11.
тгк в шапке профиля
***
Август в этот раз выдался на странность тихим. Солнце так нагло в окна не бьёт, а мягче ложится, будто понимает, что лето заканчивается. Вечера длиннее становятся, воздух прохладнее, настроение тревожнее.
Вика всё чаще за письменным столом сидит, перед собой учебники разложив и тетради. Аккуратно листами шуршит, ручка иногда произвольно по бумаге скользит, оставляя строчки идеально выведенные. И подготовка к школе была скорее попыткой занять себя, чем реальной необходимостью.
А Адель всегда приходила без предупреждения. Иногда стучала тихо, иногда просто дверь открывала, будто это всё было её привычным занятием. Заходила, бросала рюкзак куда-то в угол, садилась на рядом стоящую кровать, на подоконник, на пол. Где угодно, лишь бы просто быть рядом.
— Опять своей хуйней занимаешься? — лениво тянет брюнетка, заглядывая в тетрадь чужую и морщась от увиденных цифр непонятных.
— А что мне ещё делать? — не поднимая головы, отвечает.
— Жить, например, — Адель плечами пожимает, откидывается назад, закидывая руки за голову.
И обычно Шайбакова всё равно тянулась в тетради, что-то на полях дорисовывала. Иногда просто рядом лежала, носом в подушку уткнувшись, ленту в телефоне листая. Тишина больше неловкой не казалась, наоборот, было в ней что-то правильное и привычное.
Вика наконец от учёбы отвлекается, украдкой смотрит на девушку. У той волосы растрёпанные, как обычно, лицо расслабленное и скулы неидеально выраженные. Тут же отворачивается, когда замечает взгляд чужой пристальный, кусает кончик ручки и делает вид, что занята. Пусть и несколько секунд назад она целиком и полностью была занята Шайбаковой.
— Ты вообще хоть что-нибудь понимаешь из этого? — вдруг Адель спрашивает. — Ты же это даже ещё не проходила.
— Да, — коротко.
— Врёшь, — глаза сощуривает. — По тебе видно, что ты нихуя не понимаешь. Так зачем себя мучать? Пойдём лучше на улице погуляем, пока ещё можем себе позволить.
— Чтобы потом в школе не мучаться, — тянет, откидывается на спину стула и на часы смотрит. — Уже поздно. Скоро спать ложиться.
— Николаева, на часах десять вечера, а нам не по пятнадцать лет, — глаза закатывает. — Почему ты такая скучная?
— Ты и раньше об этом знала, — пожимает плечами. — Хорошо, — учебник захлопывает. — Давай чем-нибудь займёмся, но на улицу я не пойду!
— Я уже говорила, что ты скучная?
А Вика тем временем рядом с девушкой садится, ноги подтягивает и колени обнимает. Несколько секунд молча сидят, пока за окнами снова смеются подростки, а железная входная дверь подъезда из раза в раз хлопает. Николаева на спину ложится, глаза в потолок устремляет.
Адель на брюнетку смотрит, и через несколько секунд чужое движение повторяет, рядом оказывается. Слишком близко, но уже привычно.
Для Адель это всё в новинку до сих пор. Странным кажется удовольствие получать от посиделок домашних, разговоров ночных и перепалок шуточных. Пусть и не признается. Даже себе. Потому что Адель Шайбакова из тех, кто любит шнырять по улицам, вляпываться в неприятности и бегать от полиции. Таких как она уже ничего не изменит. Даже такая, как Вика.
— Ты думала о том, что будет дальше? — вдруг Вика спрашивает, лицом к соседке поворачивается, опасно близко.
Заглядывает в глаза разноцветные, старается дышать в унисон и виду не показывает, что стесняется. Потому что стесняться в такой ситуации как минимум странно, как максимум — непозволительно.
— Когда умру, типа? — усмехается. — Не знаю, планирую в ад, а там как пойдёт. Поверь, после смерти мы точно не пересечёмся.
Вика выводы где-то в голове делает, к словам цепляется, но виду старается не подавать. Пусть и это, по правде сказать, звучало приятно. На редкость приятно.
И Адель действительно считает девушку подобием ангела, у которого из грехов только четверка по алгебре.
— После лета, — чуть морщится, слова подбирает.
— Я не люблю думать о том, что будет после. Потому что мне всегда плевать. Я живу здесь и сейчас. Может быть, завтра я прыгну с крыши, например. А кто знал? — хмыкает. — Думать о будущем скучно, не засоряй свой мозг.
— Это нормально.
— Это уныло, — поправляет её Адель.
Вика усмехается тихо, продолжает лицо чужое изучать, пытаясь в мимике найти что-то новое. То, что запрятано за десятью замками. Ту часть, которую Шайбакова скрывает умело. Потому что так не бывает. Такие, как она, просто не могут существовать.
— Почему ты всегда всё обесцениваешь?
— Я не обесцениваю, я просто не драматизирую, как ты, — усмехается, набирая больше воздуха в лёгкие. Руки складывает под щеку, ноги к себе поджимает и слегка глаза прикрывает.
— Я не драматизирую.
— Напоминаю, ты смотришь сопливые сериалы и называешь это «не драматизирую».
— Это не аргумент, — недовольно выдает Вика.
— И как я только буду терпеть тебя в школе? Надеюсь, мы будем хотя бы в параллельных классах.
Сердце удар пропускает. Николаева тут же взгляд испуганный делает, замолкает на мгновение, вспоминая всё. В реальность возвращаясь. В то время, когда лето всё-таки закончится и она той же привычной «Викторией» станет, как и всегда. Той, кого унижать можно, а в ответ грустную улыбку получать. Той, кто сдачи дать не может, потому что не умеет. Той, кто всегда молчит, потому что протест карается.
— С чего ты взяла, что мы будем учиться в одной школе? — голос дрожит предательски от вранья.
— Очень смешно, — с недоверием. — Я же знаю, что здесь одна школа на район. Или ты думаешь, меня только в коррекционную возьмут?
— Я не учусь в тринадцатой, — быстро проговаривает, дабы ложь не выдать. — Я вообще в другом районе учусь. Да, в другом. Очень далеко, несколько автобусных остановок.
— Чего это? — искренне удивляется. — Тебя что ли выгнали оттуда?
— Нет, — также быстро. — Какая разница, где я учусь?
Вика никогда врать не умела, она за правду была и мир во всём мире. В животе тут же бабочки странные летать начинают противные и быстрые. Руки немеют, а кончики пальцев покалывают, будто сам бог её за ложь наказывает.
— Ты бы, типа, не хотела бы учиться со мной в одном классе? — щурится призрительно. — Прогуливать, двойки получать и смеяться на задней парте?
— Нет, конечно!
— Не ври. На самом деле ты другая. И тебе нравится такая жизнь, ты просто не можешь себе позволить быть собой. Тебя выдают твои татуировки и волосы выкрашенные. Хорошие девочки так не выглядят, — подмигивает.
— Тогда, может, я и правда не такая уж и хорошая?
Адель улыбается, но не отвечает ничего. Несколько секунд просто в тишине лежат, слушая тишину и крики за окном.
— А у тебя... — Вика точно на губы чужие смотрит. — Зачем прокол? Ты ведь говорила, что против всего этого. Разве нет?
— Какой прокол?
— У тебя их несколько? — снова взгляд выше подбородка кидает. — В губе.
Адель кольца кончиком языка касается, усмехается, губы засохшие облизывает.
— Потому что захотела.
— Просто так?
— А что, должна быть трагическая история? — бровь поднимает, на что Вика чуть плечами пожимает.
— Твоё «просто так» всегда заканчивается трагической историей. Просто ты пока не призналась себе в том, что она трагическая, — делает умозаключение Николаева.
— Ладно, — вздыхает. — Когда-то это бесило одного человека, и я сделала это назло, — нехотя произносит, будто прям с кожи сдирая воспоминания неприятные.
— И ты сделала назло?
— Типа того, — сквозь зубы цедит. — Мы не в тех отношениях, чтобы я душу перед тобой открывала. Мне просто прикольно с ним, и всё. Ничего не значит.
И Вика кивает, принимая. Потому что она сама несколько минут назад нагло в лицо человеку врала. Пусть и правда рано или поздно всё равно вскроется.
— А линза?
— Чего линза?
— Почему у тебя глаза всегда разного цвета? Я же вижу, что ты линзу носишь. Тоже кого-то позлить хотела?
Адель лицом к девушке поворачивается, голову рукой подпирает.
— Тебя правда это так волнует? — усмехается. — Скучно ты живёшь, Николаева.
— Не уходи от ответа.
Адель глаза закатывает, но всё же отвечает:
— Потому что могу, — обрывисто.
— Серьёзно? — Вика тянет недовольно, пусть и понимала, что Адель ещё не готова сердце своё открыть.
— Серьёзно.
Вика смотрит на девушку дольше, чем обычно. Взгляд по лицу скользит, за глазами задерживается. Разный цвет, неестественный и бросающийся в глаза. Будто это маска, за которой что-то другое хранится. Наверное, другая Шайбакова. Ранимая и любящая драматизировать.
— Покажешь, как выглядишь без этого всего? — тихо Николаева говорит, от чего Адель замирает.
— Без чего?
— Без линз, без прок... — чуть запинается. — Без всего.
И между тем пауза нависает.
— Зачем?
— Просто так, — немногословно.
— Просто не бывает ничего, — тихо повторяет слова чужие.
— Заметь, ты сама это сказала, — Вика чуть улыбается.
Адель фыркает недовольно, на секунду отворачивается, потом снова на оппонентку смотрит.
— Окей, раз для тебя это так просто, то я сниму, — цедит сквозь зубы Шайбакова.
— Правда?
— Да, — пожимает плечами. — Но при одном условии, — чуть ближе наклоняется. — Ты сама мне его снимешь.
— Кого? — испуганно.
— Ну не лифчик же, Николаева, — смеётся искренне. — Пирсинг.
— Я... я не умею. И вообще боюсь, здесь крови, наверное, будет литр, а я вообще её боюсь.
— Вика, ты точно анатомию в школе учила? — снова смеётся. — Там нечего уметь, — спокойно говорит, старается. — Если ты так сильно хочешь потешить своё любопытство, придётся поработать пальчиками.
И Николаева тут же краснеет на глазах, вызывая ухмылку со стороны. Ещё несколько секунд колеблется, а после кивает медленно.
Обе в позу лотоса садятся, а расстояние между теми сокращается до смешного. Адель голову назад запрокидывает, пальцами кольца касается, но не снимает, а действия чужие ждёт. Вика в сторону к девушке тянется, неуверенно приближается.
Лицо тут же горячим дыханием чужим обдается, а губы в миг становятся сухими. Пальцы чуть дрожат, когда чужое кольцо поддевают.
Слишком близко.
— Осторожно, — шепотом брюнетка произносит.
— Я и так осторожно.
— Ты мне сейчас губу оторвёшь.
— Не драматизируй.
Адель смеётся тихо, стараясь не дышать. А Вика тем временем сосредоточенно украшение поддевает, стараясь от волнения в глаза не смотреть. Но всё равно смотрит, отчего дыхание тут же сбивается.
Кольцо с тихим щелчком освобождается, будто слишком легко для момента такого. Вика замирает, всё ещё удерживая его между пальцами, будто боится отпустить. Или наоборот, боится, что вместе с этим отпустит что-то ещё.
Адель тем временем не двигается, не моргает даже. Между ними расстояние всё же остаётся, которое вовсе как расстояние не ощущается. Только тёплый воздух, чужое дыхание и это странное напряжение, которое не хочется лишним движением разрушить.
Друг на друга смотрят, будто время остановилось.
Секунда.
Вика невольно взгляд чуть ниже опускает, на губы. Теперь без металла они другими кажутся: мягче, живее, чуть припухшими от прикосновения. И это почему-то заставляет остановиться на мгновение. Дольше, чем обычно.
Адель замечает. Конечно, замечает.
Взгляд её становится чуть тяжелее, внимательнее. Она паузу эту ловит, исчезнуть не даёт. Уголок губ едва заметно дергается, но не улыбается, как обычно. Просто смотрит. И не отводит глаза.
— Видишь, в этот раз без литра крови обошлись, — тихо говорит. — Даже странно, обычно после такого мне переливание делают, — пошутить пытается.
Вика взгляд обратно поднимает, а сердце бьётся где-то в горле. Слишком близко оказываются, когда пора отпрянуть друг от друга.
Адель ближе наклоняется, не резко и не навязчиво, а осторожно, почти будто границу проверяет, которую они сами для себя не обозначили. И Вика не отстраняется. Не двигается. Только взгляд её на мгновение соскальзывает вниз, отчего та тут же ловит себя на этом.
А губы тем временем оказываются слишком близко. Настолько, что можно каждую мелочь рассмотреть, почувствовать дыхание чужое прямо на коже, ритм его уловить. Адель чуть голову наклоняет, взгляд глубже становится, будто не просто смотрит. Ждёт. Ни слов, ни разрешения, а едва заметного движения и сигнала, которые всё решат.
Время тянется, вязкое словно мёд становится, растягивается в каждой секунде. И всё вокруг уже значения не имеет. Ни шум за окном, ни мысли, ни даже воздух, которым густым теперь кажется. Ещё немного — и перестанет быть случайностью. Ещё немного — и назад ничего не вернуть.
И в этот момент Вика одергивается резко, будто из воды выныривает. Дыхание сбивается, взгляд тут же в сторону улетает, тело отступает быстрее, чем могла бы осознать. Слишком резко, почти болезненно.
— Очень смешно, — на шутку прошлую отвечает, сказанную несколько минут назад. — Всё, я сняла, — резко взгляд отводит, будто обжигаясь.
Адель ещё секунду на девушку смотрит, а после усмехается, откидываясь назад. Медленно языком проводит по внутренней стороне губы, на секунды в сторону задумчиво отворачивается, и не говоря ни слова, к глазу тянется.
— Ты чего? — Вика хмурится, но наблюдать продолжает.
— Подожди, — коротко бросает. Пальцы аккуратно века касаются, и через пару секунд линза на указательном пальце оказывается. Адель моргает быстро, чуть щурясь, будто свет стал ярче.
И только после этого на Николаеву смотрит. В первые в жизни по-настоящему.
— Всё, — говорит, чуть усмехаясь. — Теперь я максимально скучная версия себя.
Вика смотрит слишком внимательно, взгляда заинтересованного не скрывает. Будто заново рассматривает.
— Ты никогда не была скучной, — тихо.
— Да? — брови приподнимает. — И что же тогда изменилось, раз у тебя взгляд такой странный стал?
— Ну, я первый раз в жизни вижу тебя без твоей брони, — плечами пожимает. — И мне это нравится.
— Брони? Серьёзно? Ты сейчас решила разобрать меня на метафоры? Снова пытаешься мне мозги вправить?
— Ничего я не пытаюсь! — тут же отзывается. — Ты сама говорила, что надела это всё кому-то назло. А то, что ты скрываешь подробности, только подтверждает мою теорию о том, что для тебя это не просто побрякушки.
— Это просто побрякушки, — чуть строже.
— Ты можешь не признаваться мне, но себе лучше признайся, — замалчивает. — Я не пытаюсь лечить тебя или пытаться вывести на чистую воду. Я тоже много о чём не рассказываю, и это нормально, понимаешь?
— Что же ты от меня такое скрываешь? — усмехается. — Пропустила одно упражнение, когда делала домашнее задание, и сделала вид, что не заметила?
— А разве это имеет значение, — получает отрицательно кивок. — Тогда просто забьём?
— Это просто образ, — пытается саму себя Шайбакова обмануть. — А то, что было в прошлом, осталось в прошлом. Теперь это круто, и я выгляжу устрашающе. Люди быстрее понимают, с кем имеют дело.
— Люди думают, что понимают, — Вика поправляет.
— Какая разница, — глаза закатывает, хмыкая себе под нос.
— Есть разница. Потому что сейчас ты выглядишь... иначе.
— Хуже? — быстро Адель спрашивает, чуть резче, чем обычно.
— Нет, настоящей.
Тишина тут же комнату вновь окутывает.
Адель медленно взглядом по брюнетке скользит. Губы больше не расплываются в улыбке, а в глазах чертики не играют. Без щита привычного, словно провод оголённый. И, по правде сказать, ей неуютно. Ей кажется, что с неё последнее сняли, что защищает от мира тяжёлого, что может спасти от взглядов недовольных. Потому что её броня это время, которого она когда-то лишилась.
— И тебе это нравится? — тихо спрашивает.
И Вика отвечает не сразу. Секунду думает, будто честно себя проверяет.
— Да, — без попытки смягчить.
— Ты сейчас серьёзно? — Адель чуть щурится, а слова чужие задевают сильнее, чем должно. — Без этой всей хуйни? Без всего, что делает меня мной?
— Это не делает тебя тобой, — спокойно отвечает. — Это делает тебя удобной для общества. Или неудобной. Называй это как хочешь.
— Ты снова драматизируешь, — усмехается Шайбакова без своей прежней уверенности. — Прямо как в своих сериалах.
— Где-то там, — на грудную клетку чужую показывает. — Ты со мной согласна. Просто слишком крутая, чтобы признать.
— И тебе правда... — запинается, будто не хочет договаривать. — Правда нравится?
— Ты мне нравишься любая, — из уст вырывается, а Адель тут же взгляд игривый делает. — Только не надо к словам опять придираться! Ты прекрасно знаешь, что я имела в виду!
— А я разве что-то говорила? — с той же ухмылкой.
— Ты собиралась, — твёрдо.
— Ни в коем случае, — губу закусывая и не ощущая привычного металла холодного.
— Хватит!
— Я же даже ничего не сказала! — на смех срывается.
А Вика тем временем подушку кидает, шуточно брюнетку слегка в бок ударяет, пока та в смехе своём утопает и на кровать плюхается.
— Разве можно со мной так? Я вообще-то без своей брони теперь, — к словам недавно сказанным цепляется.
В голосе привычная острота больше не слышится, нет старой доброй насмешливости, что помогает истинное нутро спрятать. Сместясь, откидывается на кровать, а смех тот звонче звучит, чем обычно. Без привычной дерзости в каждом жесте. Без попытки контролировать ситуацию. Без вечного «всё равно».
Будто на секунду той перестала быть, кем привыкла быть для всех остальных. И, может быть, впервые за всё время, она действительно моментом наслаждается.
И вечер этот помог сделать очередной шаг «до».