16.
Слезы в тот день сами по себе текут, усталость смешивается с безысходностью и с ненавистью к себе. Вика, калачиком на кровати свернувшись, не моргает, на стену смотрит, всё в себе ненавидя. Например, слабость, за которую она ни разу не расплачивалась. Например, неумение разбираться в людях. Например, неуверенность в себе.
Тело содрогается в очередной раз от всхлипа. И была это не обида вовсе. Думать себя заставляет, что Адель ни при чём в истории. Что не ворвалась она в жизнь её с ноги, не сломала последнее, на ладан державшееся. Она не причина вовсе, деталь, которая механизм покинула, оставив поломку на растерзание души.
Вика себя презирает.
Её внешность мерзкая и отталкивающая, её голос грубый и противный, её тело шершавое, бледное и дряхлое. Её характер сродни тумбочке, которая ничего из себя не представляет. И от этого становится ещё больнее.
А ночь тем временем тишиной комнату окутывает, оседает на пыльных шкафах, впечатывается в стекла ярким светом, озаряя лунными бликами. За окном стрекочут кузнечики, напевая реквием.
Вика изъяны в себе ищет, потому что сама во всём виновата. Виновата в том, что пустила в свою жизнь ту, кто только о себе думает. И Адель кажется мерзостнее, чем Саша. Потому что Саша границы имеет, расставляет грамотно, не ударяет в самое сердце.
Адель сродни дьяволу.
Ломает постепенно, прикрывая всё под соусом заботы. Издевается над чужими слабостями и питается болью.
Вернее, так думает Вика.
Она в очередной раз переписку летнюю перечитывает, каждый раз шмыгая носом и усмехаясь. Не смогла заметить очевидное, розовые очки надела, думая, что может исправить.
Себя исправить.
Вика ненавидит Адель за то, что та в её жизни появилась. Начиная от улыбки и заканчивая простотой. Той, которая даже самого сильного человека сломать может. Её ухмылку, каждый раз появляющуюся при ссоре. Её чёрные глаза, гневом заплывшие.
Всё в ней ненавидит.
С той ночи два дня прошло. Вика каждое утро устало глаза открывала, пытаясь не ослепнуть от ярких лучей солнца. Завтракала пресным йогуртом с горьким чаем, плелась в школу той же дорогой, надеясь не пересечься с ней. В школе в гордом одиночестве время коротала, чаще молчала, скрывалась от глаз чужих, тенью становилась.
А Адель эти два дня свою лучшую жизнь жила. У той прекрасно всё было, словно та ночь шрамы на сердце не оставила. Часто с Сашей в столовой зависала, громче остальных смеялась, взглядом Вику вовсе не задевала. Казалось, так и должно было быть. Будто встреча та действительно была ошибкой.
И знакомство первое вовсе не на лестничной клетке должно было быть.
Потому что Адель Шайбакова из тех, кому в центре внимания быть нравится, законы свои писать, жизни радоваться и о будущем не думать.
Одноклассники с тех пор странными стали. Нет усмешек этих очевидных, подколов ежедневных, взглядов колких и толканий старых-добрых. Время остановилось тогда, неподвластно Николаевой стало, и от этого было ещё больнее. Ведь самое страшное наказание для человека — одиночество.
И как по закону жизни, Адель и правда снова пропала. Больше не появлялась на лестничной клетке, не стучала в дверь деревянную, сообщения короткие и простые не писала. Взгляд больше в сторону чужую не устремляла. Стерла из памяти как сон страшный, как оплошность и неудачную попытку жить по-другому.
И этот день точно таким же кажется. Вика внимательно учителя слушает, каждое слово конспектирует, не отвлекаясь. То и дело ногу на ногу перекладывает, неудобно ерзает на стуле, и каждой клеточкой тела взгляд ощущается.
Тех, которых нет на самом деле. Потому что всем в классе действительно плевать на странную Николаеву. Последнее время хуйню не творит, рот свой не открывает, скучной стала до невозможного и неинтересной.
За партой дальней тем временем деятельность бурная разводится. Адель, откинувшись на спинку стула, в руках карты игральные держит. Смотрит исподлобья на туз козырной, облизывает губы внимательно, ход очередной делает. А Саша, рядом сидящая, карту хватает, в колоду к себе кладет и глаза закатывает. Потому что проиграла очередной раз.
Шайбакова театрально в ладоши хлопает, стараясь не издавать звуков, дабы учителя в их сторону не заставить посмотреть. Колоду в руки хватает, карты между собой мешая.
С недавних пор ей глубоко плевать, что вокруг происходит. Её центром внимания Саша стала, которая заставляет стержень её возвращаться. Считает, что совсем за лето обмякла, сентиментальной стала, солнечной.
— Николаева, ты-то сможешь пример этот решить? — учительница устало доску оглядывает, на которой кроме самого уравнения ничего нет. — А ты, Денискин, садись, два тебе.
Парень хмыкает недовольно, мел на тумбочку рядом кидает и за парту свою идет.
— Вика, выходи, — снова учительница повторяет, ставя точку в квадратике рядом с её именем.
Вика медленно с места своего поднимается, ощущая, что все головы тут же из тетрадок подняли, дела свои прекратили. Неуверенными шагами плетется, нечаянно об ремешок рюкзака чужого спотыкается, на месте подлетает, но равновесие все-таки держит. Руками дрожащими мел берет, к доске прикладывает, цифру вырисовывая.
И кусок мела падает глухо из рук, а после радостный смех за дальней партой слышится.
— И не говори, — голос Гастелло тишину разбавляет.
Брюнетка тут же голову на звук поворачивает, встречаясь с парой глаз разноцветных, жадно каждое её движение изучающих. У той губы в чеширской улыбке расплылись, плечи расслаблены и взгляд ядовитый.
Саша, со смехом, Адель в бок толкает, голову вниз опускает, в волосах зарывается.
— Извините, — тихо произносит, к учителю обращаясь.
Вика огромный ком в горле сглотнуть старается, точно зная, что именно она темой разговора стала. Понимает, что Адель Шайбакова пытается жизнь её испортить, наказать. Руками чужими делает, Сашу в свои сети окутывает, заставляет против идти.
Ведь Саша всегда выступает за честность и непоколебимость. Её правило главное, что слабость не просто наказывается, а без внимания остается. Насилие порождает насилие, а в её случае это слово к людям вовсе не применимо.
Потому блондинка друзей много за своей спиной имеет. Она справедливая, верная, умная, красивая и честная. Она в беде всегда может помочь, за ошибку не осудит, на путь истинный наставит.
Но смех её руки остальным развязывает.
Одноклассники тут же активируются, от дел своих отвлекаются, на этот раз взглядом действительно испепеляют.
Вика отворачивается, принимается цифры выводить, абстрагироваться старается. А за спиной перешёптывания очевидные, смешки и подколки.
Как и всегда.
— Колоться что ли начала, — кто-то за второй партой.
— Ты бы хоть перед уроками не бухала, чтобы руки не тряслись, — другой голос.
Вика мел в руках сжимает, глаза зажмуривает, ответить собирается.
Но слова не находятся, как и силы противостоять. Продолжает усмешки сквозь спину выслушивать, проклиная день, когда встретила Адель и позволила в жизнь её даже на крохотный шаг вступить.
— Солнечная, — снова голоса.
— Я бы на тебя посмотрел, если бы ты всю жизнь без мамки прожил.
Вика вновь мел из рук роняет, глаза закрывает, глубокий вдох делает. К учительнице поворачивается, губы сжимает, взгляд в сторону класса не бросает. А там бурная деятельность на подколки сменяется.
— Двадцать три будет, я могу сесть? — выпаливает, не желая больше терпеть.
— Это ты про свои хромосомы? — в очередной раз, со смехом противным.
— Емельянова! — наконец учительница в разговор вмешивается. — Еще слово и сама этот пример решать будешь. — осматривает доску. — Ладно, Вика, знаю, что учила. Садись, четыре. Не дотянула сегодня.
— Как и её мамка, когда под отцом её потела.
Звонкий смех по ушам ударяет, смешивается со звонком с урока. Мир тут же погружается в вакуум, в котором теперь главный предмет разговоров Вика.
Сжимает зубы, кидает мимолётный взгляд на Адель, примечая, что той до невыносимого нравится подколки эти слушать. У неё губы в улыбке расплывшиеся и взгляд удивлённый.
Потому что не ожидала, что Вика действительно такая слабая.
Некоторые из класса тут же на перекур уходят, кто-то в столовую галопом бежит, а Вика собирается ото всех в наушниках спрятаться, забыть о том, что было несколько минут назад. По правде сказать, за лето действительно отвыкла, слова больно по сердцу ударяются, близко воспринимаются.
А перед партой её столпотворение уже организовывается. Ведь если Саша разрешила, значит можно.
Можно самые гнилые стороны своих душ открыть, руки от оков развязать, насытиться болью чужой и подпитаться горем. Пусть и на самом деле Гастелло вовсе не надо, чтобы над Викой смеялись.
Но кого это может теперь волновать?
— А я уж думала, ты нормальной стала, — Кристина ближе подходит, садится рядом, руку на плечи чужие кидает. — Ты чего такая грустная, Виктория?
— Я не грустная, — выдавливает из себя, горло першит, а голос срывается на писк.
— И правильно. Нечего здесь грустить. Ты разве виновата в том, что тебя мамка явно под наркотой делала, — не даёт ответить, тут же продолжает. — С другой стороны, я где-то читала, что дети наркоманов вырастают учёными.
Вика молчать продолжает, голову вниз опустив. Тело дрожит больно, кажется, что в тело иголки каждый раз впиваются, издирая плоть и множество кусков.
— Эй, Николаева, — вдруг голос другой доносится. — Здесь вообще-то твою мамку унижают. Ты вообще разговаривать умеешь?
Сердце быстрее бьётся, в горле пульсирует ком из слёз, ладони потеют. Брюнетка вид делает, что ищет что-то в учебнике, лишь бы не слышать.
— Виктория, ты немая? — Крис ближе к себе прижимает, локтем горло сдавливая. — Или просто слишком тупая, чтобы ответить?
И Вика больше не выдерживает, по столу ударяет ладонями, со стула встаёт, выбегая из кабинета под громкие язвительные комментарии, разумеется.
Старается спокойно идти, вида не подавать. Голова вниз опущена, крики школьников смешиваются с ударами сердца, подгоняя ту и шаг ее ускоряя.
Дверь в туалет резко толкает, внутрь влетая, и раковине подходя. На себя в отражение смотрит и этого хватает, чтобы сорваться. Трясущимися руками в кафель холодный упирается, сжимает, стараясь оторвать мойку от стены.
Первый всхлип сам выходит.
Резкий и громкий, раздирающий душу на мелкие кусочки. Тут же рот ладонью закрывает, с надеждой, что никто не услышит. Глаза кровью наливаются, а вены на руках пульсировать начинают. Кусает губы до крови, вновь на свое отражение смотрит, делая протяжный вдох.
Там лицо бледное, глаза блестящие и алая струйка крови на губах. Слезы срываются в тот же миг, начиная окрашивать лицо в красный оттенок. Все неточности кожи тут же выделяются, багровеют. Соленые дорожки больно щеплят, как наказание за молчание. Тело лихорадит и содрогается от каждого нового всхлипа.
Вика лицо ладонями закрывает, открыто плачет. И кажется, что хуже уже быть не может, хуже просто некуда.
Неожиданно дверь за спиной хлопает, от чего Николаева вздрагивает, воду включает, холодом тут же себя обдает, на звук не поворачивается, дабы снова не выслушивать. Шаги слышит медленные, приближающиеся. А после рука легкая, на плечи опустившееся, от прикосновения которой тело немеет и конечности не слушаются.
— Ты плачешь? — светловолосая Вику на себя тянет, лицо поворачивая. — Все нормально?
Перед ней незнакомка, с глазами большими, губами пухлыми и взглядом огорченным.
— Нормально, — носом шмыгает, стараясь успокоиться.
— Я же вижу, что ненормально, — глаза закатывает. — Ты из параллели моей, да? Это из-за какого-то придурка слезы льешь, что ли? Было бы из-за чего расстраиваться. Скажи ему, что у него хуй маленький и забей.
Вика дыхание переводит, сквозь пелену на девушку смотрит.
— Тебя как зовут-то? — не унимается, по спине гладит. — Ну, хватит, я сейчас сама заплачу.
— Все нормально, правда, — выдавливает из себя. — Оставь меня одну, пожалуйста.
— Ты знаешь что-нибудь о женской солидарности? — глаза закатывает. — Не пойду я никуда.
— Иди, мне просто нужно успокоиться. Так бывает, это нормально.
— Ты дура совсем? Ненормально это, — глаза широко распахивает. — Или у вас в школе здесь принято соплями раковину обмазывать?
— Вика меня зовут.
— Победители не плачут, слышала о таком, Виктория?
И слово последнее в очередной раз под дых ударяет.
— Не слышала, — выпаливает. — Это все что ты хотела сказать?
— Ты странная, — оглядывая с ног до головы. — Ладно, как хочешь.
И незнакомка за дверью скрывается, оставляя вновь одиночество взаперти. Вика еще раз лицо умывает, глаза опухшие от слез растирает, до выхода идет, хватая ручку.
Но дверь открывается с другой стороны.
Там на пороге брюнетка, разноцветными глазами изучает. У той лицо спокойное, расслабленное и безэмоциональное. Адель демонстративно внутрь заходит, к раковине подходит. Опирается на кафель, руки на груди складывает, смотрит вопросительно, ждет чего-то.
А Вика глазам своим не верит, смотрит пронзительно, с места не двигается. Слезы сами к горлу подступают, вырываются непроизвольно. Горячими дорожками льются, а дыхание короткими толчками рвется. Вытереть не пытается, на месте стоит, не моргая. Изучает с ног до головы, пытается найти хотя бы что-то родное.
Но ничего.
Только взгляд холодный, только лицо расслабленное, только поза закрытая.
Взгляд Адель лениво по лицу чужому скользит. По глазам красным, по щекам мокрым, по губам дрожащим.
И ни капли жалости.
— Чего уставилась? — наконец бросает.
Очень удар, от которого ноги подкашиваются. Вика скалится истерично, зубы белые оголяя. Тыльной стороной ладони остатки слез смахивает, демонстративно к раковине подходит, воду включая и руки от соленой жидкости отмывая.
— Ты так и будешь за мной хвостиком ходить? Чего добиваешься? Не боишься, что Саша зайдет, вместе нас увидит? — ядом брызжет.
— Я ничего не боюсь, Николаева, — усмехается. — В отличие от тебя.
— Тогда свали отсюда.
— Это я на тебя так повлияла летом? Где была твоя уверенность в классе? — взглядом пронзает, за плечо хватает, к себе поворачивает. — Или думаешь, что со мной не страшно? Думаешь, я не такая как все, да? Не разочаровалась окончательно?
— Ну так давай, разочаруй меня еще сильнее, чего ждешь, — руку чужую с себя скидывает. — Или только и можешь поддакивать за спиной?
— Храбрость тебе не к лицу, Виктория, — скалится, зная, что та имя свое ненавидит. — Похуй, продолжай ныть, я здесь не из-за тебя.
Адель воду открывает. Холодная струя тут же по раковине с шумом бьет. Ладони подставляет, друг об друга трет спокойно и буднично. Полотенце бумажное берет, промакивает, кидает в мусорку. В зеркало себя рассматривает, волосы поправляет, губы проверяет.
Делает все, чтобы Вика поверила.
— Делаешь вид, что тебя это не волнует? — Николаева спиной к стене прижимается, руки складывает, ногой упирается.
— А должно? — спокойно спрашивает. — Спустись на землю, я здесь не из-за тебя. Понимаешь? Не из-за тебя, — каждое слово выделяет.
И Вика верит. В очередной раз верит.
Адель тем временем внимание продолжает не обращать. Словно и правда ничего не произошло. Словно перед ней не человек стоит, а место пустое, деталь интерьера, которую можно обойти и забыть.
К подоконнику направляется, пачку сигарет из кармана достает, очередную хватает, зажигает у себя во рту и дым легкими наполняет. Плотный клуб дыма выдыхает, голову вверх запрокинув. Эстетично сигарету держит, щурится, рассматривая обычное жалкое тело перед собой.
Потому что знает, что Вику это бесит. Потому что знает, что курить рядом с ней нельзя.
И раньше правда не курила. Тогда, летом. Когда солнце палящее светило, ночь медленнее наступала и разговоры сокровеннее были.
Вика воздуха в легкие набирает, к подоконнику подходит, на край усаживаясь, за сигаретой чужой тянет, дабы нарушить главное правило свое, непреклонное.
— Ты не куришь, — Адель сигарету вверх поднимает, выдыхая едкий дым прямо в лицо.
— А сегодня хочу, — пачку хватает, белый сверток достает, в губах сжимает.
Шайбакова в тот же момент сигарету изо рта чужого достает, напополам ломает, кидает в унитаз с расстояния большого.
Последнюю сигарету в пачке.
Брюнетка на действия ее смотрит удивленно, от злости вскипает. Кашляет от запаха противного, рот рукой прикрывает и отворачивается.
— Цирк, — усмехается Адель, делая тягу очередную.
Расслабляется от никотина, глаза прикрывает и дышит спокойной.
Делает все, чтобы доказать безразличие.
— Думаешь? — не поворачиваясь лицом. — Так и будешь думать, что тебе похуй? Будешь продолжать считать, что в тебе нет ничего человечного? Что ничего не было?
— Летний курортный, так ты это все назвала? — напоминает.
— Так ты обиделась, да? — смеется истерично. — Кто бы мог подумать. Осторожно, а то подумаю, что я тебя волную.
Адель злостно сигарету об стену тушит, лицом к оппонентке поворачивается. За запястье хватает, на себя тянет, расстояние между лицами сокращая. Дышит прерывисто, сильно кисть сжимает, создавая покраснения и будущий синяк.
А Вика терпит, сжимает губы и терпит. Не отрываясь на разноцветные глаза смотрит, ищет чего-то. Расстояние крошечное, для них давно обыденность стало.
— Николаева, ты просто жалкое подобие человека, в котором нет ничего кроме красивого личика. И я позволила тебе быть рядом с собой, только потому что мне было скучно. Мне всегда было наплевать на тебя, — на мгновение на губы смотрит, но тут же в руки себя берет. — Поэтому отъебись от меня со своей психологической хуйней, ясно?
— Тогда ты тоже жалкая, раз тратила время на такую как я, — руку выдергивает. — И целовала ты меня тоже потому что ты жалкая.
И это режет сильнее кухонного ножа.
Потому что договорились не вспоминать, потому что делали вид, что забыли.
Вика чужой нерв оголенный и без того рвет. А Адель в ту же секунду с места срывается, на пол спрыгивает, между ног чужих встает, демонстративно ладони на колени чужие кладет. Медленно вверх склизкими движениями ползет, ждет реакции любой. Зрительного контакта не разрывает, сильно кожу сжимает сквозь брюки, больно сделать пытается.
— Снова молчишь? — хватает руки чужие, сплетая пальцы со своими назло. — Всегда молчишь и терпишь. Ты так до сих пор и не поняла, что я просто издеваюсь? Я же вижу, как твое тело на меня реагирует. Хотела бы, оттолкнула. Даже тогда, на крыше.
— А может быть я просто хочу, чтобы ты думала, что мне не все равно, — не двигается, все позволяет. — Боишься, что я однажды сделаю подобное с тобой и ты не сможешь себя сдерживать, — неожиданно для обеих руки чужие сжимает. — Боишься, что твое тело тоже будет на меня реагировать?
Вика из хватки вырывается, руками чужую шею обхватывает, пальцы в замок складывает.
Чувствует, как каждая клеточка тела Адель напрягается. Как ее дыхание замедляется. Как та не двигается и старается испуганный взгляд спрятать.
А руки тем временем выше скользят, пальцы теряются в волосах кудрявых. Нежно гладит, зрительного контакта не разрывая. А после взгляд переводит вниз, где руки чужие ногтями в подоконник пластиковый впиваются, костяшки белеют и вены набухают.
— Что и требовалось доказать, — не разрывая замка.
Адель улыбается, на носочки встает, к уху тянется, шепчет:
— Ты для меня не больше, чем просто трофей, — в висок целует и отстраняется. — А на охоте даже самый ловкий лесник будет переживать за свою добычу.
— Только вот трофей тебе не светит, — Вика выдает. — Потому что я тебя ненавижу, Шайбакова. Всем сердцем своим ненавижу.
— Отлично. Люблю, когда взаимно.
Вика девушку от себя отталкивает, с подоконника спрыгивает и уходит, громко дверью хлопнув.
И Адель усмехается криво и натянуто, делая вид, что все равно. Плечами дергает, чувство неприятное стряхнуть пытается. Смех сам непроизвольно вырывает, тут же в злость переходит, в дыхание истеричное.
К зеркалу подходит, ладонями по краям раковины упирается, голову опускает и тут же резко поднимает, вглядываясь в отражение свое.
Кулак сам сжимается и в следующую секунду со всей силы по зеркалу бьет.
Хруст резкий тут же помещение наполняет, стекло мгновенно трещинами покрывается, паутиной по всей поверхности расходится.
Все равно мало.
Бьет снова и снова, со всей злостью накопленной.
Звон по туалету разлетается, зеркало лопается окончательно, куски острые вниз осыпаются, к ногам падают.
И только потом приходит боль резкая и неожиданная.
Адель воздух сквозь зубы втягивает, руку одергивает, рассматривая алую густую кровь на запястье. Струйками стекает, на белую раковину капает, расплываясь темными пятнами по кафелю.
— Сука... — сквозь зубы шипит.
Смех снова срывается, истеричный и радости лишенный.
Спина сама по кафелю сползает, Адель на пол холодный садится, колени поджимает, руки поверх кладет и вперед сквозь затуманенный взгляд смотрит. Капли крови джинсы окрашивают, въедаются в ткань на долгую память.
Но ей давно плевать.
Перед глазами лицо всплывает. Ее взгляд, ее голос, ее мягкие губы, ее слова, сказанные несколько минут назад.
И это гораздо больнее, чем раны кровоточащие.
И вдруг среди тишины звук посторонний слышится, слишком тихий для коридора, слишком осторожный, чтобы быть глюком.
Брюнетка замирает, дыхание задерживает, голову медленно поднимает, в сторону двери смотрит. Та приоткрыта совсем чуть-чуть, словно потоком ветра открылась.
Взгляд на себе посторонний ощущает, как и всегда. Такой привычный и родной.
Окончательно слетела с катушек.
Адель кровь об белую футболку вытирает, остатки водой смывает. Ногой осколки по углам разбрасывает и вздыхает протяжно. Усмехается себе под нос, Вику вновь вспоминая.
Смогла разбить, также, как это блядское зеркало.
И где-то глубоко внутри все равно становится страшно.
Потому что сегодня она окончательно потеряла единственного человека, который всегда возвращался.
И это точно в тысячи раз больнее, чем разодранные руки в кровь.