7.
Дорога до дома приятным трепетом отзывается в сердце. Разговоры уши ласкают, и кажется, что мир остановился. Девушки медленными шагами ступают по асфальтном тротуару, рядом держатся, но границы друг друга не нарушают. Адель часто колкие шутки в сторону девушки отпускает, будто месяц тот не оставил недосказанность. А Вика ничего не отвечает, иногда улыбается, прикрывая рот рукой.
— И ты думала, что сможешь спрятаться от них на этой заброшке? Они ведь все равно бы вышли на тебя, — голос Николаева подает, не веря своим ушам.
— Я всегда добиваюсь того, что хочу, — пожимает плечами, перепрыгивая очередную лужу.
Брызги воды падают на асфальт сухой, впитываются темными пятнами и остаются на остаток этого вечера.
Адель из кармана джинс пачку сигарет достает, тут же поделиться пытается, но отказ получает. Усмехается себе под нос, зубами сдирает пленку с упаковки, сплевывает в сторону. А после большим пальцем картон плотный отодвигает, достает сигарету белую, в зубах сжимает, медленно чиркая зажигалкой и защищая огниво от потока ветра. Дым тут же легкие наполняет, приятно в голову никотин ударяет, заставляет глаза закатить и шаг замедлить. Белые клубы тут же окутывают воздух вокруг девушки, рассеиваются от теплого летнего ветра. И Вика морщится, нос трет, но молчит.
Потому что Адель в этом плане стала особенной.
Наверное, она тоже стала другой, хоть и просто в глазах девушки. Наверное, ее едкие пары никотина не сравнятся с другими противными сигаретами. И запах, по правде сказать, уже не кажется таким неприятным. Наоборот, терпимым и похожим на то, что так и должно быть.
Адель реакцию девушки замечает, дым выдыхает за плечо свое, а сигарету прячет за спину, дабы не доставлять брюнетке дискомфорт.
— Никогда не пробовала даже? — сощурив глаза, спрашивает, храня уверенность в том, что все люди в мире испорчены давно.
— Никогда, — отрывисто отвечает. — И не потому, что я «не такая как все», «за здоровый образ жизни». Мне в целом все равно, как люди свою жизнь калечат. Просто верна своим принципам, не люблю смотреть на то, как человек совершает медленное самоубийство, убивая свой организм каждый день ради доли никотина в крови и приятных ощущений в теле.
— Я как будто сейчас на уроке ОБЖ просидела, — смеется кудрявая, вновь дым в сторону выдыхая. — Даже если бы я сейчас предложила тебе сделать тягу, отказалась бы?
— Конечно! — звонче, чем обычно. — Я попробую никотин только тогда, когда пойму, что моя жизнь не имеет смысла. А пока я не собираюсь наказывать себя.
— Что это значит?
— Это значит, что сигареты для меня — это наказание. Люди наказывают себя за слабость, вредя своему здоровью. И если все-таки я однажды решу наказать себя, то сделаю это.
— Считаешь меня слабой? — совсем спокойно спрашивает.
— Все люди слабые. Просто для некоторых слабость проявляется в пацифизме, а для таких как я слабость проявляется в нарушении своих принципов.
— Надеюсь, я никогда не увижу тебя с сигаретой в руках, — делает умозаключение. — А если такое и случится, то я все равно буду рядом.
— Думаешь, моя жизнь настолько ужасная, что я побегу завтра же в первый попавшийся магазин за дозой дофамина?
— Никогда не знаешь, каким местом жизнь повернется к тебе завтра, — говорит, сжимая сигарету в зубах и делая тягу последнюю.
Окурок на асфальт летит, огонек медленно погибает, а после и вовсе исчезает за подошвой Шайбаковой. Толкает носком его в траву, и тот исчезает, будто никогда его и не было. Будто и диалога этого не было.
Остаток дороги обсуждение было больше похоже на светскую беседу. Сначала про самые популярные торговые центры города, потом про пляж, который расположился на главной улице. Вика рассказывает, что пляж — это место сборища малолеток, где те каждое лето пьют спиртные напитки, музыку громко на колонке слушают и выясняют отношения. Адель тут же просится на мероприятие это, на что отказ получает, осуждение и глаза закатанные.
— Ты скучная, не понимаю, как я до сих пор терплю тебя, — в шутку брюнетка возмущается.
— Я тоже не понимаю, почему ты до сих пор терпишь меня, — передразнивает.
— Тебе правда неприятно мое общество?
— Я этого не говорила. Просто... — задумывается. — Я не умею общаться. Со мной скучно и неинтересно, и это нормально. Мне нравится учиться и быть хорошей дочерью. Таких как я не исправить, если ты пытаешься это сделать. И даже не сломать.
— Я и не собиралась ломать тебя.
— Я просто сказала, — старается тему перевести.
— И несмотря на твои слова, я продолжаю идти с тобой по одной дороге, в одном направлении, — Адель каждое слово выделяет, будто пытается намекнуть.
— Мы живем с тобой в одном доме, на одной лестничной клетке. Тебе просто некуда больше идти, — пожимает плечами.
— Поверь, мне всегда есть куда идти.
Слова эти почему-то больно в грудь ударяют, отпечатываются в памяти навсегда и заставляют задуматься на мгновение. Потому что Вика Николаева вовсе не особенная, она очередная, такая же, как и все. Вика Николаева просто оказалась в нужном месте в нужное время.
И все до глупого просто.
Только Адель до сих пор разгадать эту загадку не смогла.
А тем временем девушки до дома своего доходят, по диалогу бессмысленному. Там, за деревянным столом на детской площадке, Вика одноклассников своих замечает. Ладони тут же колоть начинают, ноги ватными становятся, а тело реагирует странно. Она губы сжимает в полоску тонкую, на месте останавливается, все «за» и «против» взвешивает, а после улыбается по-доброму, к Шайбаковой поворачивается.
— В целом, знаешь, — на выдохе. — Мне все равно, правда. Ты не сможешь изменить меня, я не смогу изменить тебя. Мне всегда будет интересно читать книжки, а тебе — бегать от полиции. И я не обижусь, если наши встречи будут проходить на лестничной клетке, когда ты заходишь за солью.
— Это ты сейчас к чему ведешь? — с недоверием.
— К тому, что ты можешь идти туда, где тебе комфортно. В тебе играет синдром спасателя. Тебе просто нравится пытаться сломать хорошую девочку. И я не обижусь на тебя, — Вика повторяет.
И Адель протяжный вдох делает, понимая, что та до невозможного права. Ей действительно просто и банально нравится жить так, как она никогда не жила. Действительно нравится искушать и надеяться, что это сработает.
Она снова стол осматривает, стараясь взглядом не пересекаться с друзьями своими новоиспеченными. Вновь взгляд на Вику переводит, встречается с лицом понимающим, ни капли не осуждающим за выбор.
И в мире Адель Шайбаковой это странно.
Это просто не имеет места быть.
— Я уже договорилась с тобой и хочу провести вечер с тобой. Ты права, мне нравится тебя искушать, а тебе нравится меня исправлять. Но разница в том, что у нас обеих ничего не выйдет, — говорит и в плечо оппонентку толкает в сторону подъезда. — А еще мне нравится тебя иногда бесить, — подмигивает.
— Знаю. И меня это очень сильно бесит, — глаза закатывает, доставая ключи из заднего кармана.
Дверь подъезда глухо и тяжело хлопает, эхом раздаваясь по панельным стенам. Адель первая идет, не оборачивается, ключи в руке перекатывает. По лестнице поднимаются, а под ними ступени скрипят, холодные и сырые. Шайбакова пару раз ступеньки весело перепрыгивает, отпускает пару шуток о том, что Вика ходит как черепаха или как старая бабка с первого этажа.
А после у двери останавливается, ключ вставляет, проворачивая с сухим щелчком.
— Заходи, — бросает через плечо. — Только не споткнись об гору мусора на входе.
— Серьезно?
— Я живу одна, поэтому могу жить так, как хочу. У меня до тебя из гостей был только призрак мертвой бабки, — смеется, понимая, что шутка эта девушку смутила. — Шучу.
И Вика глаза закатывает, порог переступает осторожно.
А квартира тишиной встречает. До сих пор пахнет старостью и пылью, как тогда, несколько месяцев назад, когда та ходила поливать цветы к своей соседке.
Все те же выцветшие обои с блеклым цветочным узором, что отклеиваются местами и свисают тонкими полосками. Старый ковер на стене криво висит, один угол вовсе оторвался и голый бетон демонстрирует. На полках сервизы от старой хозяйки, чашки с золотыми ободками, фигурки фарфоровые, покрытые тонким слоем пыли.
— Продать не успела, сбагрю в ломбард при первой возможности, — снова ответ на шутку похож, и Вика слова буквально эти не воспринимает.
— Ты ничего здесь не трогала? — тихо спрашивает.
— Не-а, как было, так и осталось, — пожимает плечами, закрывая дверь ногой. — Я сюда только спать прихожу, и то не всегда.
Вика вглубь квартиры проходит, шлепает носками по старому линолеуму, задевает стул, но тут же поправляет. В главной и единственной комнате по центру кровать стоит, с матрасом провалившимся, покрытая выцветшим покрывалом с изображением тигра.
— Это так странно... как будто Инесса Ростиславовна и не умирала. Как будто я пришла к ней полить цветы, и сейчас она позовет меня пить чай с любимыми дешевыми конфетами, — шепчет Вика.
— Не нагнетай, — бросает. — Лучше помоги.
Адель на пятках в сторону старого шкафа разворачивается, ногой бьет по дверце, и та со скрипом открывается, пуская сгустки пыли в комнату. А внутри стопки вещей, коробки, альбомы старые, пакеты, сложенные один в другой.
— Давай разберем эту хуйню, — кивает внутрь. — А то бесит уже.
— Признайся, тебе просто нужна была моя рабочая сила, — в шутку произносит, но все же на пол садится, ноги по-турецки складывает.
— Как ты догадалась? — театрально Адель удивляется, рядом садится.
И Вика тем временем вытаскивает коробку первую попавшуюся. Картон мягким стал от времени и желтоватым. Внутри фотографии покоятся, на них люди улыбаются, смотря сквозь черно-белый рисунок прямо в душу. Вика аккуратно пальцем по фото проводит, будто стряхивая невидимую пыль.
— Наверное, ее родственникам было настолько все равно на нее, что они даже не удосужились старые фотографии забрать.
— Ага, — Шайбакова спиной к двери шкафа прислоняется. — Но дохлой бабке они больше не понадобятся, поэтому можно весь этот хлам нести на помойку.
— Ты злая. В тебе есть хоть капля человечности?
— Почему я должна жалеть какой-то труп, с которым даже не была знакома? Это жизнь, все мы там, — пальцем на потолок показывает. — Рано или поздно оказываемся.
— Надеюсь, про тебя твои родственники тоже забудут, когда ты помрешь, — Вика морщится недовольно и язык высовывает в знак протеста.
— И поверь, сидя на облачке, мне будет на это искренне похуй.
Адель тем временем старую кассету в коробке находит, в руках крутит, осматривая раритет.
— У тебя есть кассетник? — спрашивает.
— Я что, похожа на человека, у которого есть кассетник? — кивок в ответ получает. — Я не настолько древняя.
— Жаль, — Адель усмехается, кассету подбрасывает и тут же ловит. — Кто знает, может, мы нашли что-то очень запрещенное.
— Фу! Это мерзко!
— Расслабься ты, — смеется. — Шучу я, шучу.
И Николаева краем губ улыбается, копаться продолжает. Достает блокнот со дна коробки, с обложкой мягкой и потертой. Открывает, страницы одну за другой пролистывает, что почерком аккуратным исписаны.
— Дневник, — тихо говорит.
Адель ближе тянется, а после из рук чужих вырывает, быстро пролистывает.
— Скука, — пожимает плечами, скидывая блокнот в кучу с мусором.
— Ты ничему вообще значения не придаешь?
— А надо? — искренне удивляется.
— Можно проявить хотя бы немного сочувствия и человечности, — глаза закатывает, отодвигая коробку ближе к себе, так, чтобы брюнетка дотянуться до той не могла.
Адель на слова не отвечает, замолкает на какое-то время. Пальцами по полу постукивает, будто ритм отбивает. И тишина эта, по правде сказать, начинает затягивать.
— Слушай... — на резком выдохе Адель начинает. — Тогда, месяц назад, ну, когда я, типа, пропала.
Пауза.
Николаева молчать продолжает, ответа дожидается. А брюнетка, в свою очередь, усмехается нервно, затылок чешет.
— Ну, типа... да. Пропала. На месяц, — кудри пальцем оттягивает и снова отпускает. — Это не потому, что ты что-то не так сделала, — быстро добавляет. — Просто... — замолкает.
— Просто что? — тихо спрашивает.
— Привычка, наверное, — глядя в пол. — Когда становится нормально, я сливаюсь, — плечами дергает. — Блять, не смотри на меня, пожалуйста. Я первый раз в жизни извиняюсь, мне неловко.
— Извиняешься?
— Если честно, я планировала вообще больше не пересекаться с тобой. И для себя, и для тебя, — замолкает. — Прости, — выдыхает наконец. — За то, что пропала, типа.
— Я не злилась на тебя, — девушка искренне отвечает. — Мы же друг другу никто.
— Знаю.
— И думала, что тебе просто стало плевать, — Вика подытоживает.
Адель выдыхает резко, голову назад закидывает, в стену упирается.
— Не плевать мне было, — тихо говорит. — Просто считала, что так будет лучше.
Слова тяжело до невыносимого даются. Адель на месте, словно уж на сковородке, дергается. Глаза то и дело вниз опускает, за слабость себя ненавидит.
— Давай дальше разбирать? — брюнетка тему пытается перевести, спасая хозяйку квартиры от разговора неудобного. — Может, найдем что-нибудь не такое скучное.
— Я серьезно, ты не обижаешься на меня? Я ведь не врала тогда, у меня правда в этом городе никого нет. И если мы можем себе позволить только это лето, то пусть так и будет. Что думаешь?
— Ты правда очень хочешь попасть на наш пляж? — кивок получает. — Значит, я тоже переступлю через себя и покажу место, где малолетки нашего города жизнь прожигают.
И Вика тихо улыбается, делая очередной шаг в сторону новой дружбы.