15.
Адель просыпается резко, будто кто-то изнутри толкает.
Голова трещит так, словно внутри слесарь молотком работает. Во рту сухо до невозможного, язык к небу прилип, а желудок скручивается неприятно. Пару секунд лежит, не двигаясь и в потолок уставившись. Морщится недовольно, слабый хрип издает, отчего голос чужим кажется. Пьяного алкаша где-то у забора.
Брюнетка вчерашний день вспомнить пытается. Дом огромный, свет яркий, музыку громкую, от которой уши закладывает. А еще Сашу, рядом находящуюся, пару-тройку шотов текилы, руки на плечах и бутылку в руке. Дорогу до дома тяжелую, грязные дороги, странную канаву, которая в тот момент сильно напоминала туалет.
А дальше провал.
Адель глаза закрывает, лицо ладонями трет, думая, что память из головы можно выжать. Пусть и перед глазами пелена. Саша смеется. Кто-то песни орет во всю глотку. Смех, громче всех. Дождь. Лестничная клетка.
Темнота.
Резко на кровать садится, чувствуя, как желудок неприятно вверх поднимается, каждый орган сдавливает, скапливается едким сгустком в горле и наружу просится. Адель под нос себе матерится, стараясь вертолеты перед глазами унять.
А квартира чужой казаться начинает. Слишком тихой и спокойной. Кажется, вещи не на своих местах лежат, запах как в подворотне за углом и, на странность, слишком громкие часы, что давят на мозг.
Взгляд на телефон устремляет, почти сразу хватает. Пальцы сами переписку находят, там сообщение простое «напиши, если станет лучше».
И в груди что-то сжимается неприятно. Память кусками возвращается. Не картинками, не диалогами, а ощущениями странными, жжеными и неприятными. Странная апатия нагоняет тут же, смешивается со стыдом и непонятными покалываниями во всем теле.
Они же не могли вчера увидеться? Разве Адель могла в пьяном бреду в соседнюю квартиру наведаться?
Ошибка.
И это осознание бьет сильнее похмелья любого.
Шайбакова уж точно не помнит, что говорила, не помнит, что делала. Только ощущения — липкие, противные и стыдные.
adele_zz: Доброе утро
Слишком глупо.
Смотрит на сообщение пару секунд и вскоре отправляет. Она около минуты ответа ждет, на второй минуте дает еще один шанс, на третьей локти кусает, на четвертой не может поверить.
На пятой выводы делает.
Потому что знает, что по пьяни может хуйню любую вытворять. У той язык от алкоголя всегда развязывает, говорит все, что думает, делает все, что думает.
adele_zz: Я вчера сделала какую-то хуйню, да?
Ответа нет.
Значит, ответ «да».
Адель губу прикусывает, ногой по полу нервно стучит. В груди незнакомое чувство появляется, похожее на страх вперемешку с тревогой.
Сделала что-то плохое. Точно сделала. Иначе Вика бы ответила. Потому что всегда отвечала.
Всегда.
Шайбакова с кровати резко встает, к окну подходит, шторы дергает. Свет в глаза бьет так, что она снова морщится. В груди жжет неприятно, пару секунд еще рядом с подоконником стоит, а после разворачивается резко.
Медленно одевается, почти на автомате. Футболку натягивает, джинсы, кожанку берет. Металл в губе проверяет, привычно языком касаясь. Все как всегда, только внутри все не так, как раньше. Кажется, будто губы улавливают знакомый сладкий вкус, сродни с тем, что был тогда на крыше. Непристойные мысли от себя отгоняет, зная, что глупость второй раз уж точно она совершать бы не стала.
Дорога до школы утомительно мучительной оказывается. Блядское солнце как назло слепит ярче обычного, напоминая жару летнюю и глаза карие. В животе все еще неприятная тяжесть, вперемешку с вибрацией желудка. Во рту сухость, кислый привкус, который даже жвачкой перебить сложно.
Руки в карманах держит, черные очки спасают от света, ноги кое-как плетутся по асфальтной дороге. За угол сворачивается, перед глазами знакомое здание видит и копну белых волос прямо у входа. Усмехается себе под нос, потому что единственное, что Адель помнит — вечеринка у Гастелло дома.
Шоты текилы. Бутылку дорогого игристого. Странная игра с пристальным взглядом. Легкие касания и непонятная близость.
Саша девушку сразу замечает, руку вверх поднимает, кое-как машет, поворачивая кисть разными сторонами. Опирается на забор локтями, ноги скрещивает и ждет.
— Я сегодня твой спаситель, — говорит блондинка, протягивая зеленую стеклянную бутылку с соленой газировкой Адель.
Та хватает жадно, голову назад запрокидывает, наполовину опустошает и выдыхает протяжно. Морщится от воспоминаний вкуса алкоголя, передергивается, возвращая бутылку назад.
— Как до дома вчера дошла? — спрашивает, стараясь заглянуть в глаза чужие сквозь очки. — Уходила ты точно мертвая.
— Не ебу, — немногословно. — Нихуя не помню.
— Прям так нихуя? — усмехается, явно вспоминая ночь вчерашнюю. — Обычно диалоги со мной надолго в памяти остаются.
Адель ничего не отвечает, улыбается с зубами, рядом встает, плечом до чужого дотрагиваясь. На дорогу смотрят, на первоклашек в красивых нарядах, на подростков, от похмелья умирающих.
— Меня ждала?
— Я вообще думала, ты после вчерашнего не придешь, — на выдохе Саша говорит. — Жду одну особу, вчера рассказывала. Вчера на линейке ее не было, а она обещала мне дать списать задания, сделанные на лето.
— Странная та? — вспоминает.
— Я бы сказала солнечная, — губу от смеха закусывая. — В школе уже, наверное. Как ученица прилежная.
— Так она еще и заучка?
— Ты даже представить себе не можешь, насколько.
А дальше смех один на двоих, когда шутки вовсе и не было.
Саша уверенно через поток идет, голову вверх подняв, словно пару минут назад не умирала от похмелья на улице. Каблуки по разбитой плитке стучат, отчеканивая всем ритм знакомый. Многие здороваются, некоторые просто кивают в знак приветствия, а кто-то и вовсе старается взгляда на блондинку не поднимать.
И Саша Гастелло будто все это не замечает. Улыбается всем приветливо, комплименты часто делает, спрашивает, как до дома доехали и получает улыбки в ответ.
Волосы уложены как всегда идеально, пахнут дорогим лаком и сладким шампунем. Телефон в руке то и дело от уведомлений светится. Она громко смеется, будто ночь вчерашняя не подарила ей черные круги под глазами и тошноту тоже.
Адель рядом чуть медленнее идет, одной рукой за ремень рюкзака держится, второй бутылку воды сжимает. Глухая боль в висках пульсировать продолжает, свет из окна противно глаза режет.
— Ты бы видела их лица, — смеется блондинка, волосы назад откидывая. — Когда Стас на стол полез. Я думала, он стекло к чертям не сломает.
Шайбакова хмыкает, губу прикусывает, стараясь хоть что-то из вчерашнего вечера вспомнить. Но ничего, только пустота и пелена белая. Такая же, как и утром.
И это пиздец как раздражало.
— Ты жива вообще? — Саша вдруг локтем в бок тычет.
— Более-менее, — морщится. — Голова раскалывается, еще этот звонок блядский. Он всегда у вас такой громкий?
— Это потому что ты вчера выпендриваться начала, — ухмыляется. — С бутылки пить, конечно, красиво, даже когда пытаешься внимания на меня произвести. Но последствия никто не отменял.
— Зависть, — лениво Адель бросает.
— Конечно, — со смешком Саша без паузы кивает. — Я хотя бы не выгляжу так, будто меня переехали.
— Спасибо за поддержку, — глаза закатывает. — К твоему сведению, пили мы одинаково.
— Так разве я виновата в том, что всегда ахуенно выгляжу? — театрально вздыхает. — Но знаешь, даже сейчас ты выглядишь также ахуенно, как и я.
— Даже так?
— Даже так, — подмигивает. — Особенно мне нравится это колечко, — большим пальцем до чужой губы дотрагивается. — Наверное, целоваться с ним одно удовольствие.
— Отзывы только положительные, — глазами стреляет. — Но не думаю, что дело было в колечке.
И разговор этот заставляет вовсе об уроках забыть. Плетутся медленно, Адель по сторонам смотрит, интерьер разглядывая, а Саша продолжает спину ровно держать, каблуками цокать. Звонок прозвенел давно, коридоры опустели и все ученики разбрелись по кабинетам.
Около минут десяти разговаривают, пока рядом с дверью не оказываются. Там тишина глухая, только голос учителя доносится и страниц шуршание. Блондинка девушку под локоть хватает, ручку двери хватает, без колебаний распахивает.
— Здравствуйте, — весело выдает, делая вид, что не опоздали они на двадцать минут.
Учитель голову медленно от журнала поднимает, поверх очков долго смотрит. Она раздражена и совсем не хочет снова работать. У нее огород в самом разгаре и дела нет до опоздавших.
— Саша, — холодно. — Не думала, что ты начнешь год с опозданий.
— Первый день же, — невинно улыбается. — Забыла, где ваш кабинет.
По классу тут же смешок тихий проходит, шепот об стены ударяется и разносится по всему кабинету. Учительница вздыхает тяжело, все блондинке прощая. Та учится на отлично, часто помогает и всегда домашние задания вовремя сдает.
А тем временем взгляд на брюнетке цепляется.
— А ты, видимо, Адель?
— Здравствуйте, — старается улыбку выдавить, дабы получше себя проявить.
— Фамилия? — недоверчиво.
— Шайбакова.
Учительница пальцем по строкам в журнале проводит, точку рядом с именем ставит и очки снимает. Переносицу трет устало, наконец обратно поворачивается.
— Отличное начало учебного года, Шайбакова. Опоздать на первый урок в новой школе — это, конечно, сильно, — грозно. — Надеюсь, Саша на тебя хорошо повлияет.
— Можете не сомневаться.
— Садитесь. И чтобы последний раз, — журнал закрывает, учебник берет, из-за стола встает.
— Спасибо, Руслана Сергеевна, — кивает Гастелло. — Не переживайте, Аделька в надежных руках.
Вместе вглубь класса проходят, отчего Шайбакова в полной мере теперь класс разглядеть может. Все как обычно, очередные касты, как и в прошлой школе. Потому что это закон, это прайд, где каждый сам за себя. Она с некоторыми здоровается, руку жмет, пять дает, шутку отпускает. По правилам.
И вдруг взгляд цепляется за ту, кого она точно не собиралась сегодня встретить, вот так просто в общем классе на общем уроке информатики.
Там, у окна, в одиночестве гордом, сидит она. Чуть ссутулившись, ручку в пальцах держа. Волосы убраны аккуратно, лицо расслабленное. Вперед не смотрит, взглядом новенькую не встречает, не боится и стыдится вранья. Никак не реагирует.
Словно вчера ничего не было.
А у Адель внутри все обрывается. Сердце в пятки уходит, похмелье тут же испаряется, голова не трещит, руки не трясутся. Глазам поверить не может, думает, что белку словила.
На пару секунд останавливается, не дышит и не двигается вовсе.
— Ты чего? — шепчет Саша, врезаясь в спину чужую.
Но Адель не отвечает, она брюнетку жадно изучает. Её футболку белую, тоннели с ушей снятые, татуировки за руками спрятанные.
И в этот же момент Вика глаза поднимает, на секунду всего. Не реагирует, не сожалеет, не удивлена. Знала. Все это время знала и молчала. Взгляд сталкивается, короткий и болезненный. Словно не знакомы, не виделись никогда, имен друг друга не знают.
— Шайбакова? — голос учительницы в реальность возвращает. — Вы будете стоять или сядете?
Адель моргает быстро, примечая, что взгляд холодный на себе не чувствует больше. Сжимает зубы, жевалками играя. Злится до невозможного, впервые в жизни злится на нее.
— Сяду, — сухо бросает.
Дальше идет, уверенно старается держаться, виду не подавать. А внутри все давно перекрутилось, сжалось и покрылось чем-то неприятным. Стыд за вчерашнее тут же сменился гневом.
И это помогает не чувствовать вину, наконец-то.
— Сюда давай, — шепчет блондинка, тянет Адель на последний ряд.
Вместе усаживаются, близко, как обычное дело. Саша тут же тетрадь открывает, создавая видимость деятельности бурной. А Адель не двигается, голова в сторону окна повернута, а в голове каша из мыслей.
— Ты чего зависла-то? — тихо спрашивает.
— Да так, — коротко и также сухо.
Сердце все еще слишком быстро колотится. В груди тяжесть из камней, а в голове одно и то же крутится. Делает вид, что учителя слушает, а взгляд сам по себе вперед тянется. Вика сидеть неподвижно продолжает, пишет аккуратно и ровно, как тогда летом. С тем же лицом нахмурившимся, с теми же губами поджатыми, с той же спиной кривой.
И делает все, чтобы не замечать.
— Виктория зацепила? — Саша к уху наклоняется, усмехаясь.
— Кто? — машинально отвечает.
— Та, кого ты взглядом кушаешь, — незаметно кивает вперед. — Или вы знакомы?
— Первый раз вижу, — безразлично тянет.
— Я бы удивилась, если бы были знакомы, — усмехается. — Я вчера тебе про нее рассказывала.
Адель кивает медленно, пазл в голове складывается.
Всегда была закрытая. Всегда твердила о том, что нет друзей. Всегда про школу молчала.
Всегда врала.
— Мне ее жалко на самом деле, — Саша губы поджимает. — Вечно одна, не общается ни с кем. Учится, конечно, хорошо, но толку-то, — задумывается. — Если все равно не дала мне читательский дневник списать, — глаза закатывает.
Адель молчит. Слушает. А пальцы под партой в кулак сжимаются, ногти в кожу впиваются. Реакция эта самой себе странной кажется, непонятной и глупой.
— Бывают такие, — коротко отвечает, бросая равнодушно.
Пусть и внутри уже давно не равнодушно.
***
Школьный день сам по себе к концу подходит, уроки медленно заканчиваются, коридоры пустеют, а Адель дома наконец-то оказывается. Кидает рюкзак в дальний угол, кусает губы каждую секунду, чувствуя металлический вкус на языке и принимая его как должное. Голова все еще в вакууме существует, мысли одним заняты.
Первый раз в жизни день отдельно провели, находясь рядом. Не разговаривали, не обменивались короткими взглядами, не устраивали перепалку, перерастающую в шутку. Вика часто пропадала из поля зрения, возвращалась только к началу урока. Часто к доске выходила, разумеется, правильно на все вопросы отвечала, похвалу от учителей получала. Одноклассникам плевать на ту было, они слова ей обидного не говорили, не усмехались скрытно, даже не смотрели.
Видимо, снова соврала.
Наверное, насмотрелась сериалов своих глупых, где главная героиня страдает всегда. На саму себя маску надела мученицы, живет в мире своем, где все всегда жалеть должны.
Еще один признак слабости.
И Адель это раздражало. Раздражало, что взглядами не пересекались. Раздражало, что ей плевать было. Раздражало, что вся ее история — ложь.
Все в ней раздражало.
Когда за окном темнеет, Шайбакова наконец не выдерживает. Вилку на стол кидает, тарелку от себя отодвигает, в прихожую двигается, надевая тапочки и ключи хватая. На лестничной клетке оказывается, дверь соседнюю рассматривает. Матерится под нос, пиная дерево перед собой. Один удар, второй. На звонок плевать ей было, она говорить хотела.
Здесь и сейчас.
И дверь входная медленно открывается, впуская запах сырости подъездной в квартиру. На пороге Вика стоит. Как ни в чем не бывало. Снова бесит.
— Соль? — спокойно Николаева спрашивает, делая вид, что не замечает настроя чужого.
— Ты сейчас серьезно? — не веря ушам. — Какая нахуй соль?
— Мы же соседи, — плечами пожимает. — Обычно тебе нужна была от меня соль.
— Я в ахуе с тебя, Николаева, — говорит и бесцеремонно в квартиру чужую заходит.
Ноги сами в спальню ведут. Там музыка тихо играет, учебники по столу разбросаны, аромат свечки зажжённой в стены впивается. Одинокая лампа горит, заставляя вспоминать то, что казалось забытым. Адель перед глазами картинки странные видит. Голову свою на коленях, лицо совсем рядом, снова что-то мягкое на губах.
Снова, блять.
Но сейчас она злится. Сейчас ей дела нет до того, что не права.
По правилам своим на кровать плюхается, спиной в стену с цветочками упирается, руки складывает на груди и смотрит пристально. Молчит, потому что ждет ответа. Потому что хочется знать правду. Потому что заебалась за день сегодняшний.
— Ну? — выдает Шайбакова, испепеляя взглядом.
— Что? — невинно.
Вика к столу подходит, на стул деревянный садится, ноги в позу лотоса складывает. Хватает ручку со стола, в пальцах крутит, в учебники смотря. Вид делает, что учится. Вид делает, что плевать. На брюнетку не смотрит вовсе, словно дает той еще больше разозлиться.
А Адель за движениями этими пристально наблюдает. За тем, как пальцы тонкие по пластику скользят, как плечи напряжены, как взгляд холоден.
— Не прикидывайся идиоткой, — резко бросает. — Теперь-то я знаю, что ты умная.
— Я не прикидываюсь, я пытаюсь продолжать быть умной, — вздыхает, взгляда не поднимая.
— Тогда объясни мне одну простую вещь, — усмехается назло. — Что я тебе такого сделала?
Пауза.
И, по правде сказать, думают они совсем о разном. Адель о лете прошлом, где не было секретов, доверие торжествовало и правда не была на вес золота. А Вика о вчерашней ночи.
Просто вчерашней ночи.
— То есть это я прикидываюсь идиоткой? — глаза наконец-то поднимает, смотрит спокойно. — Зачем ты снова пришла?
— Почему ты соврала мне? — злость испаряется, а голос мягче становится. — Почему не сказала, что мы учимся в одном классе? Ты, блять, смотрела мне в глаза и говорила, что учишься в другом районе. Ты хоть представляешь, какой идиоткой я себя чувствовала?
— Представляешь, какой идиоткой чувствовала себя я, когда ты мне все уши прожужжала Сашей?
— А она здесь при чем? — глаза закатывает.
— Совсем ни при чем, — улыбается, снова делая выводы.
И слова эти резко все равно звучат, почти как обвинение. Вика губы в полоску складывает, ручку сильнее сжимает, стараясь сломать одним только нажатием. А перед глазами снова вечер вчерашний, который клеймом в памяти отпечатался. Едкий осадок, который так просто не забыть.
— Подожди, — вдруг Адель истину простую осознает. — То есть все это время, рассказывая про свой класс, ты говорила о Саше? Врала даже тогда, когда говорила, что тебя окружают одни идиоты?
— С чего ты решила, что речь шла о ней? Разве она не идеальная?
— Идеальная, — даже не пытаясь приуменьшить. — А ты просто дура, которая думает, что весь мир должен крутиться вокруг тебя одной.
— Пусть так, — спокойно отвечает.
И спокойствие это заставляет еще больше злиться. Спокойствие это все, что было раньше, перечеркивает, начиная главу новую.
Где Адель крутая одноклассница, а Вика должна страдать.
По главному канону любой истории.
— Так и будешь продолжать молчать и перекладывать все на меня? — Адель с кровати встает, к столу подходит, кулаком по дереву ударяет.
Вика вздрагивает, глаза тут же зажмуривает. Нижнюю губу до крови кусает и снова улыбается глупо.
— Я ничего не перекладываю, — ровно. — Это всегда было очевидно.
— Очевидно?! — на крик переходит, разворачивая стул с девушкой к себе, ближе наклоняясь. — Что, блять, очевидно?
— Ты прекрасно знала, кто я, — отворачивается в сторону, дабы не чувствовать чужое дыхание. — Потому что я говорила. Всегда говорила. Только ты не слушала, только о себе думала. Ты не хотела знать, — по-особому резко. — Тебе было достаточно того, что я все позволяю. А я, знаешь ли, всегда всем все позволяю, — паузу делает. — Спроси у Саши.
— Может, хватит делать из нее монстра? Поверь мне, ей, как и всем остальным, глубоко на тебя плевать.
Вика смеется истерично, понимая, насколько ситуация абсурдна. Снова прижата к стене, загнана в угол, как глупая овечка. Снова слабая, как оголенный нерв. Снова терпит, как последняя идиотка.
— Мы договаривались, — вдруг Николаева говорит.
— О чем? — девушку за подбородок хватает, лицо чужое к себе поворачивает. — О чем, блять?
Больно и грубо, так же, как и вчера. Вика прямо смотрит, не двигается, заглядывая в глаза от злости почерневшие. Видит в них взгляд одноклассников в любой удобный для них день. Ощущает тот же страх, подавляет его сжиманием кулаков до крови и кусанием губ до беспамятства.
— Был договор, — тихо. — Что у нас есть только лето.
— И что с этого? — Адель смягчается на мгновение, моргает быстро, словно из транса выходит.
— Ты сама этого хотела, — продолжает. — Помнишь?
— Это не значит, что ты должна была врать мне все это время, — упрямо бросает, успокаиваясь.
— А чтобы изменилось?
Шайбакова ответить уже собирается, рот непроизвольно открывает, но слова не находятся. Больно скребутся по горлу, по гортани карабкаются, раздирая в кровь. Сглатывает ощущения неприятные и молчит, сильнее сжимая край стола в руках.
— Перестала бы со мной общаться? — Вика спину выпрямляет, расстояние между лицами сокращает. — Или наоборот, пыталась что-то исправить? — тишина. — Вот и весь ответ.
Ничего бы не изменилось. Учимся мы в одном классе или в разных — значения не имеет. Потому что это был «курортный роман», не больше. И вчера ты в очередной раз это доказала, — словами плюется.
Адель усмехается, стол отпускает, театрально руки вверх поднимает. Хватает волосы вьющиеся, оттягивает назад, отворачивается и смех больше не сдерживает. В истерику впадает, что сродни психическому расстройству была.
— Уже не такой удобной кажусь? — не унимается, надавливает на самые больные струны души. — Уже не так прикольно, зная, что общение со мной автоматически сделает тебя изгоем? Грустно, что не получилось переделать под себя?
— Ты знаешь ответ, — выплевывает слова.
— Конечно, знаю. Всегда будешь выбирать репутацию. Прямо как вчера, — припоминает, ведь где-то внутри давно семя боли зацепилось за лианы. — Можешь продолжать делать вид, что не помнишь. И знаешь что, Шайбакова, ебала я в рот синдром спасателя.
Адель долго смотрит, а память в один большой пазл складывается.
— Бесишь меня, — выдыхает.
— Взаимно, — Вика уголком губ усмехается.
И Адель уходит, так и не узнав, что после хлопка двери громкого Вика на кровать тут же упадет, зарываясь в волосах черных и в слезах утопая.
Ведь сегодня она врала не только ей, но и самой себе.
В очередной раз.