14.
Весь день Вика в одиночестве проводит. В очередной раз делает задание по алгебре, нервно карандаш кусает и ждет встречи с той, кто мысли ее занял.
Согласилась.
Потому что глупо бегать, потому что все равно придется оправдываться рано или поздно, потому что слишком привыкла быть рядом.
Сообщения ждет, которое уже давно прийти должно было. Хоть что-то. Например, очередную шутку глупую, неброское «ты жива?» или хотя бы пустой смайлик. Но экран черным продолжает оставаться.
Каждые пять минут смотрит на часы, зная, что линейка закончилась давно. Только вот в этот раз не слышит знакомый звук открывающейся двери, не улавливает шаги на лестничной клетке, не замечает знакомые кудри через окно. Кажется, что лето приснилось просто. Что не было его на самом деле, что Адель лишь иллюзия, появившаяся из-за долгого одиночества.
adele_zz: Сегодня встретиться не получится
adele_zz: Голова пиздец как болит, заболела, наверное
adele_zz: В следующий раз?
Вика еще пару раз по сообщениям пробегается, усмехается нервно и экран блокирует. Можно подумать, она ожидала чего-то другого. Можно подумать, могло быть иначе.
Оставшийся вечер она время свое проводит за бессмысленным скроллингом ленты. Там фотографий много разных, от банальных селфи в лифте, до фотографий в белых рубашках и черных штанах. Лента перед глазами медленно расплывается, а палец по экрану быстро скользит.
Новый пост у Саши.
И Вика как обычно переходит на страницу чужую. Ведь Саша Гастелло из тех, чья жизнь во много раз интереснее любой другой. Она красивая и успешная. У нее много друзей и высокая самооценка.
Все то, чего у Николаевой нет.
А на телефоне фотография яркая, почти ослепляющая от вспышки. Огромная кухня, свет гирлянд, бутылки на столе. И лица, не первый год знакомые.
Все те же.
Только теперь фотографии эти она украшает.
В центре кадра стоит, в руке бутылка текилы, голову чуть запрокинула и глаза блестят. Улыбается широко, словно там ей действительно хорошо. Словно температура эта у нее от выпитого алкоголя поднялась.
А рядом блондинка, почти вплотную. Рука на плече чужом, губы в трубочку сомкнуты и глаза слегка прикрыты.
Вика еще пару секунд не моргает, смотрит внимательно, приближая лица и соль на рану себе сыпя в очередной раз. Палец на экране зависает, больно в стекло упирается.
Пытается оправдание найти.
Может, просто похожи. Может, давно фотография сделана была. Может, тоже заболела и в бреду находится. Только вот пирсинг тот же, взгляд тот же, улыбка та же.
И где-то внутри тихо ломается в первый раз.
Не резко и не громко вовсе. Как первая струна, едва натянутая у самого края. Без которой можно продолжать музыку играть, но ноты фальшивые слышать.
Вика вдох делает, но воздух до легких не доходит. Пальцы дрожать начинают от озноба. Она кружку на подоконник ставит слишком резко. Та звякает, кофе на стекло проливается, медленно вниз стекает.
Не замечает.
На свое отражение сквозь стекло смотрит, где вновь капельки дождя появляться начинают. А там улыбка до ушей, лицо бледное и глаза полные понимания. И вдруг невыносимо стыдно становится за себя. За то, что позволила себе поверить. За то, что открылась. За то, что помогла открыть эту блядскую дверь тогда.
Губы немеют сами по себе. И Вика сжимает их, внутри пытаясь жар удержать. Не получается.
Снова переписку открывает, палец сам к диалогу тянется. А там последнее сообщение от нее, непрочитанное, разумеется.
Victoria: Напиши, если станет лучше
В груди холодно становится, настолько, что кажется, там пустота старая-добрая возвращается.
Victoria: Вижу, тебе стало луч...
Стирает.
Victoria: Я не обижаюсь, прав...
Снова стирает.
Вика телефон рядом с собой кладет, лицо ладонями закрывает. Кончиками пальцев в волосы впивается, слегка назад оттягивая, дабы хотя бы немного отвлечься. Не потому что злится, а потому что виновата.
Знала, что все закончится в сентябре. Знала, что дружбу эту можно было обычным курортным романом назвать. Знала, что такие как Адель никогда не меняются.
Да и сама Адель ни раз давала в этом убедиться.
Потому что она из тех, кто всегда там, где громче музыка, свет ярче и людей больше. Ее место там, где весело и нет места слабости. И глупо понимать это только сейчас.
Вика медленно с подоконника сползает, истерично смеется над собой. Колени к груди прижимает, чувствуя только отвращение и жалость. Ведь назад все равно ничего не вернуть. Как и не вернуть старую Николаеву, любящую дома сидеть, уроки учить и сериалы смотреть.
Сама виновата, дура.
А телефон рядом снова вибрирует. Сердце на секунду останавливается, а после самый сильный удар отбивает, отзываясь в ушах. Брюнетка на экран смотрит.
Снова пост.
Там фотография новая, та же компания, те же лица, та же кухня. И снова Адель. Теперь ближе к блондинке, обнимающая за талию и целующая в щеку. Улыбка только шире стала, а глаза мутнее от алкоголя.
— Похуй, — шепчет себе под нос, телефон кидает на кровать и старается забыть.
Потому что они друг другу никто. Просто соседи, которых жизнь однажды на одной лестничной клетке связала. Просто интрижка летняя, где никто и никому ничего не обещал.
***
Ночь уже давно город проглатывает, когда в дверь входную тихо, почти неуверенно стучат.
А Вика спит беспокойно. Сон рваный, тяжелый и липкий, как остатки мыслей, от которых она весь день убежать пыталась. То просыпается, то снова проваливается в темноту, то вновь сон видит противный, где крыша мокрая и губы мягкие.
Стук повторяется.
Кажется, что показалось. Что головой окончательно тронулась и вообразить себе пытается то, чего нет давно. Николаева на бок другой поворачивается, носом в подушку утыкается, пытаясь закрыться от мыслей угнетающих.
Стук.
Будто тот, кто за дверью стоит, почти передумал.
И Вика глаза открывает резко, на кровать садится. Часы два ночи показывают, трещат громко, на голову давят.
Она с кровати встает, босыми ногами по полу холодному идет. Где-то в глубине души хочется остановиться, притвориться, что дома нет никого.
В глазок не смотрит, глаза трет и щеколду поворачивает, встречаясь с парой глаз разноцветных, затуманенных и невнятных.
Мокрая от дождя, как тогда на крыше. Куртка на плече одном висит, словно забыла, как правильно носить. Запах алкоголя тут же в квартиру впитывается, вливаясь волной густой.
— Привет, — тянет Адель тихо, словно это вечер обычный, а расстояние между ними в пропасть не превратилось.
Вика в ответ молчит, смотрит. На глаза мутные, на губу прокушенную, на плечи, которые чуть вперед поддались.
Все равно дверь открыла, хоть и могла не пускать. Могла сделать вид, что не слышит. Оставить там, на лестничной клетке, среди запаха дешевого алкоголя и ночной сырости.
— Ты спала? — спрашивает кудрявая, щурясь от света подъездного. — Выглядишь не очень.
Глупый вопрос.
— Да, — вздыхает тяжело. — Ты пила?
— Так сразу видно, да? — усмехается. — Только если совсем чуть-чуть, — шатается едва заметно, упираясь об косяк двери и расстояние между теми сокращая.
И злость вся в этот момент от прожитого дня тут же проваливается ниже первого этажа. Потому что злиться на нее в таком состоянии, сродни тому, как пинать щенка под дождем.
Глупо и бесполезно.
— Почему пришла?
Адель вопрос сразу улавливает, взгляд тут же в сторону отводит.
— Не знаю, — честно. — Обещала ведь, что приду.
А после пауза тяжелая наступает. Вика губы поджимает, веки опускает на мгновение.
Просто щенок, которому нужна помощь.
Это не синдром спасателя, и уже тем более не жалость. Потому Вика в сторону отходит, открывая взор на квартиру свою.
— Заходи, — без эмоций.
А Адель с ноги на ногу переминается, рукой придерживая дверь, упирается. Из-под ресниц на девушку смотрит, пытаясь самолеты перед глазами унять и взгляд сфокусировать. Заходит медленно, скидывая грязные кроссовки в угол. На ощупь по темноте движется, иногда в косяки вписывается. До комнаты доходит, на кровать плюхается, подворачивая джинсы к коленкам, дабы грязью от дождя не испачкать.
До комнаты запах алкоголя разносится, впитываясь в самые укромные углы. Виски, сладкие коктейли, чужие духи.
Вика в комнате той почти сразу появляется, включает лампу настольную, руки на груди складывает и картину сию осматривает. На подкорке понимает, что глупость, что снова повелась, что снова слабость свою показывает. В ней давно уважение к себе исчезло, видимо, запряталось где-то очень глубоко.
— Ты говорила, что у тебя температура, — вдруг вырывается.
И Адель замирает в тот же миг.
— Можешь губами потрогать лоб и точно сказать, есть или нет, — рот в чеширской улыбке расползается, отчего Вика недовольно глаза закатывает.
— Хватит.
В груди снова поднимается все. Обиды, картинки из телефона, смех чужой, лица незнакомые и Саша рядом.
— Ты меня обманула, — почти шепотом.
— Видела, да? — тихо, на что Вика кивает. — Так и знала, что не надо было репостить, — усмехается. — Да, я тебя обманула, — руки назад ставит, голову выше поднимает, с гордостью. — По-моему, это очень похоже на меня, не считаешь?
— Красиво выглядела, — добавляет сухо. — Мне плевать, честно. Лето закончилось, а мы просто соседи, расслабься. Просто... не надо было врать.
Адель морщится, словно от пощечины, а пауза вновь нависает и тянется бесконечно.
— Я... — начинает и тут же замолкает.
Слова не находятся.
— Ты?
— Я не оправдываюсь. Никогда, — с кровати встает, ближе подходит, выдыхает алкоголь прямо в лицо. — Я думала, ты знаешь меня.
— Думала, — поправляет. — Зачем ты пришла? — повторяет.
И слова не находятся. Алкоголь дело свое делает, язык тяжелеет, а мысли становятся медленнее.
— Не знаю я, — честно. — Но знаешь, мне было пиздец как круто сегодня. Прямо как в фильмах. Стены белые, стекла везде, кухня такая... — щелкает пальцами, пытаясь слово вспомнить. — Как у богатых.
И где-то внутри тихо ломается во второй раз.
— И она, — продолжает, а голос мягче только становится. — Блять, она вообще отдельная тема.
— Она? — спокойно спрашивает.
— Она идеальная, — обратно к кровати отходит, на бок перекатывается, подбородок подпирает.
Улыбается шире, а Вика взгляд в пол уводит. Молчит.
— Она меня позвала, — продолжает Адель. — Представляешь? Мы пили вместе текилу. У нее есть какое-то тупое правило, — смеется. — И я выпила. Конечно, выпила.
Слова как мелкие иголки в Вику врезаются. Она рядом на кровать садится, как можно дальше, на край почти. В стену смотрит, не веря ушам своим.
Кто бы мог подумать.
Это настолько абсурдно и смешно, что хочется в истерике биться начать, по полу ногами бить как ребенок маленький в магазине. Так не бывает. Только не здесь. Только не с ней.
— Думаешь, ты им понравилась? Сможешь стать одной из них, как и хотела? — вопрос вырывается раньше, чем успевает подумать.
— Конечно, — улыбается хитро. — Я вообще всем нравлюсь.
— Рада за тебя.
Снова тишина, которая угнетает и заставляет думать тогда, когда думать в целом не хочется. Адель головой в стену упирается, ноги поджимает, обхватывая в замок. Смотрит в одну точку и молчит. Кусает щеку внутри, теребит пальцы, перекатывая кольцо на среднем.
— Я тебя раздражаю, да? — наконец выдает.
— Да, — честно признается.
А Адель в ответ руки вперед тянет, девушку за запястье хватает, на себя тянет. И Вика не сопротивляется, в хватке обмякает, словно кукла тряпичная. Они слишком близко вновь оказываются, как тогда на крыше. Колени почти касаются, руки переплетены, а дыхание смешано.
— Да, я тебе соврала, — вдруг говорит, отчего Вика замирает в чужих руках. — Да, я не заболела. Но я не могла не пойти, понимаешь? Мне это было нужно, — тверже. — Я новый человек, мне нужны связи и репутация. Поэтому соврала, — заканчивает. — Чтобы не делать хуже.
Адель ближе наклоняется, лбом почти плеча касается.
— Я не знаю, почему в итоге пришла, — устало. — Сама не понимаю зачем. Особенно после того, что вытворила.
И вдруг лбом в плечо утыкается.
А Вика продолжает сидеть неподвижно, слушая. В стену смотрит и молчит.
Не говорит, что знает Сашу.
Не говорит, что искала встречи.
Не говорит, как внутри все ломается.
Адель тем временем ниже сползает, боком ложится, голову на колени кладет. Как будто это естественно. Как будто так всегда было.
— Я ведь правильно все сделала, да? — тихо бормочет. — Что пошла...
Вика на волосы чужие смотрит, на лицо расслабленное. На человека, который только что восхищался кем-то особенным.
— Да, — тихо отвечает.
Потому что так проще.
— Прости, что соврала тебе, — губу нижнюю закусывая от слов вязких. — Забудем?
И Николаева усмехается истерично.
— Снова? — запуская кисть в волосы вьющиеся. — Ты всегда так делаешь, да? Пытаешься убежать от проблем.
Адель голову в ответ поднимает, поворачиваясь в сторону брюнетки и осматривает лицо невыспавшееся. Скользит по бровям растрепанным, по губам отекшим, по глазам красным.
— А что я, по-твоему, должна еще делать? — не разрывая зрительного контакта. — У тебя всегда все так просто, Николаева.
— «Просто» сейчас делаешь ты.
— Хочешь сложнее? — усмехается. — Вика, я сейчас слишком пьяная, чтобы брать меня на понт.
— Зачем ты пришла? — вновь. — Ты могла этого и не делать, но все равно пришла.
— Лучше мне было этого не делать. Так считаешь?
— Возможно, — не отрывая взгляда до сих пор.
И впервые за долгое время понимает: иногда возвращаются не потому, что выбирают тебя.
Но, по правде сказать, несмотря на все, она все равно всегда возвращалась.
Адель губы облизывает, примечая вкус засохшего алкоголя. Голова в тумане, а жевалки в разные стороны двигаются. Снова кусает щеку до крови, смотря со злостью и сожалением одновременно.
— Даже так, — улыбается, уголки губ вниз вытягивая. — А я думаю, что ты мне врешь.
— Я, в отличие от тебя, никогда не вру.
Горло тут же от вранья першит, раздирает.
— Вот такая у меня блядская натура, — усмехается Адель. — И несмотря на все, я здесь. А ты могла оставить меня на лестничной клетке, мне до квартиры своей недалеко. Зачем тогда позвала к себе? Синдром спасателя разыгрался?
Уколоть пытается, язвит и глазами стреляет. Вика голову в сторону уводит, рассматривая ободранный кусок обоев у потолка. Не отвечает, потому что не знает что сказать. Потому что, как обычно, Шайбакова была права.
— Ты права, не нужно было, — зубы сжимает.
Адель демонстративно девушку за руку хватает, тянет ее и на волосы себе кладет. Обратно ложится, принимая поглаживания. И Вика впивается ногтями, оттягивает маленький клочок вьющихся вверх. Отпускает, заглаживая. Вновь повторяет.
— Я же говорила, что злишься, — усмехаясь себе под нос.
— Ты первая начала меня раздражать.
— Что же случилось с тобой? Неужели так сильно на тебя влияю?
Пьяный бред, который точно бы не звучал в стенах этого дома на трезвую голову.
— Ты совсем не знаешь меня.
— И мне это нравится.
Адель вновь поднимается, на колени садится чужие, руками упирается в стену, сокращая расстояние между головами. Мокрые джинсы тут же оставляют след холодный на ногах оголенных, тут же нагреваются от тел горячих. Шайбакова уверенно лицо осматривает, вдыхая аромат геля для душа и злости. Голову чуть наклоняет, заглядывая в глаза, в которых чертики играют озлобленные.
— И что ты делаешь? — сглатывая ком в горле, Вика шепчет.
— Тебе же не нравится, когда я говорю «забудем», — к уху наклоняется, горьким воздухом обдает.
Кусает мочку уха, оттягивая назад. А после отстраняется, с вызовом смотрит.
— Ты пьяная.
— А ты трезвая и позволяешь, — с ухмылкой. — Вот и весь ответ.
— Иди домой и ложись спать. Завтра в школу. Обеим, — выделяя каждое слово и стараясь вида не подавать.
Что тело горит. Что сердце сильнее бьется. Что спина холодным потом покрылась.
— Так выгони, — в губы чужие шепчет, касаясь с нежностью, едва уловимо.
В ответ молчание.
— Я же сказала, — облизывая свои. — Все позволяешь.
Расстояние окончательно разрывает, мажет умело губами, не позволяя лишнего. Дразнит и хочет получить ответ, который точно ее не устроит. Кисти в кулаки сжимает, костяшками в холодный бетон впиваясь до боли, дабы не сорваться.
— Иди домой. Сейчас.
И Адель тут же отстраняется. Большим пальцем с губ чужих остатки поцелуя вытирает, улыбается и с кровати поднимается.
— Видишь, это было просто. Достаточно было просто сказать, — хватает телефон со стола. — Увидимся завтра?
В ответ молчание, которое так и не разорвется от слов.
Адель уходит, оставив девушку наедине со своими мыслями. Вика лицо руками растирает, кулаком ударяет по подушке и смеется нервно.
И все это кажется глупой шуткой и издевательством. Так не бывает. Это ненормально. Кажется, будто Шайбакова делает это специально, чтобы сыграть. Чтобы насладиться. Чтобы потешить свое самолюбие.
Пусть и Вика не поняла до сих пор...
Несмотря на все, Адель всегда возвращалась к ней.