6.
С той ночи Адель снова пропала. Каждый вечер она возвращалась домой под утром, громко дверью входной хлопала, заставляя Вику вздрагивать каждый раз и кусать губы до крови. Не писала сообщения, не просматривала чужую страницу, не звонила в дверной звонок. И Вика чувствовала себя паршиво, пусть и понимала, что всё так, как и должно быть.
Она однажды душу вывернула, оголив самые нежные нервы своего сердца, только для того, чтобы не совершить ошибку. Она каждый день, сама того не желая, смотрела в окно, сидя на подоконнике. А там старые-злые одноклассники в компании той, кого теперь в пору просто называть соседкой.
И пусть пути их разошлись, кареглазая верить продолжала, что её личность так и останется в тайне, покрытой мглой. Мечтала, чтобы остальные её имя вслух не произносили, не называли противным именем «Виктория», не рассказывали, как та после каждого урока плакала в туалете, просто потому что отличается.
Просто потому что не живёт по законам улиц.
Не знала, почему Адель так поступила, могла понять, но не собиралась. Теперь ей незнакомка только страх вселяла, который так не похож на чувства, что в сердце раньше были.
Так прошёл первый месяц лета. Томительно, скучно и однообразно. Лестничная клетка больше не была местом встречи, а жизнь вернулась в привычное русло.
Первого июля, когда самый жаркий день в году наступил, Вика наконец-то решает выйти из дома. Не просто до магазина, не просто вынести мусор. Ноги сами вели туда, где всё началось и закончилось в один день.
Переступает порог здания заброшенного, оглядывается по сторонам, не верит в то, что действительно решила это сделать. И здание это глухой тишиной встречает. Воздух тяжёлый и сырой, с примесью пыли, что въедается в лёгкие с каждым вздохом. Сквозь выбитые окна блеклый свет тянется, полосами на пол ложится, усыпанный осколками стекла и крошкой старого бетона.
Каждый шаг заставляет подошву хрустеть, отчего звук эхом разносится. Николаеву замирает на секунду, прислушивается. А в ответ только сквозняк, что лениво по коридорам гуляет и задевает обрывки кафеля.
Стены вокруг исписаны красками. Старые теги почти стерлись, а поверх них новые, яркие. Где-то краска вниз потекла, оставляя следы, похожие на подтеки дождя. И пальцы сами тянутся коснуться кирпича холодного, ощутить шероховатость, будто проверить, настоящее ли это.
Вика дальше идёт, осторожно через мусор переступает. Пол проседает местами, доски под весом глухо отзываются, и каждый звук сердце заставляет сильнее биться.
А в глубине коридора темнее. Там свет уже не достаёт, и пространство будто сжимается, становится уже и теснее. На секунду останавливается, пытаясь различить очертания, но всё же продолжает вперёд идти, несмотря на трепет в груди.
Потому что страшно. И потому что хочется вновь странное чувство адреналина ощутить.
Вика дверь толкает приоткрытую плечом, та с тихим скрипом поддаётся, пропуская ту внутрь. Через выбитое окно светлый луч вечера падает, разрезая пространство на две части. Пыль в воздухе медленно кружится, словно время остановилось. В углу старый стул стоит, рядом кусок белого матраса, покрытый тёплым пледом.
И в этот момент в глубине здания звук раздаётся.
Сначала глухой, больше походящий на ветер, что треплет старые стены своим теплом. А дальше быстрые шаги, явно бег напоминающие.
Вика замирает на месте, каждую мышцу в теле напрягает, взглядом в дверной проём впирается. Стоит, словно вкопанная, потому что из тех, кто выбирает «замри». А шум тем временем приближается, об стены бьётся, громче и резче становится.
В комнату девушка вбегает, а за той хлопок двери по всему помещению раздаётся. Волосы как обычно торчат в разные стороны, на губе колечко серебряное, а взгляд потерянный. На секунду останавливается, будто только сейчас заметила, что в здании этом она не одна.
— Блять... — выдыхает, рукой за косяк хватается. — Я думала, тут никого.
Будто привычное дело. Будто месяц с последней встречи не прошёл. Будто всё так, как и должно было быть.
Вика продолжает на месте как вкопанная стоять, быстро моргая глазами и стараясь прийти в себя. Старается сквозь спину девушки посмотреть, с надеждой, что не встретится с убийцей или очередным бомжом. А после, когда замечает взгляд незаинтересованный, хмыкает под нос и в сторону двери закрытой направляется. За ручку дергает. На себя. От себя. Старое дерево мукам её не поддаётся, заставляет нервничать и силу прикладывать. Она плечом упирается, левую ногу ближе ставит, толкать продолжает, пусть и затея эта глупая до невозможного.
— Выпусти меня, — прочистив горло, с лёгкой хрипотцой Николаева говорит, лицом к знакомой не поворачивается.
— Ты что здесь вообще делаешь? — просьбу игнорирует, вместо этого на подоконник упирается, в окно заглядывает, будто ищет чего-то.
Или кого-то.
— Какая разница? Открой дверь.
Адель глаза закатывает, к двери подходит, ручку дергает, на корточки садится, замок проверяет. Смеяться истерично начинает, руки в непослушные волосы запускает, оттягивая короткие кудри назад. Продолжает колечко на губе кусать, а после облокачивается спиной на бетон холодный, по стене сползает, ноги в коленях сгибает и руки поверх замка складывает.
— И что это значит? — осматривая картину странную.
— Значит, что мы здесь с тобой застряли. На блядском третьем этаже, блядской заброшки.
— Очень смешно, — глаза Вика закатывает. — Скажи тем, с кем ты в догонялки здесь играешь, чтобы открыли.
— Могу сама им сказать. Набирай «ноль один». Наверное, сразу приедут, — с вызовом на девушку смотрит.
— Ты от полиции бежала? — не веря своим ушам. — Ты в своём уме?
— Вместо того, чтобы морализировать, лучше бы думала, как нам отсюда свалить. И не умереть в этой компании от голода. Летать умеешь? Предлагаю в окно.
— Это не я дверьми хлопаю.
— Тебя здесь вообще быть не должно, — между строк кидает.
— Где я должна быть, тебя волновать не должно, — произносит Вика, на другую сторону отходит, садится на бетон холодный.
— Месяц дома сидела, а тут решила быть там, где должна быть? — смеётся.
— Откуда тебе знать, что я из дома не выходила?
— Знаю, — бросает отрывисто, потому что тут же жалеть начинает.
И Адель действительно знала, что делала Вика этот месяц. Знала, во сколько та просыпается, во сколько свет перед сном выключает, во сколько громко музыку слушала, во сколько мусор выкидывала и в магазин ходила.
Всё знала.
И объяснить этого не могла.
— Позвони друзьям своим, пусть дверь выломают, — предлагает Вика.
— Ты что, первый раз на заброшке застреваешь? Здесь не ловит ни сеть, ни интернет.
— И что ты предлагаешь?
— Предлагаю на «чичико» решить, чью ногу мы едим первую, — плечами пожимает, замечает, что Николаева голову на колени склонила и в коротких волосах зарылась. — Ты там жива?
— Отвали.
— Я же не знала, что ты тоже здесь будешь! — возмущается. — Я, может быть, вообще дверь захлопнула, потому что тебя испугалась, — ответа не получает. — Эй... — тишина. — Вика, блять, хватит молчать.
Снова тишина.
И Адель под нос себе матерится, с пыльного пола встаёт, чёрные штаны отряхивает, до девушки плетётся. А после рядом садится, голову склоняет, проверяет плечи у той.
Поднимаются. Значит, жива.
Отворачивается в другую сторону, ноги выпрямляет, головой упирается в стену. В тишине сидеть продолжают, потому что говорить не о чем. Между ними целый месяц, во время которого менялось всё и неизменялось одновременно.
— Давай поговорим, — снова покой Адель прерывает, а в ответ молчание неизбежное. — Может быть, хватит?
— О чём нам говорить? О том, что мы застряли вдвоём здесь? — слово выделяет интонацией. — Или о чём-то ещё? — будто намекает.
— Неужели я последний человек на свете, с которым бы ты хотела помереть на заброшке?
— Может быть и так.
— Слушай, это я вообще начала злиться. Это ты пропала на месяц, к слову. Я, конечно, не жалуюсь, но это пиздец как неприятно было, — выпаливает, заставляя Вику тут же голову вверх поднять.
— Что? Я пропала на месяц? Да ты сама сказала, что я из дома не выходила! — голос повышает. — Я, конечно, не жалуюсь, но можно было просто сказать, что у тебя куча дел противозаконных, а не орать у меня под окнами со своими друзьями-алкашами!
— То есть, ты хочешь сказать, что это я должна была постоянно у тебя под дверью как собачонка сидеть? Возможно, ты не в курсе, Вика, но когда люди дружат, это не игра в одни ворота, — паузу берёт. — Конечно, я не стала тебя доставать. Но это только потому, что ты сказала тогда на крыше, что тебя твоя жизнь бывшая устраивает. С какой стати я должна была нарушать твою идиллию?
— А может быть, я хотела, чтобы ты её нарушила? — вырывает из уст.
Вика тут же тушуется, сжимает губы в тонкую линию и отворачивается, дабы с позором не столкнуться. Потому что не хотела признавать, что нравилось проводить время со странной девчонкой. Нравилось нарушать свои принципы и жить «здесь и сейчас». В конце концов, нравилось быть нужной. Нравилось не изгоем себя ощущать. И назвать это можно было обычной привязанностью, которая появилась просто потому, что она была рядом.
Просто потому что оказалась в нужном месте, в нужное время.
— Можно было сказать, — хмыкает Адель недовольно.
— Зачем? Ты сказала, что тебя устраивает твоя прошлая жизнь, — передразнивает.
— Разве это имеет значение? Ты первый человек, с которым я познакомилась в этом городе. Первый человек, который не послал меня нахуй, когда я обратилась за помощью. Почему мы должны были переставать общаться? Да, мы не одинаковые, но кого это в целом ебет? Какая разница, как именно мы проведём это лето? Я кажусь тебе странной. Ты кажешься странной. Но разве это не прикольно?
— Почему ты сказала, что я не выходила из дома? — снова ту тему едкую заводит. — Откуда тебе вообще знать?
— Блять, Вика, мы живём в соседних квартирах, — задумывает, а после слова вырываются, сами того не хотя. — Разумеется, я ждала, что ты придёшь первой.
И слова эти эхом отзываются, ударяясь от стен бетонных, об граффити нарисованные, об стекла разбитые.
— Я не знаю, почему хотела, чтобы ты пришла, — подытоживает Адель, оправдываясь на самом деле. — Но хотела.
— Я не привыкла навязываться людям. Как ты могла заметить, друзей у меня нет.
— Придётся тебя научить, — Адель усмехается, но в этой усмешке привычной дерзости нет, только усталость и что-то почти незаметно уязвимое. — Ты можешь прийти завтра, если захочешь, конечно. Мне правда нравится разговаривать с тобой. Потому что ты слушать умеешь.
Она отворачивается, взгляд в сторону окна уводит, где тусклый свет цепляется за пыль в воздухе. Пальцами лениво по полу постукивает, будто отбивает какой-то ритм, чтобы не сказать лишнего.
А Вика наблюдает, не зная, что ответить. Замечает, как у той плечи поднимаются и опускаются, как напряжение в челюсти пропадает.
Кивает, надеясь, что девушка не заметила.
Но тут же встречает улыбку искреннюю, детскую, возможно, и до боли наивную. Потому что впервые в жизни Адель поступила так, как она хочет, а не так, как улица велит. Возможно, ошибка. А возможно, самое правильное решение, которое она принять могла.
Тишина снова по комнате растекается, но больше не давит. Темнота уже не кажется такой страшной, а напряжение вовсе пропадает.
Вика медленно проводит рукой по бетону, смахивает пыль, что тут же оседает обратно. Вздыхает тихо. Взгляд поднимает сначала на стены, потом на граффити, и, почти случайно, цепляется за дверь, смотрит дольше, чем нужно.
Поднимается не сразу, сначала вес вперёд переносит, потом встаёт, ладони о джинсы отряхивает. Шаг делает. Потом ещё один. К двери подходит и останавливается на расстоянии вытянутой руки. Несколько секунд на ручку смотрит, будто сомневается — стоит ли.
— А ты упрямая, — лениво Адель бросает, не поворачивая головы.
Не отвечает. Пальцы на холодный металл ложатся, чуть шершавый и с лёгким налётом пыли.
Секунда.
Без усилия.
Без рывка.
Тихо, почти лениво, дверь поддаётся, будто вовсе заперта не была. Скрип тишину разрезает, длинный, протяжный. И Вика замирает. Пальцы всё ещё на ручке, дверь чуть приоткрыта.
— Адель...
Та сначала не реагирует. Только бровью ведёт.
— М?
— Она... — голос чуть садится. — Просто подойти сюда.
Пауза.
Шайбакова несколько секунд в чужую спину смотрит, не двигается. А после резко выпрямляется, поднимается на ноги и быстрым шагом подходит.
— В смысле... — начинает, но не договаривает.
Кладёт руку на дверь, толкает. И дверь открывается шире, без сопротивления. Адель в проёме замирает, в коридор смотрит.
— Мы тут сидели, как две идиотки, а она просто открылась, — уже тише, с усмешкой и смехом истеричным.
— Ты не могла её раньше попробовать нормально открыть, зачем было дергать?
— Я пыталась её нормально открыть, она не открывалась, ты же знаешь, — глаза закатывает.
— Ага, как же, — чужое действие повторяет. — Ты её чуть не вырвала.
— Это называется «попробовать нормально», — фыркает Адель, руки на груди складывает. — Я действовала по ситуации. И вообще это твоё напряжение на меня давило.
— Ситуация была «нажми на ручку».
— Что же ты тогда не нажала?
— Я что, каждым днём по заброшкам лажу, как ты? Откуда я могу знать, как здесь двери открываются?
Адель на секунду зависает, а после глаза закатывает.
— Ой, всё. Не умничай.
— Я не умничаю! — голос Вика повышает.
— Умничаешь, — перебивает, с раздражением. — Давай продолжим ругаться на улице? Пока здесь ещё что-нибудь не прихлопнулось.
И Николаева фыркает, но всё же следом идёт. Из комнаты выходят, а после здание покидают, вдохнув аромат летней ночи. Адель на месте мнётся, не зная, что сказать. А Вика на реакцию девушки смотрит, будто пытается ответ в темноте найти.
— Тогда, пока? — неловко Шайбакова спрашивает.
— Ты говорила, что я могу прийти к тебе, когда захочу. Так вот, считай, что я захотела прийти, — через себя будто переступая.