17
А день следующий сразу со школьного шума начинается. Столовая голосами гудит, звоном посуды. С запахом дешевых котлет, просроченного какао, что в волосы и одежду въедаются, до самого вечера остаются, сколько ни мойся.
Вика за самым дальним столом, как по сценарию, сидит. Устало вилкой из стороны в сторону рис перебирает, рукой голову подпирает, нос в тарелку опустив. Иногда края тарелки касается, создавая звон металлический, что тут же тонет в общем гуле.
Взгляд сам по себе по залу гуляет, за людей знакомых цепляется, за чужие плечи, за смех, звонко ударяющийся в стены.
А еще там, за соседним столом, Адель и Саша сидят. Рядом еще пять человек весело общую историю рассказывают, руками размахивают в разные стороны, со стула встают, чуть ли на стол не лезут.
Адель рядом сидит, на стуле развалившись. Нога одна на другую закинута, локоть на спинке стула соседа покоится. Так же звонко смеется, глаза блестят и улыбка широкая.
Иногда ближе к Саше наклоняется, что-то на ухо шепчет. Та лишь глаза закатывает, смеется еще громче, в плечо девушку толкает. Кристина брюнетку по спине хлопает, пачку чипсов протягивая. И та берет, не спрашивая, один кусок в рот кидает, снова в диалог вступает уверенно.
Ни разу в сторону Вики не смотрит.
Потому что теперь ее не существует.
— Клянись! — Адель звонко кричит, ладонями бьет по столу.
Внимание на себя привлекает, задорно лыбится и обратно садится, вновь к Саше поворачивается, вновь шепчет что-то на ухо. И вся столовая за столом этим наблюдает, мечтает в компании их оказаться, завидует странной новенькой, что смогла так быстро в компанию влиться.
Но еще не знают, что Адель Шайбакова всегда вливается.
Вика смотрит пристально, пусть и старается не смотреть. Слишком притягивает. Каждую мелочь замечает. Например, ту улыбку, что видела лишь однажды на городском озере. Например, горящие глаза, что видела лишь раз, когда жгли пакеты.
Все то, что летом было.
Но теперь не ее.
Саша вдруг в сторону Шайбаковой тянется, воротник поправляет. Брюнетка морщится в ответ, бурчит, но не отталкивает. В очередной раз улыбается, внимание принимая.
И это заставляет непроизвольно закатить глаза.
Вика эмоции свои скрыть старается, ведь сама однажды отпустила, прогнала. Потому медленно стакан с чаем берет, маленький глоток делает. А тот противный до невозможного, пресный и горький. Такой, какой раньше Адель любила.
Взгляд в тарелку опускает, чтобы не гадать. Там все та же еда нетронутая, остывшая давно и слипшаяся. Взгляд сам вновь поднимается, когда громкий смех наполняет столовую, смешивается со стуком вилок и ложек, накладывается на разговоры однотипные.
И на секунду, всего на одну секунду, взгляд Адель наконец-то по столовой скользит. Не задерживается, мимо проходит через Вику, словно та пустое место. Словно за этим столом никто не сидит. Словно там только рис слипшийся, стакан с холодным чаем и стул пустой.
Пусть и порез на руке никуда не исчез после вчерашнего, как напоминание, что она все еще существует. Она не исчезла, не испарилась, даже не умерла. Сидит рядом совсем, разочарованно на соседний стол смотрит и себя ненавидит.
Ненавидит за то, что верила.
И в этот момент Вика впервые за весь день что-то странное чувствует. Холодное, медленно расползающееся по всему телу, берущее в тиски и тащащее на дно.
Шайбакова неожиданно для всех с места своего встает, казалось бы, в сторону Виктории идет, в руках держа полную тарелку с супом холодным. Уверенные шаги делает, вперед смотрит, ничего не замечает.
Мгновение.
Вся еда оказывается на волосах, одежде, теле Николаевой. Волосы тут же прилипают к лицу, впитывая запах овощей и мяса. Мутные капли с кончиков стекают, остатки попадают в рот, открытый от удивления.
И взгляд Адель удивленный, наигранный до невозможного. Она тарелку рядом с девушкой ставит пустую, ухмыляется, примечая, что все ученики замолчали тут же, взгляд в их сторону устремили.
— Извини, не заметила тебя, — шепотом, зная, что Вика все равно услышит.
А у той взгляд полный разочарования, дыхание сбитое и соленые капли, скапливающиеся в уголках глаз. Голос дрожит, слова в предложения не собираются.
Нет смысла говорить, когда разочарованию предела нет.
Смех тут же в стены ударяется, заставляя Николаеву с места подлететь и на выход устремиться, под грубые подколы, разумеется.
А Адель на месте продолжает стоять, руки на груди сложив, улыбку самодовольную не скрывая.
— Ты в своем уме?! — за спиной голос знакомый и злой, заставляющий назад повернуться, встретиться с парой глаз голубых разъяренных.
— Что? В смысле?
— Ты зачем это сделала? — все так же злостно Саша вторит. — Так нельзя.
— С каких это пор нельзя? — все еще ушам своим не веря.
— С тех пор, что она человек. Даже если Вика, все равно человек, — хватает тарелку с остатками супа, наверх поднимает. — А если я так сделаю?
— Не сделаешь, — утверждая. — Это же просто Николаева.
— Адель... — разочарованно на брюнетку смотрит, рот приоткрыв от удивления. — Я не думала, что ты настолько жестокая.
И Шайбакова молчит, потому что слова не находятся.
— То, что ты сделала... — предложение во едино связать не может. — Это просто хуйня какая-то!
— С какой стати ты отчитываешь меня как первоклашку у доски? Это просто ебаная Николаева, которая схавает даже этот блядский суп!
И Саша замолкает. Тарелку на стол ставит, долго в глаза чужие смотрит, ища хотя бы что-то, на человечность похожее.
Но не находит.
— Не думала, что разочаруюсь в тебе так быстро, — словами кидает, в сторону своего стола направляется. — И не иди за мной!
— Ты сейчас серьезно? — кричит в спину, заставляя остановиться и обратно вернуться. — Из-за нее?
— Не из-за нее, — отрезает Саша. — Из-за тебя.
— Блять, это просто была шутка, — раздраженно выдыхает. — Всем было смешно.
— Мне не было, — коротко.
— Ты сама сколько раз ее подъебывала? Сколько раз смеялась над ней? — усмехается лишь.
— Я никогда не унижала ее вот так, — резко перебивает. — Никогда не выливала на нее еду, как на какое-то животное. Да животное такого отношения не заслуживает! Ведешь себя с ней так, как будто она не человек, — слова выплевывает.
— Она и не человек, — выпаливает быстрее, чем успевает подумать. — Она просто...
Слова в горле застревают, а Саша смотрит, словно окончательную нить уважения теряет.
— Просто что? — тихо. — Говори!
— Просто Николаева, — взгляд в сторону отводит, челюсть сжимает. — Все ее ненавидят.
— Блять, Адель, ты знаешь ее от силы пять дней! Она ничего тебе не сделала, ни разу не говорила с тобой, даже в сторону твою не дышала! — замолкает. — Или ты просто решила таким способом самоутвердиться?
— Не строй из себя святую! — кулаки сжимает, и Саша это тут же видит.
— Я не святая, но я хотя бы не ломаю людей ради смеха.
И эти слова точно в цель попадают.
— Ты сейчас меня обвиняешь?
— Я говорю правду, — спокойно.
— Да идите вы все нахуй! — кричит в ответ, а после столовую покидает под пристальный взгляд остальных.
Адель из столовой резко вылетает, дверь за спиной громко ударяется. Идет быстро, почти бежит, дороги не разбирая, плечом мимо проходящего задевая, не извиняется. Руки трясутся, пальцы в кулаки сжимаются, а ногти в коже впиваются.
В голове шум и слова Гастелло, как пластинка заевшая.
Неожиданно посреди коридора останавливается, будто врезается в стену невидимую. Глубоко вдыхает, но воздух до легких не доходит. За угол заворачивает и только тогда себе позволяет.
Кулак в ту же секунду по стене ударяется. Первый. Второй. Третий раз. Старые раны открываются, кровь начинает сочиться, обмазывая зеленые стены в багровый оттенок. Пальцы пульсируют, кожа краснеет и рвется.
Перед глазами вдруг она. С волосами мокрыми, со взглядом потерянным, с руками трясущимися.
А дальше воспоминание. Где она, с теми же волосами мокрыми, на крыше сидит, от поцелуя краснеет, куртку принимает и голову на плечо чужое кладет.
Ненавидит ее.
Адель зажмуривается резко, надеясь воспоминания из головы стереть.
«Ты знаешь ее от силы пять дней! Она ничего тебе не сделала, ни разу не говорила с тобой, даже в сторону твою не дышала!»
И это заставляет смеяться громче обычного. Шайбакова спиной к стене прижимается, кулак кровоточащий ко рту преподносит, кусает больно, до мяса, дабы хоть немного успокоиться.
Сходит с ума.
И впервые за долгое время внутри не злость скапливается. Стыд, который она привыкла душить раньше, не давая выше груди подняться.
Саша никогда так не смотрела.
Дальше по коридору идет, направления не разбирая, пока у окна в конце этажа не оказывается. Ладонями в подоконник упирается, голову опустив. И только сейчас костяшки до крови разбитые замечает. Тонкая полоска красная вниз по пальцу стекает, на белый пластик капая.
Второй раз за два дня виновата блядская Николаева.
Она всем сердцем терпеть ее не может, потому что та жизнь ее испортила. Глупость заставила совершить, за которую теперь перед Сашей стыдно.
Стыдно вспоминать ее взгляд, ее слова, ее действия. Сродни тому, что согрешить перед ангелом.
И Саша действительно кажется святой.
Пусть и Гастелло не идеальная вовсе. Она все еще может ругаться, смеяться громче всех и недовольным взглядом одаривать. Но никогда не бьет в спину, не добивает того, кто уже лежит.
От этого становится только хуже.
Остаток дня Адель в одиночестве проводит. Вика с тех пор в школе не появляется, не маячит перед глазами, не заставляет повторить глупую шутку из столовой второй раз.
И это даже к лучшему. Ведь Адель Шайбакова ненавидит по-новому.
Каждая клеточка тела заставляет самые обидные обзывательства придумывать, представлять, как Вика тонет в луже собственной крови, молит о прощении за то, что подставила. Злость эта съедает, оставляя только кости обглоданные и ничего больше.
Саша с самого утра брюнетку не замечает. В сторону ее не смотрит, мимо не проходит, рядом за одну парту не садится. Это режет сильнее бензопилы с тупыми лезвиями.
Когда школьный день к своему завершению подходит, Адель на улицу выходит, вдыхая запах осени и сырого асфальта. По сторонам смотрит, замечая копну светлых волос у ворот. Вздыхает, будто в последний раз, и точно к цели направляется.
— Привет, — неумело произносит, рядом оказываясь.
И Саша смотрит лишь едва, а после взгляд обратно на дорогу переводит.
— Ты на меня обиделась, да?
Снова нет ответа.
— Извини меня, — тихо, глаза вниз опустив. — Мне очень стыдно перед тобой, правда. Я не должна была этого делать, не должна была заставлять чувствовать то, что ты сейчас чувствуешь.
Блондинка первый раз за день глаза поднимает, улыбается слегка, нежно. Но молчит, как и весь прошедший день, молчит.
— Это было мерзко с моей стороны. Ты не должна была этого видеть, — запинается. — Точнее, я не должна была это делать, — сквозь зубы.
— Не знаю, смогу ли простить тебя, — улыбается, замечая красные глаза у той. — Эй, ты чего?
— Я пиздец как виновата, — выдавливает. — Извини.
— Поговорим завтра? У меня совсем нет настроения после случившегося, — замечает машину, подъехавшую к воротам. — Ладно?
И Адель кивает, обнимает, отпускает.
Остается в одиночестве глубоком, еще сильнее ненавидя Николаеву.
Домой Шайбакова с ноги врывается, дверь с размахом открывает, а та об стенку ударяется и скрипит жалобно. Запах старости тут же в нос бьет, въевшийся в мебель за долгие годы. И это раздражает. Бесит до дрожи.
Потому что все о ней напоминает.
Кажется, что каждая вещь в доме пропитана запахом Николаевой. Ее летними приходами, смехом и улыбкой.
Рюкзак с плеча срывает, в сторону кидая. Тот об стеллаж ударяется, заставляет книги на пол устремиться. Куртка следом летит, на тумбочку падает, вниз съезжает, цепляя за собой вазу. Стекло отскакивает, на осколки разбивается, наполняя квартиру звоном.
Взгляд устремляется на шкаф с хламом. Там фотографии старой хозяйки, которые, наверное, ниточкой последней между ними были.
Фотографии, которые с таким трепетом Николаева рассматривала.
Руки сами к желтой бумаге тянутся. Снимок хватает, пальцами сжимая. Рвет пополам, до тех пор, пока от лиц только куски мелкие остаются.
Но облегчения нет.
Взор устремляется в сторону стола, на котором кружка с выцветшим рисунком стоит. Та самая кружка, из которой Николаева блядский чай приторно сладкий пила, лакрицей заедая. Адель берет фарфор, со всей силы в стену швыряет. Следом лампа летит. На пол падает, абажур мнется, ножка с сухим треском вовсе отваливается. Стул ногой переворачивает, еще раз пинает, пока тот к стене не отъезжает, рассыпаясь на деревяшки.
После подушку с дивана хватает, плед срывает, резко на себя тянет, все на своем пути сметая.
Дышит прерывисто, глазами ищет вещи уцелевшие, зная, что от тех скоро ничего не останется.
Ненавидит.
Всем сердцем своим ненавидит.
***
Этот день для Вики был сродни адской пытке. Она впервые в жизни школу прогуливает, домой залетает, тут же с себя снимая одежду грязную и липкую. Кидает в дальний угол, в одном белье остается. А после на диван падает, не в силах больше сдерживаться.
На этот раз слезы градом льются, окрашивая наволочку в темный цвет. Тушь стекает по щекам, пачкает постельное белье и мажется в разные стороны. Вика скулит, не знает, куда деть себя.
Потому что сегодня она окончательно себя потеряла, окончательно веру в людей утратила.
Перед глазами лето прошедшее, которое теперь не больше чем ложное воспоминание, придуманное от солнечного удара.
В ее жизни плохого много было, унижений и издевательств, но то, что сегодня случилось, все годы в школе перечеркнуло.
Вспоминает улыбку до боли противную, ухмылку искреннюю и взгляд невинный.
Адель совсем не жалела о том, что совершила.
Не писала сообщения, не искала встречи, не топталась под дверью, как обычно. Видимо, действительно играла, надеясь, что сможет сломать.
И это у нее отлично получилось.
День к вечеру близится, уроки закончились давно, а Вика с тех пор с дивана не вставала. Себя жалела, завывала так, что весь дом слышал. Била подушку, иногда волосы на себе драла, лишь бы успокоиться.
Лишь бы не было так больно.
Чем Адель Шайбакова от остальных отличается?
Ничем.
Очередная, которая ради выгоды и одобрения на все готова. Даже слова свои предать, даже солгать самой себе.
И Вику этот расклад более чем устраивал.
Потому что теперь еще проще будет отпустить, ненавидя. Потому что душа уже не так сильно болит, надежда не так сильно бьется в окно, с мыслями вернуться.
Николаева впервые за долгое время с дивана наконец-то встать решает. Грязную одежду с пола хватает, в стирку кладет, забыть надеясь. Душ принимает, остатки вечера с себя смывая. Черный чай сладкий наливает, оставляя тот на окне остывать.
Даже тот в горло не лезет.
А душа просит изменений, просит успокоить мысли, расслабиться и забыть. Как страшный сон, которого вовсе никогда не существовало. Потому Вика первые попавшиеся спортивные штаны надевает, волосы в хвост заплетает, футболку в топ подворачивает, мусорный пакет хватает, на лестничную клетку выходит.
Единственный способ отвлечься.
Дверь плечом подпирает, закрывая на ключ, уходить собирается, пока не слышит грохот сильный, из соседней квартиры доносящийся. Внимания не обращает, хмыкает себе под нос и глаза закатывает.
Очередной звук глухой заставляет остановиться на первой ступеньке.
Следом второй, тяжелее и громче, словно шкаф на пол упал.
Вика ком в горле сглатывает, осматривая тонкую щелочку двери.
Открыто.
Пялится, стоя на месте, как вкопанная, все за и против взвешивает. А в голове только одна мысль: забить на все, уйти, не совать нос туда, куда не просят.
Грохот.
И Вика под нос себе матерится, пакет с мусором на лестницу ставит, в сторону приоткрытой двери направляется, едва ли толкая ее от себя. В квартиру чужую заглядывает, где темно и душно. По всему полу куски фотографий разбросаны, стекло разбито и одежда скомкана. Через табуретку перешагивает, на звуки идет, зная, что это может быть ее последнее сование носа туда, куда ее не просят.
Погром осматривает, не веря своим глазам. А телу впервые в жизни страшно в квартире этой находиться. Сердце как бешеное колотится, ритм четкий отбивает. Брюнетка через погром переступает, на цыпочках идет, надеясь, что в нее очередной стул не прилетит.
В зал заходит, охая от неожиданности и рот рукой закрывая.
Там шторы сорваны, стол перевернут, постельное белье в углу валяется, осколки стекла разбросаны.
И Адель.
Адель, которая рядом с окном стоит, одну за другой тарелки на пол кидая, отчего те разбиваются тут же, в углы отлетают.
Она взгляд затуманенный тут же на девушку поднимает, дышит прерывисто, как на добычу смотрит и не двигается. И это заставляет хотеть убежать, спрятаться в ванной комнате на ключ и не выходить никогда.
Но Вика на месте стоит, не двигается, молчит.
— Ты? — с хрипотцой в голосе и злостью в лице.
Шаг до нее делает, и Николаева в тот же момент инстинктивно пятится назад.
— Ты что здесь забыла, дрянь?! — движение в сторону продолжает, пиная в разные стороны останки стула и стола. — Я тебя спрашиваю, нахуй ты пришла? Не до конца жизнь мою разрушила, да? — за локоть хватает, на себя тянет.
Ногтями в кожу до боли впивается, надеясь сделать еще больнее.
— Это ты во всем виновата! — кричит, из цепкой хватки не выпуская. — Нахуй ты вообще вечно шастаешь здесь? Тебе мало? Или мне на тебя еще что-нибудь вылить?
— Я... — но слова не находятся.
В этот раз слезы в уголках глаз не скапливаются, тело не дрожит, язык не поворачивается. Остается только на месте стоять и впитывать, своим ушам не веря. А еще мечтать сбежать, пусть и ноги не слушаются давно.
— Что «ты», Николаева? Что, блять, ты? — толкает в сторону, впечатывая в косяк. — Тебе мало того, что было сегодня? Мало того, что ты подставила меня перед всеми своей слабостью? Плачь, чего стоишь, — кулаком в стену рядом с лицом ударяет, заставляя вздрогнуть. — Боишься меня? Правильно делаешь. Ты просто ничтожество, которое только и может, что вокруг себя ломать все. Нахуй ты вообще в моей жизни появилась, а? Нахуй я открыла фонд помощи ненормальным?
Но Вика молчит.
Молчит, все еще ища в глазах хоть что-то похожее на человечность.
— Хватит на меня так смотреть! — снова удар, уже ближе.
Адель на пару шагов в сторону отходит, руки в волосы запуская, на плач срываясь, который больше походит на истерику. Вазу хватает, целится в ноги, а после кидает. Осколки ноги чужие режут, но уйти не заставляют.
— Ты, блять, уйдешь отсюда или как? — Адель от злости стонет, слезами умываясь. — Хватит жизнь мою ломать! Она сказала, что разочаровалась во мне. И это ты во всем виновата, ты! — назад пятится, в стену упираясь.
Дыхание сбивается, рваным становится. Глаза стеклянные и почерневшие, так не похожи на те, что раньше были. Слезы без остановки льются, горячими дорожками по щекам текут, подбородок заливают, на шею капают.
— Ты думаешь, мне до тебя дело есть?! — не своим голосом кричит. — Думаешь, особенная какая-то? Думаешь, ты мне нужна была? Я тебя использовала, Николаева, как ты до сих пор не поймешь? Так и будешь стоять, впитывать, или, может быть, свалишь из моей квартиры?
— Нет, — с хрипом, горло прочищая. — Не уйду.
Сама своим словам не верит.
— Какая же ты тварь, Николаева, — смеется истерично. — Что мне еще нужно сделать, чтобы ты поняла, что я тебя ненавижу? Что ты полное ничтожество. Ударить тебя? Так подойди ближе, — ждет, но ответа не получает. — Боишься меня? Правильно делаешь.
Вика смотреть продолжает, на глаза стеклянные, на кулаки сжатые, на дыхание прерывистое. В этот раз действительно боится, в этот раз действительно верит.
И где-то внутри тихо ломается в третий раз.
Адель замирает резко. Пару секунд на месте стоит, на брюнетку смотрит.
А потом срывается.
На пару шагов подлетает, почти врезается, в объятия завлекает. Сильно тело в тисках сжимая, будто тонет и хватается за первое, что рядом оказалось. Лицом в плечо утыкается, пальцы в ткань мертвой хваткой вцепляются, словно, опустив ее, окончательно потеряется.
Слезы с новой силой льются, пачкая футболку чужую.
— Ненавижу тебя, — между всхлипами выдавливает. — Ненавижу.
Не извиняется, даже не пытается. За Николаеву цепляется, как за спасательный круг.
А Вика стоит на месте, как вкопанная, не двигаясь. Руки вдоль тела повисают, пальцы чуть подрагивают.
— Почему ты не уходишь? Зачем ты мучаешь меня? — тихо, в плечо чужое, сжимая до невозможного тело расслабленное. — Зачем ты все усложняешь?
Вика медленно волосы чужие гладит, боясь движения резкие делать. Пальцы в волосах путаются, а на глазах впервые за этот час скапливаются слезы.
— Адель, — шепчет, подбородок кладя на плечо.
Шайбакова в ответ только сильнее сжимается, воздухом захлебывается и ищет старое-доброе. То, что пыталась в себе закопать.
И находит.
К своему сожалению, находит.
Гнев тут же стыдом сменяется.
— Я тебя ненавижу, все равно буду ненавидеть, — выдыхая сквозь слезы. — Потому что так проще, слышишь?
— Знаю, — тихо отвечает, без злости и удивления. — Я тоже тебя ненавижу, Адель.
Руки голову продолжают гладить, путаясь в волосах вьющихся. Шайбакова всхлипывать продолжает, на части ломаться, прямо здесь, в руках чужих.
Слабость свою показывать.
А Вика продолжает посреди разгромленной квартиры стоять, среди осколков стекла и разорванных фотографий. Сама до конца не понимает, почему не отталкивает. Не понимает, почему не уходит.
Почему вместо этого остается рядом, гладя брюнетку по голове и в слезах собственных утопая.