
— Флора Борисовна достала, — процедил он сквозь зубы. — Эта сука...
— Что она сказала?
— Ничего нового. Всё крутит, всё мутит. Джин этот... Смотрит на тебя, как на кусок мяса.
Вера усмехнулась.
— Ревнуешь?
Он резко развернул её к себе. Схватил за подбородок, заставил смотреть в глаза. В них была та самая чернота, но Вера уже привыкла. В ответ в её глазах горело то же самое — ненависть, перемешанная с чем-то, чего она сама боялась.
— Ты моя, — жёстко сказал он. — И если он хоть пальцем тебя тронет — я его закопаю. Лично.
— Я знаю.
Он отпустил. Но не отошёл. Стоял, смотрел на неё сверху вниз. Дышал тяжело, сбито. Между ними повисло напряжение — не сексуальное даже. Враждебное. Два зверя в одной клетке, которые не могут друг без друга и ненавидят себя за это.
— Хочу тебя, — вдруг сказал он. Не приказ — почти признание.
— Так возьми, — с огнём в глазах ответила Вера. В её голосе не было покорности. Был вызов. И ненависть. И что-то ещё, что делало этот вызов смертельным для них обоих.
---
Он рванул её на себя. Впился в губы поцелуем — злым, жадным, голодным. Это была не ласка. Это была борьба. Она ответила — кусая, царапая, не уступая. И в этой борьбе, в этой боли, в этом подчинении чужой воле — она наслаждалась. Наслаждалась тем, как его пальцы сжимали её тело, как его дыхание сбивалось, как он терял контроль. Но это наслаждение было на грани ненависти — острой, как лезвие, опасной, как шаг в пропасть.
Он рванул на ней футболку — ткань затрещала, обнажая грудь. Она помогла, стаскивая с него рубашку, царапая спину, кусая губы.
— Петь... — выдохнула она между поцелуями.
— Молчи.
Он повалил её на кровать. Навис сверху, раздвинул ей ноги. Не спрашивая. Не нежно. Она смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде было не желание — ярость. Она ненавидела его за то, что хотела. Он ненавидел её за то, что она заставляла его хотеть. Но когда его руки скользнули по её телу — грубо, собственнически, жадно — по коже побежали мурашки, и ненависть на секунду отступила, уступая место чему-то тёмному, запретному, от чего сводило мышцы и перехватывало дыхание.
— Я хочу, чтобы тебе было больно, сука, — прошептал он, и глаза его потемнели.
Вошёл резко, глубоко. Она закричала — от боли, от унижения, от того, что тело предательски откликалось на эту боль. И в этом крике было всё: ненависть к нему, ненависть к себе и наслаждение — такое же острое, как боль.
— Кричи, — рыкнул он, двигаясь. — Я люблю, когда мои сучки кричат.
— Сука, — ревностно выдохнула я.
Она кричала. Не только от боли — от ярости, от бессилия, от того, что каждое его движение отзывалось в ней вспышкой удовольствия, которое она ненавидела. Она ненавидела, что её тело отвечало ему. Ненавидела, что он это чувствовал. Ненавидела, что не могла остановиться. Но наслаждалась — каждой секундой, каждым толчком, каждой секундой потери контроля. Он зажимал ей рот ладонью, но она кусала его до крови, царапала простыни, выгибалась навстречу.
— Ты моя, — хрипел он, вбиваясь в неё. — Моя сука. Запомни это.
— Твоя, Карасёв, — стонала она в ответ. В этом «твоя» была не любовь. Была ненависть. И принятие поражения, которое она никогда ему не покажет. И наслаждение — такое же дикое, как боль, которую он ей причинял.
Он двигался жёстко, быстро, ритмично. Она чувствовала, как внутри всё сжимается, пульсирует, и ненавидела себя за каждую вспышку удовольствия. Но при этом ловила каждое его движение, каждый толчок, каждое прикосновение — жадное, собственническое, грубое. Но её пальцы впивались в его спину, ногти оставляли красные полосы, губы ловили его губы — жадно, исступлённо.
Он перевернул её, закинул её ноги себе на плечи. Вошёл снова — глубже, жёстче. Она смотрела в его глаза, тонула в этой черноте, и в её груди кипела ненависть — к нему, к себе, к тому, что они делали друг с другом.
— Петь... — стонала она. — Петь, ещё...
— Что — ещё? — рыкнул он, замедляясь. — Скажи, чего ты хочешь, сучка. Скажи, что ты моя. Что будешь делать, что скажу.
— Твоя, — выдохнула она. — Только твоя.
Он усмехнулся — той самой кривой, злой усмешкой. И ускорился.
Он перевернул её на живот, вошёл сзади. Одной рукой сжимал её бедро, второй — грубо сминал грудь, навалившись на неё всем весом своего тела. Она уткнулась лицом в подушку, но он перевернул её голову, заставил смотреть на себя через плечо.
— Смотри на меня! — рычал он. — Смотри, когда я тебя имею! Я хочу видеть твои глаза. Хочу видеть, как ты ненавидишь меня за то, что не можешь остановиться. Хочу видеть твой страх, Вера.
Она смотрела. Видела его бешеные глаза, искажённое страстью и ненавистью лицо, пот на лбу. И чувствовала каждое движение внутри. И ненавидела. И наслаждалась — каждой секундой этой ненависти, каждой секундой его власти, каждой секундой собственного бессилия. Страха не было.
— Кончай, сучка, — приказал он, дёрнув её за волосы.
И она кончила. С криком, с дрожью, с этим диким ощущением, что они оба сошли с ума. Тело выгнулось, пальцы впились в простыни. Внутри всё сжалось и взорвалось на миллион комет — вместе с ненавистью, которая уже не отделялась от страсти.
Он кончил следом, впиваясь зубами в её плечо, оставляя метку на тонкой шее. Тёплая струя залила её спину. Он провёл пальцами и засунул ей в рот.
— Глотай, — приказал он властно.
Она проглотила. Глядя ему в глаза. Не отступая. Не сдаваясь. И в этом взгляде было всё: ненависть, вызов, поражение — всё сразу.
Он упал рядом, тяжело дыша. Вера прижалась к нему, чувствуя, как колотится его сердце.
— Ненавижу тебя, дрянь, — выдохнул он и притянул её к себе.
Она усмехнулась в темноту. В этой усмешке была горечь. И ненависть. И что-то, что она отказывалась называть.
— Ты же говорил, что я вещь.
— Вещь, — согласился он. — Но моя. Самая дорогая. — Он уткнулся мне в плечо, вдыхая аромат сирени.
Я не ответила. Просто лежала, чувствуя его тепло, и ненавидела себя за то, что не может оттолкнуть.
---
Облака висели высоко, рассвет был фиолетовый, как аметист, когда Вера открыла глаза. Она лежала на кровати, укрытая одеялом, и не помнила, как уснула. Рядом никого не было.
Вера села, огляделась. В комнате было пусто. Только на стуле висела её куртка, а на тумбочке стояла чашка с остывшим кофе.
Мысли Веры: «Где он? Ушёл? Или... И плевать. Не буду думать о нём. Не буду.»
Она ненавидела себя за то, что первым делом подумала о нём. За то, что искала его взглядом. За то, что не могла остановиться.
Она встала, накинула куртку, спустилась вниз. На кухне было шумно — Апрель что-то готовил, матерясь на всю кухню, Пётр сидел за столом, пил кофе и листал какие-то бумаги.
— Проснулась, — бросил он, даже не глядя. — Садись жрать.
Вера села. Он не поднял головы. Игнорировал. Демонстративно. Она сжала челюсть, но промолчала.
— Карасёв, — вдруг сказала она, принимая тарелку от Апреля. — А если Флора права? Если Махно действительно захочет меня прибрать к рукам?
Пётр поднял голову, посмотрел на неё в упор. Взгляд — тяжёлый, враждебный. Как будто она была его врагом, а не той, кому он шептал нечто такое несколько часов назад.
— Не захочет, — спокойно сказал он. — Потому что я не дам.
— А если..?
— Я сказал — не дам.
В его голосе было столько стали, что Вера невольно усмехнулась. В этой усмешке было презрение. К его собственничеству. К его власти. К себе — за то, что эта власть её заводила.
— Ты грёбаный собственник, Карасёв.
— Не люблю, когда трогают мои вещи, — исподлобья посмотрел он на неё не совсем добрым взглядом.
Она смотрела на него и не понимала, как его прочитать. То злой, то... другой. То ненавидит, то... И сама она была такой же. Два зверя в одной клетке. Два врага, которые не могут друг без друга.
Мысли Веры: «Он сказал что-то. Шёпотом, почти украдкой. Но утром смотрит на меня как на врага. И я смотрю на него так же. Потому что если мы перестанем ненавидеть друг друга — мы не выживем.»
За окном вставало солнце. Новый день приносил новые надежды и новые страхи. Но они были вместе. И это была их тюрьма. Их война. Их единственный способ не сойти с ума.
---
Продолжение следует...