12.
А лето тем временем всё ближе к своему логическому завершению подходит. Улицы уже не кажутся такими тёплыми, закаты не кажутся яркими, а весёлый смех вовсе не весёлый больше. Всё чаще дожди идут, сотворяя лужи на разрушенном асфальте, заставляя ямы в воде утопать. Утро позже начинается, а ночь наступает быстрее, окутывая всё вокруг в холод и ветер.
Вика всё реже из дома выходит, обычно сидит на облупленном подоконнике, пьёт растворимое кофе и наблюдает за каплями, что медленно по стеклу стекают. Всё ещё себя ненавидит за ложь, сказанную неделю назад. И пусть каждый день она продолжала с Адель проводить, где-то внутри всё равно была дыра, которую уже нет смысла латать.
Адель с каждым днём всё больше домашней становилась. Зависала у девушки в гостях, пила чай и смотрела драматичные сериалы, разбираясь в героях. И это пугало, выводило из себя. А ещё Адель Шайбакова реже стала голубую линзу надевать на встречи эти, потому что без брони своей ей действительно было проще.
Пусть и знала, что скоро всё это закончится.
Небольшой курортный роман, который заставил попробовать новую жизнь на вкус. Сладкую и горькую одновременно. Скучную, но в то же время эмоциями насыщенную, такими, какие раньше она не испытывала.
В середине августа девушки вновь дома сидят, пока дождь барабанит по окну, заставляя бояться каждого шороха. Вика вновь лежит на кровати своей, голову положив на живот чужой. Вместе тик-токи смотрят, лайкают смешные и спорят, когда видят тесты «насколько хорошо вы друг друга знаете?»
— Николаева, ты меня вообще не знаешь! — театрально Адель возмущается, когда брюнетка только на один вопрос правильно отвечает. — Мы уже три месяца знакомы, это позор.
Пресс от слов сказанных то напрягается, то расслабляется, отчего Вика только четче дыхание чужое головой ощущает, на месте подпрыгивает, стараясь сдержать подступающий смех.
— Кто бы говорил, — глаза закатывает, телефон блокирует. — С каких пор я должна любить лакрицу?
— Ты у меня дома целый пакет этой хуйни сточила, когда мы только познакомились!
— Это другое, у тебя ничего больше сладкого дома не было, — слегка поднимает голову вверх, смотрит на брюнетку из-под лба. — Дай руку.
— Зачем? — спрашивает, но всё же протягивает. Потому что за эти три месяца Адель решила, что Вике можно всё позволять. Что её взгляд сродни приказу, и до сих пор не ясно, как она это делает.
А Вика тем временем руку протянутую хватает, ладонью к себе поворачивает, на грудную клетку кладёт. Медленно указательным пальцем начинает по коже белоснежной водить, заставляя тело Шайбаковой мурашками покрыться. Она слюну нервно сглатывает, иногда вздрагивает от щекотки, все мышцы напрягает, дабы не сорваться.
Потому что Адель Шайбакова — кремень, у которого нет чувств.
Николаева продолжает узоры вырисовывать, а после палец вверх поднимает, обратно кладёт, слегка нажимая где-то по середине и улыбается, ждя непонятно чего.
— Что я написала?
— У тебя с головой всё нормально? — Адель руку свою одергивает, ладонью кожу трет, будто стереть чужое прикосновение пытается.
— Ты же сказала, что знаешь меня лучше всех на свете. Так что я тогда написала?
— Откуда я знаю? Хуйню, наверное, очередную, — глаза закатывает, принципиально руку обратно на грудь девушки кладёт, кулак сжимает. — О таком предупреждать надо. Пиши ещё раз.
— А ты думала, я тебе просто погладить решила?
— Вика, — договорить не успевает, ведь снова прикосновение чувствует.
И мысли в глубину тут же скатываются, из рассуждений и вопросов к самой себе. Ей сложно настроиться, о деле думать. У той перед глазами только образ брюнетки с карими глазами и ничего больше. Это пугает, ещё больше напрячься заставляет. Быть может, даже руку вновь одернуть.
Но Адель терпеть продолжает, пытаясь понять, что за хуйня с её телом происходит.
— Не знаю я, что ты хочешь этим сказать, — возмущается, руку не одергивая в этот раз. — Лакрица?
— Да! — радостно Вика произносит, вновь смотря исподлобья.
— Теперь я, — по-свойски кисть чужую хватает, на себя тянет. — Отвернись.
Николаева отворачивается послушно, очередной чуть сильнее в живот упирается, взгляд куда-то в сторону уводит. А Адель продолжает руку девушки сжимать, не двигаться. Ещё раз картину странную осматривает, где кареглазая у неё на прессе лежит, такая правильная и наивная.
На секунду замирает. Пальцы её тут же чуть сжимаются, обхватывая кисть тонкую. Сначала едва ли касается, осторожно линию проводит, задумывается на мгновение.
— Уже понимаешь? — слышит отрицательный вздох. И Адель вновь через себя переступает, понимая, что всё равно сможет в секрете рисунок свой сохранить. Чувствует тепло чужого тела, мягкость кожи, а внутри чувство странное просыпается. Будто что-то важное, у которого ещё нет названия.
И Шайбакова писать продолжает. Медленно, выводя буквы одну за другой, ошибиться боится. Слова простые до боли, но слишком громкие, чтобы вслух произносить.
Пока палец по коже фарфоровой звучит, Адель на мысли себя ловит, что почти игру забывает. Вновь брюнетку осматривает, изгибы талии и слегка поднимающийся живот от дыхания. Замечает, как та чуть от прикосновений напрягается, как едва заметно улыбается, угадывая направление.
И Адель понять не может, что чувствует в этот раз.
Её жизнь проста и однотипна, любое действие имеет последствия. Но только не сегодня. Только не рядом с ней. Только не в эту секунду. И осознание это заставляет ненавидеть себя ещё больше.
Потому что Адель Шайбакова не привыкла проявлять слабость.
Дописывать заканчивает, на мгновение палец на коже задерживает, не убирая его, словно хочет побольше моментом насладиться.
— Ну? — тихо спрашивает, чуть ближе наклоняясь.
И где-то в глубине души надеется, что Вика ничего не поняла. Потому что слова эти слишком сокровенны, чтобы вслух произносить. Хочется закрыть их на ключ, не выпускать никогда, дабы не опозориться перед самой собой.
Ведь Адель Шайбакова чувствовать не умеет.
***
На следующий день Адель и Вика вновь собираются вместе на лестничной клетке. Адель, как обычно, пускает глупые шутки, Вика, как обычно, краснеет, и всё это больше походит на ритуал, без которого жить невозможно. Вместе идут на «их место», плечом к плечу. Душа у каждой давно на распашку, пусть и остались секреты некоторые, что душа хранит.
Рядом со старой-доброй стеной останавливаются, на которой «шаг до тебя» написано. Как воспоминания, которые ни стереть нельзя, ни забыть.
Адель кидает свой рюкзак на землю, от чего баллончики с краской стучат друг о друга, разносясь приятным цоканьем по всей улице. А Николаева тем временем садится на первый попавшийся булыжник, ноги к себе прижимает, руками упирается в подбородок и смотрит.
Смотрит на вандализм, который раньше она терпеть не могла.
И всё это было так правильно, так привычно. Будто не закончится никогда, навсегда на той самой стене отпечатается, как воспоминания, которые стереть невозможно.
Адель аккуратно линии вырисовывает, добавляя цвета. Иногда баллончик стряхивает, иногда чихает от запаха краски, иногда проверяет, не ушла ли Вика.
Потому что Адель было пиздец как важно, чтобы ты была рядом.
— Так и будешь на камушке сидеть или помогать начнёшь? — поворачивается наконец к брюнетке, баллончиком в ту целясь.
— Эй! Я же и так против этой затеи! — возмущается, с места насиженного спрыгивая.
Ноги сами в сторону Шайбаковой несут, будто так действительно правильно. Руки складывает на груди, рисунок осматривает, глаза щурит, будто произведение искусства пытается оценить.
— Неплохо, — умозаключение делает.
— Неплохо? — со смехом. — Ты же сейчас договоришься.
— Вот здесь линия не ровная, — издеваться продолжает, пальцем указывая на идеально ровный фрагмент.
А Адель глаза по пять рублей делает, вздыхает, протягивает той баллончик. На камень тот садится, руками в холод упирается. Голову назад закидывает, смотрит исподлобья.
— Ну, давай учи тогда, — словно вызов.
И Вика хмыкает, трясёт баллончик, шаг назад делает, направляя краску на белую стену. Неуклюжий зигзаг делает, рисунок тем самым портит идеальный. А Шайбакова с улыбкой смотреть продолжает, потому что ей можно.
Всё можно.
— Ты только что испортила мою работу, — со спокойствием в голове.
— Не испортила, а починила, — палец вверх поднимает, замечая, что брюнетка в плотную подойти старается.
Баллончик вверх поднимает, язык высовывает, смеясь задорно.
— Отдай, — так же спокойно. — В глаза попадёшь.
— Забери.
Краску за спиной прячет, к стене подходит, спиной упирается. Не высохшая краска тут же в футболку впитывается, оставляя след, больше походящий на ещё одно воспоминание. А Адель руками в белую стену упирается, плотно тело чужое прижав к стене.
Запах едкой краски тут же с дыханием одним на двоих смешивается. Вика замирает на мгновение, не понимая, куда руки деть, взгляд... себя.
Сердце снова где-то не на месте бьётся, выше, чем клетка грудная, к горлу ближе, мешая вдохнуть нормально.
— Всё ещё собираешься играть? — тихо Адель тянет, кожу на шее горячим воздухом обжигая.
И не двигается.
Баллончик всё ещё за спиной, но дело уже давно не в нём. Вика осторожный вздох делает, будто спугнуть боится, касается запястьем чужих, пытаясь отвести их в сторону. А Адель тем временем не сопротивляется.
Просто смотрит. Слишком внимательно. Слишком долго.
— Ты странная, — Вика выдыхает, почти беззвучно, не глядя в глаза.
Потому что последнее время, по правде сказать, Вике и не правда странно. Она каждый божий день со странным теплом внизу живота борется, не понимая, что это за симптом неизвестной болезни. Ей приятно от любого прикосновения, ей нравится чужой голос слушать, ей нравится ломать.
И ломать себя ей тоже, разумеется, нравится.
— Поздно заметила, — брюнетка усмехается, а голос уже на такой острый становится.
Пальцы Вики всё ещё держат запястье чужое, другой рукой баллончик треклятый больше не прячет. Расстояние почти исчезает, а сантиметры между лицами с каждым разом теряются.
А потом Адель резко отстраняется, будто сама себя одергивается. Смеётся громко, сбивая напряжение, рукой волосы кучерявые поправляет.
— Закончился, кажется, — баллончик с лёгкостью выхватывает, трясёт и куда-то в сторону кидает, тот глухо о землю ударяется, укатываясь куда-то в сторону.
Вика остаётся у стены стоять, с пятном краски за спиной и этим странным жжением в животе, которому нельзя придумать оправдание. Кажется, что могло случиться что-то ужасное.
Но, к сожалению, а может быть и к счастью, не случилось.
Опять не случилось.
Брюнетка от стены наконец-то отходит, осматривая творение своё с умным видом.
— И всё равно стало лучше.
— Да разве кто-то спорит, — усмехается Адель, вновь ближе подходя.
Руку на плечи чужие закидывает, одну ногу другой подпирает, будто секунду назад ничего не случилось. Будто её сердце не продолжает биться сильнее обычного.
А где-то вдалеке хруст веток с шагами смешивается. Словно в маленьком мире поселился кто-то ещё. Тот, кто всегда рядом. Тот, кто историю их пишет. Тот, кто историей этой руководит.
Пусть и звучит это как полный бред.
— Я устала, пойдём на крышу? — неожиданно для себя Шайбакова выпаливает, к девушке не поворачиваясь.
— В прошлый раз это плохо закончилось, — смеётся, но кивает положительно.
И девушки вместе по старым лестницам проходят, по комнатам заброшенным. Стены продолжают воспоминания хранить, не стираясь временем, не сжигая. Адель помогает той забраться по лестнице винтовой, подталкивая вверх. Вика ногтями в ржавую железку впивается, прессом вверх себя поднимая, тут же оказывается как на ладони. Вместе садятся куда-то в угол, в стену упираясь. Ноги поджимают, смотря на закат уходящий.
На лето уходящее, в конце концов.
Звёзд давно за облаками невидно, только ветер холодный, пасмурные оковы, явные предвестники дождя.
— Кажется, дождь начинается, — на выдохе Николаева говорит.
— Боишься растаять? — смеётся. — Забей, это последние дни лета. Не будь скучной.
— Я не скучная.
— Я знаю, — не многословно.
Вика ближе к краю двигается, ноги вниз свешивает, руками в холодный бетон упирается. А Адель те же движения выполняет, не спрашивая, можно.
Просто садится рядом.
Слишком близко, как и всегда.
— Неужели Виктория сама села на край крыши? Это же опасно, — стебётся, но где-то внутри себя гордится до безумия.
— Ты со мной сидишь на крыше ночью, — усмехается. — Поздно говорить о безопасности.
Они несколько минут молчат сначала. Как обычно, по правилам. Вниз смотрят, город слушают, что своей жизнью жить продолжает.
А после на руку первая капля падает. Вторая.
— Серьёзно? — Адель голову в небо поднимает, морщится недовольно. — Это ты виновата.
Дождь начинается резко. Капли быстро в одежду впитываются, в волосы, по лицу стекают.
Усиливается в одно мгновение, отчего одежда к телу липнет, пряди к лицу припечатываются. Вика глаза на секунду закрывает, лицо вверх поднимает, позволяя каплям прямо на ресницы и губы падать. Брюнетка улыбается, полной грудью вздыхает, голову в сторону девушки поворачивается, смотря исподлобья. С наивностью своей, со спокойствием. И, наверное, даже с доверием.
А Адель смотрит.
Снова дольше, чем нужно.
— Ты сейчас сама не себя не похожа, — тихо.
— Это плохо? — облизывая мокрые губы и прядь волос убирая.
— Для кого как.
— А тебе как больше нравится? — неожиданно для себя Вика спрашивает.
Адель не отвечает. Лицо осматривает вновь, понять не может, что в ней такого. Она обычная, похожая на остальных, такая, как все. У неё свои проблемы, недоверие к людям, слабый характер и куча комплексов.
Адель таких ненавидит.
Капли продолжают по крыше бить, по железу где-то рядом, погружая весь мир вокруг в белый шум, заставляющий думать много и рассуждать. Вика от холода чуть ближе двигается, не думая. Голову кладёт на плечо чужое, упирается слегка и продолжает город осматривать.
А Адель на город смотреть не может. Он скучный, неинтересный и обычный. Замирает, каждую мышцу в теле напрягает, взгляд отвести не может.
— Заболеешь, — сквозь зубы цедит Шайбакова, не понимая, как слова эти могут из уст вырываться.
— Ты тоже, — зевает, ещё ближе двигается, дабы согреться.
— Похуй на меня.
Шайбакова ком в горле пытается сглотнуть, а после отстраняется лишь на несколько миллиметров, тем самым заставив Вику голову поднять и вопросительно на девушку посмотреть.
А та изучать продолжает. Глаза карие, брови густые, щеки красные и губы. Манящие до безумия, заставляющие делать поступки необдуманные. И вечер тот пьянил обеих, укутывая в надежду, что здесь и сейчас надо жить.
Следующего раза может не быть.
Голова кружится, тело от холода дрожит. Дождь давно под футболку забрался, гуляя по телам горячим и вырисовывая линии рваные. Дыхание сплетается с раскатами грома, а молния освещает идеальные черты лица, в которых хочется тонуть постоянно, не вспоминая о том, что было вчера.
Не вспоминая о том, что будет завтра.
— Я сейчас, скорее всего, сделаю полную хуйню, — едва шевеля губами, Адель шепчет, прикусив холодный металл на губе.
Глаза вниз опущены, не на глаза вовсе, а ниже. Туда, где дождь вырисовывает изгибы изящные. Туда, где сладость может смешаться с пятнами жвачки и запахом утреннего кофе.
— Надо кое-что проверить, — всё так же шепотом.
— Что проверить? — непонимающе глазами хлопает, слизывая капли дождя с губ.
Адель чуть ближе голову наклоняет, смешивая дыхание своё с порывами ветра и запахом мяты. Сердце колотится бешено, а ногти в старый камень впиваются, оставляя лёгкие синяки на кончиках пальцев. Она губы чужие своим накрывает нежно и неуверенно, будто проверяя сначала.
Не дышат обе, замирают на мгновение.
А после Вика глаза прикрывает, доверяя. Подаётся вперёд, ещё сильнее в оковах чужих утопая. И Адель это расценивает как свет зелёный. Она нижнюю губу девушки облизывает, слегка на неё надавливает. Разрешает себе сделать глупость, за которую себя уже завтра ненавидеть будет.
Но не останавливается.
Руки продолжают покоиться где-то поодаль, а губы и язык умело рисунки вырисовывают, заставляя жару внизу живота наконец-то вырваться. Дыхание учащается, смешивается с дождём холодным, противным и неприятным. Волосы прилипают к лицу, мешаются, но давно плевать.
Есть только здесь и сейчас.
Вика металл блестящий губами ощущает, отчего по телу мурашки пробегают. Голова кружится словно от бутылки выпитого алкоголя. Всё это кажется таким неправильным, грязным и глупым. Но молодость всегда прощает. Завтра уже легче будет.
Они продолжают нежно изучать друг друга, лишнего не позволяя. Друг друга руками не касаются, телами не соприкасаются, только лица, которые давно в одно единое слились. Им жарко, приятно и хочется ещё. Им мало для наслаждения.
Всегда будет мало.
Адель руку от бетона отдирает наконец-то, на ощупь движется, встречаясь с мокрыми короткими волосами. Пряди с губ убирает, контакта не разрывая. Сегодня можно. Сегодня всё можно. Запуская ногти в волосы, поглаживает, старается не касаться. Чтобы не спугнуть, не потерять момент. Она в наслаждение утопает и в горе своём личном, потому что завтра будет другое.
Завтра лето закончится и всё изменится.
Вернётся туда, откуда начиналось.
Они здесь и сейчас живут. Плевать. Наверное, это не влюблённость вовсе, а инстинкты. Обстоятельства, которые заставляют. Заставляют хотеть и надеяться на что-то.
Адель последний раз опухшие губы касается, мажет умело, как самой нравится. Мечтает сквозь землю провалиться, никогда в жизни в карие глаза не смотреть. Потому что не знает, что сказать. Не знает, что сделать.
Всё испортила.
— Забей, — на выдохе, опаляя шею чужую дыханием горьким, смешанным с сигаретами и вкусом поцелуя.
Как обычно, ведь так проще. По-другому не умеет. Только глупо, по-детски и наивно.
Вика не двигается, лишь дрожит от капель звенящих, от ветра будущего и от чувств непонятных. Пытается горло прочистить, дабы хоть слово сказать. Но молчит, уставившись на кудрявую.
— Хватит смотреть, — раздражённо. — Я же сказала, просто решила проверить. Забудем.
И Вика кивает, потому что так удобно и проще. Проще жить как раньше, существовать в мире придуманном, где всё до боли примитивно. Мальчик любит девочку, а девочка любит мальчика.
— Забудем, — повторяет, отворачиваясь и смотря на стену белоснежную из капель, с неба падающих.
Уже не рядом, не пытаясь быть ближе.
— Холодно?
— Нормально, — с хрипотцой в голосе.
Но Адель давно плевать. Она кожанку с себя сырую снимает, от которой прока не будет. Будто бы не хотела, протягивает, даже не смотря на соседку. И Вика принимает, потому что отказаться уже глупо.
Ведь договорились забыть.
— Спасибо, — на плечи накидывая куртку, Вика шепчет.
— Завтра лето закончится. Встретимся?
— Не знаю.
И это больно отзывается в груди.
— Напишешь, — утверждая.
— Да, — утверждая в ответ.