10.
тгк в шапке профиля
***
Так проходят дни один за другим: июль медленно поступает к своему завершению, а август на пороге топчется. Две недели спустя, в один из самых жарких дней лета, Адель снова пропадает.
Только в этот раз Вика локти не кусает, изъяны в себе не ищет, она спокойно дни свои проживает, зная, что следующая встреча вновь случится. Она сидит за кухонным столом, болтает ногой из стороны в сторону, ест бутерброд, уже остывший, и пьёт чай, до невозможного сладкий. Телефон горизонтально повернут, опирается на какую-то старую банку от солёных огурцов, а на экране играет очередное глупое видео с YouTube от очередного глупого блогера.
В одну секунду экран сменяется резко: имя чужое высвечивается, а ещё две кнопки — зелёная и красная. Не думая, нажимает на зелёный кружок, громкую связь включает, как ни в чём не бывало продолжает бутерброд есть, ожидая начала диалога.
— Ну, короче, я прилетела, — доносится на той стороне. — Погода мерзость. Дождь весь день льёт, нас вообще чуть обратно не развернули на этом блядском самолёте.
— И тебе привет, — смеётся Вика, старается завтрак побыстрее прожевать. — Как долетела, спрашивать не буду, всё равно материться начнёшь.
— Как это не спросишь?
— Хорошо, как долетела? — глаза закатывает, потому что знает, какой ответ её ждёт.
— Хуёво! — кричит в трубку. — Какой-то малолетний слюнтяй всю дорогу бил ногами моё кресло, а потом включил Влада А4 на весь самолёт. Так ещё и мама трубку не берёт, понятия не имею, как я домой должна попасть.
— Ты в целом надолго улетела?
— Не знаю, — пожимает плечами, явно перекладывая телефон от одного уха к другому. — Мамка сказала, что с квартирой мёртвой бабки какие-то проблемы, родственники объявились. Надо решать, потому что в Уфе я оставаться точно не собираюсь.
— Даже так? С чего бы это?
— А что мне здесь делать-то? В школу меня обратно не примут, друзья мои уже давно себе новую Адельку нашли. Меня в Уфе точно ничего не держит. — паузу выдерживает. — Что планируешь делать сегодня?
— Не знаю, сериал, наверное, буду смотреть, — отпивая немного чая.
— А завтра?
— А завтра следующую серию смотреть, — будто вещи очевидные говорит.
— Николаева, ты серьёзно? Ты себе ещё там ничего не отлежала? — возмущается, роняя пакеты с вещами на асфальт. — Блять! Короче, неудобно разговаривать. Вечером позвоню, пока.
— Ага, пок... — договорить не успевает, гудки слышит.
И Вика продолжает новостную ленту «ВКонтакте» листать, лайкая смешные видео с домашними питомцами, новости города и идеи для готовки. Не потому что собирается поварёшкой стать, а просто потому что завидует.
День тот до смешного обычным был.
Жара к коже липнет, занавески лениво от ветра шевелятся, а телефон в руках уже десять минут одно и то же показывает — ленту, в которой ничего интересного не происходит. Машинально листает, почти не вчитывается, просто чтобы голову занять от скуки.
И палец сам останавливается.
Фотография.
Толпа людей, обнимающих друг друга. Какая-то очередная вечеринка, чьи-то руки, чужие лица, знакомый двор на фоне. А после взгляд за центр цепляется. Подпись под фото короткая, почти небрежная и непримечательная.
«Я снова в городе!»
На той фотографии блондинка стоит чуть сбоку, будто в кадр случайно попала, пусть и на ту больше света, как обычно, падает. Светлые волосы аккуратно уложены, лицо спокойное, даже немного усталое, как у человека, который слишком много пережил, чтобы улыбаться широко.
И, конечно, улыбка.
Та самая.
Тихая, мягкая, почти добрая.
Такая, от которой все вокруг начинают говорить тише и смотреть внимательнее.
Вика комментарии листать принимается, а там до невозможного простые: «Моя!», «а фотографа кто отмечать будет?», «я на коленях», «Она!». Медленно пальцем вниз проводит, а сердце бьётся чуть быстрее, чем обычно. И дело даже не в самой Саше, а в том, что за улыбкой той хранится. Потому что Николаева всё ещё помнит. Потому что глупо за пару месяцев всё забыть.
***
Школьный коридор, шум и голоса чужие. И Саша Гастелло где-то рядом, но всегда в стороне. Её взгляд добрый и понимающий, лёгкая улыбка, слегка поднятые уголки губ. И глянцевый блеск, идеально выведенный карандаш, зализанные брови, круглые голубые глаза. Она была эталоном идеальности, красотой в чистом виде. Её взгляда всегда хватало больше, чем слов, потому что она была особенной.
Той, с кем всегда хотели общаться. Той, кто всегда был в центре внимания. Той, с кем дружба сродни золотому билету Вилли Вонки. Той, с которой измена это подарок судьбы.
— Ты же понимаешь? Это просто шутка, — мягко, почти с заботой.
Она тёмные волосы рукой лёгкой гладила, улыбалась приятно, будто чужих слёз не замечая. Слегка дотрагивалась до холодной спины, кончиками пальцев по талии проводила, но всегда была отстранённой.
Будто издевалась.
А все вокруг смеялись только, мерзкие шутки отпускали и пытались быть в центре конфликта.
— Да она сама просит! — голос одной из одноклассниц.
— Ну, если ей не нравится, пусть сама скажет! — кто-то из толпы поддакивает.
— А чего ты ожидала, Виктория? — с той же улыбкой Гастелло произносила, заглядывая прямо в мокрые глаза. — Слабость всегда наказуема.
А после уходила, оставляя толпу наедине с Викой. Потому что дело уже сделано, потому что то, что будет происходить дальше, её не касается.
И Николаева тогда действительно пыталась сказать. Только Саша в тот момент всегда смотрела так, будто не при делах. Слегка наклонённая голова, лёгкая улыбка, идеально выглаженная школьная форма, блестящие губы и широкие глаза.
— А что случилось?
И ты уже сама сомневаться начинаешь. Может, правда ничего не случилось? Может, это ты слишком остро реагируешь? Может, это с тобой что-то не так?
Все знали, что Саша Гастелло — это ангел, у которого крыльев не видно. Знали, что за справедливость. У неё, как и у Вики, оценки хорошие были, отношения с учителями прекрасные и личная свита за спиной.
Но всё равно всегда где-то вдалеке. Наблюдала и кивала, одобряя те или иные действия.
***
Вика моргает и возвращается в реальность. Телефон всё ещё в руках покоится, большой палец слегка касается экрана горящего, прямо рядом с кнопкой «поставить лайк». Фотография всё та же, только теперь в ней есть что-то пугающее.
Напоминание.
О том, как это работает. О том, что лето не вечно. О том, что Николаева никогда не изменится. О том, что скоро всему конец придёт и школа наступит.
Саша Гастелло из тех, кто никогда не ударит первым. Ей это не нужно, у той люди всегда за спиной есть. Те, кто хочет быть рядом, ловить каждое слово. Те, кто смеётся чуть громче, чем нужно, лишь бы она заметила.
***
— Слёзы ещё никому не помогли, Виктория, — искренне. — Ты думаешь, ты особенная? Пока ты такая, это будет продолжаться. И не потому, что я это хочу. Или думаешь, что хочу? Нет, я ненавижу насилие. Но как же меня вымораживает слабость, ты бы знала. Ты такая мерзкая, понимаешь? Как котёнок, которого выкинули в мусорку, потому что на «Авито» не нашёлся покупатель. Они, — пальцем на друзей показывает, — никогда от тебя не отстанут. Даже если я захочу. А я никогда этого не захочу. Крис, подойди, пожалуйста, — подзывает одну из шестерок. — Помоги Вике оттереть кровь с её белого воротничка. Это же ужасно по школе так ходить.
И Крис кивает, поджимает губы, дабы не улыбнуться во все тридцать два.
— Только без насилия, хорошо? Ты же знаешь, я его не люблю.
И перед глазами будто нимб появляется. Потому что Саша Гастелло святая. Она за мир во всём мире и за добро.
Слов её всегда достаточно было. Кто-то обязательно подхватит. Кто-то всё равно обязательно продолжит, там, за дверью школьного туалета. Вика знала, что это не конец. Понимала, что ещё не закончилось. Осознавала, что в туалете всё продолжится, только без пристального взгляда блондинки.
Ведь Саша Гастелло из тех, кто насилие не приветствует.
Вика хныкать под нос продолжала, вытирая слезами кровь запёкшуюся. Измазывая той чёрные брюки и белую блузку. А Саша глаза закатывала, отворачивалась куда-то в сторону, больше воздуха в лёгкие набирала.
Слабость её раздражала.
— Ты не обижайся, они иногда перегибают.
Смотрела так, будто действительно переживала. Будто она единственный нормальный человек среди всех этих жестоких.
И ты почти веришь.
Почти.
***
Вика комментарии закрывает, снова открывает, а после снова закрывает. Пальцы чуть подрагивают, без понимания, от злости это или чего-то другого. Возможно, от воспоминаний, от того, что всё возвращается слишком внезапно.
Саша в городе. Как будто это уже что-то меняет. Она два месяца в жарких странах отдыхала, фотографии в купальнике каждый день выкладывала. Там небо голубое, вода кристально чистая, лежак белоснежный, коктейль алкогольный и улыбка лучезарная. А ещё блестящие губы, идеально ровный тон лица и глаза лазурные.
Николаева обратно в комнату уходит, на кровать плюхается, на подушку откидывается, уставившись в потолок. Взгляд цепляется за белую краску с маленькой трещинкой в углу. Всё такое обычное. Слишком обычное для того, что сейчас в голове крутится.
Потому что где-то там, среди улиц, среди дворов и людей снова она. Та, которую все любят. Та, которую все считают хорошей. Та, которая никогда не делает ничего сама.
Вика глаза на секунду закрывает и почти сразу улыбку чужую видит.
Тихую.
Аккуратную.
Правильную.
И от этого почему-то хочется открыть глаза обратно. А память тем временем пытается отыскать то, от чего даже лёгкие сжимаются в один большой комок.
***
Это обычный день был, один из тех, что ничем не отличается. Душный школьный кабинет с приоткрытым окном, через которое вместо свежего воздуха тянуло пылью и чьими-то сигаретами. Учительница, как обычно, тему у доски объясняла, пусть и никто не слушал ту давно.
А Вика сидела за второй партой, пыталась задание переписать, но буквы сами по себе расплывались, а внимание ускользало. Потому что сзади кто-то смеялся тихо, и смех тот почему-то сразу зацепил.
Саша Гастелло через ряд сидела. Не оборачивалась, не участвовала, просто аккуратно в тетради глаза выводила, будто ей действительно важно происходящее на уроке.
— Слушай, — кто-то за спиной Николаевой зашептал, — а ты видела, что она вчера выложила?
Вика замерла.
— Кто?
— Да она, — смешок тихий. — Николаева.
Ещё один голос вмиг подключается, уже смех не сдерживая:
— Блять, я ору. Она совсем ебанутая.
Сердце дёрнулось неприятно, от чего Вика непроизвольно голову повернула, в кулак всю храбрость собрав.
— Вы меня звали? — дурочкой прикинулась.
— Да ничего, — девушка за ней улыбнулась слишком широко. — Забей.
Но телефон уже тянули вперёд, а экран почти упирался ей прямо в лицо. А там фотография старая, неудачная, с очередного школьного мероприятия. Свет странный, лицо напряжённое, глаза полузакрытые. И подпись, которую она тогда написала без задней мысли. Теперь под ней десятки реакций и комментариев несмешных.
«Кто ей сказал, что с таким ебалом можно в люди выходить без предупреждения?»
— Это вообще кто написал-то? — рассмеялась соседка по парте, не обращая внимания на Николаеву, рядом сидящую.
— Да какая-то левая из параллельного класса, — за дальней партой плечами пожимали. — И где она не права, казалось бы.
Снова смешки. Вика взгляд опустила, пока не услышала знакомый голос. Всё такой же спокойный и ровный.
— Покажи.
Саша.
Телефон тут же к ней потянулся. Посмотрела, чуть полистала, задержалась на секунду дольше, чем нужно, и только потом тихо выдохнула.
— Хуйня какая-то, — голос мягкий, почти сочувствующий. — Я не понимаю, зачем такое писать. Это же просто некрасиво. Она же не виновата, что родилась с таким ущербным лицом.
— Да она сама виновата, что это в сеть попало, — фыркнул кто-то сзади. — Зачем такое выкладывать вообще?
Саша не спорила, не защищала, а просто слегка плечами пожала.
— Ну, я бы такое точно не выложила, — тихо добавила.
И этого было достаточно.
— Вот! — тут же подхватили. — Нормальные люди думают, прежде чем что-то постить.
Голоса друг на друга накладывались и усиливались, становясь увереннее. А Вика больше ничего не говорила. Смотрела в тетрадь, в которой уже давно не писала.
А после звонок, который окончание урока означал. Все ученики тут же с мест своих встали, по всему классу разбрелись. Кто-то ушёл курить на задний двор, кто-то остался в классе и продолжал обсуждать фотографию Николаевой, а кто-то пошёл в параллельный класс, дабы руку пожать той, чей комментарий весь урок обсуждали.
— Ты не обижайся, — снова голос Гастелло.
Вика голову подняла. Саша смотрела прямо на неё. Как обычно спокойно, даже мягче, чем обычно.
— Просто люди иногда жёстко реагируют. Не умеют фильтровать, — говорила так, будто правда на стороне брюнетки. — Мерзкие лица всегда получают больше обсуждения, тебе ли не знать.
Будто она единственная, кто здесь понимает.
— Угу, — тихо Вика ответила.
— Если хочешь, удали, — добавила Саша. — И забудь. Не стоит из-за этого переживать.
И улыбнулась. Легко, почти тепло, будто действительно хотела помочь.
Блондинка в другую часть класса ушла, а Вика медленно вещи принялась собирать. Казалось, на этом можно было закончить. Просто очередной неприятный эпизод, который через пару дней забудется.
Но нет.
Когда Вика уже почти рюкзак застегнула, Саша Гастелло вдруг снова ближе подошла. Осторожно, будто случайно. Оперлась рукой о край парты, наклоняясь чуть вперёд.
— Дай на секунду, пожалуйста, — тихо сказала она, кивнув на телефон.
И Вика на автомате протянула. Не потому что хотела, а потому что в этом классе нельзя по-другому. Саша Гастелло — добрая, её слово закон, а её прихоть — указ.
— Я тебе кое-что скинула, посмотри потом, — так же спокойно блондинка сказала и тут же отстранилась.
Ничего особенного и ничего заметного. Только через пару минут, уже в коридоре, когда Вика наконец телефон открыла, всё внутри резко провалилось.
Новый пост.
Её аккаунт.
Та же самая фотография.
И подпись изменена.
«Извините, мне никто не сказал, что с таким ебалом можно в люди выходить без предупреждения».
Пальцы на секунду слушаться перестали, а уведомления начали сыпаться почти сразу.
— Блять, это она сама написала? — кто-то громко.
— Это уже уровень, конечно.
— Самокритика пошла. И в чём она не права, в целом?
— Да ей вообще норм, походу.
Вика стояла, словно вкопанная, почти не двигалась. Только в экран смотрела, который предательски расплывался.
— Ты серьёзно? — вдруг голос резкий.
Очередная одноклассница появляется почти мгновенно, будто сейчас её выход.
— Ты вообще нормально себя чувствуешь? — громко, чтобы все услышали. — Или тебе уже настолько похуй, что ты сама над собой угораешь?
— Я... это не я... — Вика глаза на оппонентку подняла, а слова где-то в горле застряли.
— Да, конечно, — перебила, усмехаясь. — У тебя, видимо, раздвоение личности. Реально жалко выглядит, — добавляет она чуть тише, но всё равно так, чтобы все услышали. — Сначала кринж постит, потом сама же его признаёт. Ну, хотя бы честная.
И отходит, не дожидаясь ответа.
А где-то в стороне Саша стояла у окна, разговаривала с кем-то, смеялась тихо, будто ничего не произошло. И только на секунду взгляд в сторону бросила.
Снова улыбка.
Тихая.
Аккуратная.
Почти добрая.
***
Вика резко в настоящее возвращается, будто выныривает. Комната, телефон в руке, фотография в ленте. Куча людей, которые её ждут, которые её любят. Николаева медленно экран блокирует, кладёт телефон рядом и вновь смотрит в потолок.
И теперь это уже не просто воспоминания.
Это предупреждение.
***
Прошло несколько дней с тех пор, как Вика пост тот увидела. И все дни эти она из дома не выходит, даже до магазина. Обычно доставку продуктов заказывает, мусор в коридоре копит.
А солнце привычно жарко светит в окно, но улицы теперь чужими кажутся и опасными. Каждый шорох за дверью заставляет вздрагивать, вспоминая день, когда той под коврик подложили пару петард.
Каждый раз, когда та в окно взглядом упирается случайно, сердце тут же удар пропускает, будто кто-то из прошлого вновь появился с доброй ухмылкой на лице.
Дом, который обычно был наполнен привычным шумом, теперь пустым кажется. Вика часы проводила за просмотром сериалов, иногда с Шайбаковой переписывалась, ничего, по правде сказать, не рассказывая.
Телефон трещать начинает, а на экране уже имя знакомое и родное.
— Привет, — тут же трубку берёт и улыбается во все тридцать два.
— Ага, — быстро Адель произносит на той стороне. — Мне пиздец как скучно, поговори со мной. Мама пытается накормить меня какими-то помоями и сбежала в свою комнату.
— Выглядит как забота, — пожимает плечами.
— Ага, впервые за семнадцать лет, — усмехается. — Некого травить было два месяца, вот она и отрывается. Кстати! Я купила билеты, завтра наконец-то вылетаю.
— То есть завтра уже в городе будешь? — будто с надеждой в голосе.
— Да, Вика, когда люди говорят «билеты на завтра», это значит, что завтра они уже прилетят, — кажется, что на глаза закатывает. — Ты там без свежего воздуха совсем головой поехала. До сих пор дома тухнешь?
— Я не тухну, а наслаждаюсь одиночеством, — поправляет. — И что... мы прям завтра увидимся? — с опаской.
— Тебя что-то не устраивает? Если так хочешь, можешь и дальше в четырёх стенах сидеть, а я планирую сосиски на заброшке пожарить в честь своего возвращения.
— Я же не это имела в виду!
— Ага, заметила, — смеётся. — Забей, лучше расскажи, как там в городе дела.
И Вика рассказывает. Обо всём рассказывает, одно детально опуская. Кажется, будто незначительно, будто не имеет смысла.
А мозг всё равно понимает, что скрывать всегда не получится.
Когда Адель наконец приезжает в город, Вика вновь облегчение где-то на подкорке чувствует. Как обычно, договариваются встретиться на лестничной клетке, берут с собой по пачке сосисок, кетчуп и майонез.
Костёр разводят, дым от огня смешивается с запахом влажной вечерней травы, искры вверх прыгают, отражаясь в глазах разноцветных. И Николаева чувствует себя почти спокойно. Привычная обстановка, привычные шутки Адель, смешки и тихие споры о том, кто лучше разжёг огонь.
— Да что ты там разожгла, я бы даже с лупой лучше справилась, — возмущается Адель, держа в руке ветку от дерева с сосиской на конце.
— Я даже спорить с тобой не буду, — руки на груди складывает, в сторону отворачивается. — Выскочка.
— Ты что-то сказала? — сощурив глаза.
— Говорю, горит охуенно, — с улыбкой приторной.
— Николаева, ты когда собираешься сматериться, хотя бы предупреждай, — отзывается Адель.
— Что опять не так?
— А я разве сказала, что что-то не так? — подмигивая.
А дальше они снова болтают, так же, как и всегда. Шутки смешиваются с очередными подколами и разговорами о прошлом. Вика улыбку свою не скрывает, рот рукой не прикрывает, смотрит точно в глаза разноцветные и даже иногда на колкости отвечает.
И только где-то вдалеке, за пешеходным переходом, в тени зелёных деревьев, две фигуры замерли, наблюдая. Саша с ровной спиной стоит, взглядом внимательно знакомую девушку обводя. Изучает улыбку, которая впредь чуждой казалась. Лучезарную и настоящую. Такую, какую раньше она не видела. Подмечает каждый жест, каждый смешок, каждое движение.
— Это Виктория наша? — головой кивает вперёд.
— Ахуеть, реально она, — подруга, что рядом стоит, радостно улыбается.
— А рядом с ней кто? Никогда раньше её не видела в нашем городе, — сощуривает глаза, дабы рассмотреть лучше.
— Это Аделька, крутая на самом деле. Мы с ней нормально так закорешились летом, слов на ветер не бросает, себя уважает. С Крис нормально так поцапалась в первый день, — замолкает на секунду. — Только непонятно, что она с этой забыла. На неё не похоже.
— Аделька, значит, — улыбается.
Гастелло на брюнетку смотрит, молча оценивает, будто на прочность проверяет. Её глаза по фигуре чужой скользят, по походке, по лёгкости движений расслабленных. Примечает, как та жестикулирует, как улыбается и смеётся. Отмечает каждую мелочь: как та волосы поправляет, как пальцы играют с сухой веткой, как взгляд её задерживается на Вике дольше, чем обычно.
— Мы её давно не видели, на самом деле. Она то пропадёт, то объявится. И ей на самом деле даже слова не скажешь — всё в штыки воспринимает. А тут, видимо, Николаеву нашу окучивает.
И Саша улыбается, тихо и почти незаметно. А в улыбке той что-то холодное таится. Снова наблюдает, снова смотрит со стороны и не собирается вмешиваться.
— Подойдём к ним, узнаем, что за хуйня, — подруга шаг в их сторону делает, но Саша девушку за руку хватает, на себя тянет.
— Подожди, — почти шёпотом. — Нельзя же так, людям отдых портить. Потом, — губы облизывая. — Вы только ей не говорите, что я в городе. Вообще ничего про меня не говорите, хорошо? Я сама.
— Это как? Позволить Николаевой дёсны сушить от радости?
— Пусть общаются, это же их дело, — плечами пожимает. — Пойдём, нечего нам здесь ловить.
Саша шаг назад делает, пряча лицо за капюшон, взгляд от Вики не отрывая. Даже когда девушки смеются, каждый момент фиксирует, будто в памяти откладывает на долгие годы.
И пока костёр потрескивает, а Адель подшучивает над очередной историей Вики, Саша остаётся холодной и наблюдающей, наслаждаясь ощущением контроля.
Потому что Саша Гастелло — это ангел, которому подвластен целый мир.
Потому что Саша Гастелло — та, в чьих руках сломается даже самый сильный человек.