Обреченные на расставание

POV Холли

Прошло несколько дней.

Я плачу постоянно, каждый вечер, каждую ночь. Это изрядно выматывает. Слёзы льются, когда я просыпаюсь и понимаю, что мне больше некому написать. Слёзы накрывают, когда я случайно ловлю его имя в голове — Лукас — и оно больно ударяется о грудную клетку, как птица о стекло.

Я хочу к нему. Хочу настолько сильно, что иногда мне кажется, будто если я сейчас не услышу его голос, то просто перестану дышать. Но я держусь. Держусь, потому что уже слишком много людей пострадали из-за наших «хочу».

На следующий день после случившегося в клубе ко мне приехал Итан. Я открыла дверь и сразу поняла — разговор будет долгим. Он был непривычно тихим, не шутил и даже банально не улыбался.

Мы говорили часами. Я рассказала ему обо всем — и об отношениях с Лукасом, и про мой тот поступок с поцелуем и почему вообще я это сделала. Извинялась. Извинялась искренне и усердно, но без попыток оправдаться. Сказала, что люблю его. Это было правдой. Я действительно люблю Итана. Просто не так, как он того заслуживает.

Я люблю его как человека. Как того, кто был рядом, когда мне было плохо. Кто не ломал, не давил, не сбегал. Кто принимал меня без лишних условий. И от осознания этого мне становилось ещё тяжелее, потому что он заслуживал большего, чем быть «безопасным выбором».

Я чувствовала не отпускающую вину. Она не уходила ни на минуту. Иногда я представляла Итана на месте Крис. На том мосту. С той пустотой в глазах. Я не хотела быть причиной чьего-то падения, а не взлёта. Я уже знала, как это — стоять на краю.

В общем и целом, с Итаном мы помирились. Договорились быть честными с собой, друг с другом. И, возможно, это было самым правильным решением из всех возможных.

А через несколько дней мы улетаем. В Лос-Анджелес к моему брату.

Я медленно собираю вещи, будто каждая сложенная футболка, каждое платье, рубашка, юбка — это ещё один шаг прочь от Лукаса, от этого города. От всего, что здесь произошло. Я не знаю, лечит ли расстояние, но я отчаянно надеюсь, что хотя бы притупляет боль.

Я надеюсь, что когда-нибудь смогу полюбить Итана так же, как Лукаса.

* * *

Днем я взяла себя в руки и пришла к нему. Ключ легко, с лёгким щелчком поворачивается в замке.

Я замираю на пороге всего на секунду, позволяя себе вдохнуть в последний раз все знакомые запахи этой квартиры, прежде чем внутри снова включается защита. Я здесь ненадолго. Пришла только за вещами. Только чтобы закрыть эту дверь — буквально и внутри себя.

Моих вещей не так много. Я складываю аккуратно складываю их, когда замечаю Лукаса, выходящего из кухни и встречающегося со мной глазами. Я ничего не говорю ему, а он начинает ходить за мной по пятам.

Он не трогает меня, но его присутствие ощущается кожей. Я слышу его шаги, чувствую взгляд, который прожигает спину. Он пытается говорить сначала равнодушно, потом всё более жалобно:

— Холли, пожалуйста… давай просто поговорим.

— Ты не можешь вот так уйти.

— Посмотри на меня.

Я не смотрю. Если посмотрю — проиграю этот бой.

Крис дома нет. Эта мысль мелькает где-то на фоне, и я искренне надеюсь: с ней всё хорошо. Что она не одна. Что она не стоит сейчас где-нибудь на краю реального или внутреннего моста.

Лукас, как маяк. Огонь, что горит в нем, смог осветить меня со всех сторон. И одна из них хочет вновь быть с ним. Это сторона сердца — та сторона, что живёт этим парнем, его чертовски манящей улыбкой, которую так редко можно увидеть, его глазами цвета моря или даже таинственного океана, хранящего на самой своей глубине множество секретов. А вторая же сторона — сторона разума — борется за право своего преобладания вот уже несколько лет. С тех пор, как Форд забрал у меня возможность полюбить кого-то другого, кроме него. И если настоящий маяк в море направляет людей на кораблях в правильном направлении и выводит их на берег, то Лукас же, наоборот, ведёт меня с берега в море, чтобы потянуть на тёмное дно, из которого невозможно выбраться.

— Холли… — продолжает он.

Я закрываю сумку.

— Пожалуйста, — говорит он, — Не делай этого.

Я впервые за всё это время поворачиваюсь к нему и, как можно более твёрдо, произношу:

— Я уже сделала.

— Холли… — он вздыхает и морщится, словно от сильной боли.

Я опираюсь плечом о стену, скрещиваю руки на груди.

— Говори, — нехотя говорю я. — Только быстро.

Я не уверена, что долго выдержу смотреть на него, ощущать его, слышать его и оставаться при этом на расстоянии.

Он делает шаг ко мне, останавливается, будто помнит, что трогать нельзя.

— Объясни мне, — хрипит он. — Пожалуйста. Я не понимаю. Всё ведь было… хорошо. Мы снова нашли друг друга. И вдруг ты просто… отрезаешь всё. Что я сделал, Холли? Где я снова облажался?

Я поднимаю на него холодный, расслабленный взгляд, хотя внутри все сгорает от желания его коснуться, плюнуть на всех и остаться в этой квартире, рядом с ним на всю жизнь.

— Случается так, что люди любят друг друга, но всё равно не могут быть вместе, Лукас. Я не хочу вновь когда-нибудь увидеть Крис и, не дай бог, Итана на мосту, готовящихся к прыжку из-за нас.

Он резко качает головой, в голосе появляется упрямство:

— Но ведь в этом будем виноваты не мы! Это их выбор, их решения. Мы не можем проживать жизнь, оглядываясь на чужие страхи.

Я безрадостно усмехаюсь:

— Вот тут ты ошибаешься, — выпрямляюсь, отхожу от стены, — Как раз-таки мы и будем виноваты, Лукас. Не напрямую, не формально, не так, чтобы на нас можно было указать пальцем и сказать: вот они! Но именно мы станем последней каплей. Тем толчком, после которого человек понимает, что у него больше ничего нет.

Он открывает рот, но я поднимаю ладонь.

— Нет. Дай мне договорить.

Он замолкает.

— Мы знали, — продолжаю я тише, но каждое слово звенит в пространстве между нами. — Мы знали, что причиняем боль. Знали, что Крис любит тебя. Знали, что Итан любит меня. И всё равно выбрали себя, свои чувства, свою слабость, свой комфорт. Мы эгоисты.

— Но я не люблю Крис так, как тебя… — выдыхает Лукас.

— А я не люблю Итана так, как тебя, — отвечаю сразу, без малейшей паузы. — И это не оправдание. Это просто ещё одна причина, почему всё так паршиво складывается.

Я делаю шаг ближе, смотрю прямо ему в глаза.

— Ты знаешь, что самое страшное? Я понимаю Крис. Я была Крис три года назад. Я знаю, как это — когда человек, вокруг которого вращается твой мир, выбирает не тебя. И я не могу стать той, кто сделает это снова, осознанно и хладнокровно.

Его глаза темнеют от злости:

— А я? Обо мне ты подумала?

Я киваю:

— Именно поэтому я здесь и говорю с тобой, а не исчезла молча.

Пауза.

— Ты — не злодей, Лукас. Но ты и не герой этой истории. И я тоже. Мы — просто два человека, которые слишком поздно поняли, что их любовь разрушает намного больше, чем создаёт.

Он делает шаг назад, будто ему не хватает воздуха рядом со мной:

— То есть ты правда считаешь, что нам не место вместе?

Я глубоко вдыхаю. Это самый трудный вопрос.

— Да.

Добавляю тише:

— Мне не место рядом с тобой, Лукас. Потому что рядом с тобой я теряю границы, совесть, спокойствие. Я становлюсь той версией себя, которая готова закрыть глаза на всё, лишь бы быть любимой. А я больше так не хочу.

Лукас хмыкат и глухо спрашивает:

— И это всё? Конец?

Я киваю:

— Наша история закончилась три года назад. Всё, что было сейчас… — я на долю секунды прикрываю глаза, будто пытаюсь воспроизвести в голове все моменты с ним, — Все это было громким, красивым эхом прошлого. Действительно чудесным, но всё равно эхом.

Он смотрит на меня так, будто пытается запомнить, и говорит слова, которые готовы выбить пол из-под ног:

— Я всё равно люблю тебя.

— Я знаю. И именно поэтому ухожу, — разворачиваюсь и иду к выходу.

— Значит, вот так, — говорит он мне в спину. — Ты просто вычеркнешь нас?

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь:

— Я не вычёркиваю, Лукас. Я закрываю страницу. Есть разница.

— Для меня — нет, — резко бросает он. — Ты была моим домом, моей точкой возврата. Ты всегда была рядом, когда мне было хуже всего.

— Я никогда не была твоим маяком. Ты сам всегда уплывал дальше всех. И только когда тонул — вспоминал обо мне, — я все же поворачиваюсь к нему и понимаю, что слова точно попали в цель: Лукас замер, его челюсть дёргается.

— Это неправда. Я всегда выбирал тебя.

Я усмехаюсь:

— Нет. Ты всегда выбирал себя. Свои метания. Свой страх одиночества. Свою потребность быть нужным. А я была удобной гаванью, в которую можно вернуться, когда штормило.

— Ты несправедлива, — он делает шаг ко мне. — Я любил тебя. Люблю.

— Любовь не выглядит так, Лукас, — спокойно отвечаю я. — Любовь не ломает, не бросает, не возвращается через годы с теми же тараканами.

Он нервно проводит рукой по волосам:

— Тогда объясни мне, за что ты меня сейчас наказываешь?

Вот теперь я чувствую, как внутри что-то трескается:

— Я не наказываю тебя. Просто спасаю себя.

Я делаю шаг вперёд, расстояние между нами снова сокращается.

— Я знаю, что человек ты вовсе не плохой, — продолжаю я, глядя прямо ему в глаза. — Но даже через три года у меня всё тот же вопрос: за что ты так со мной поступил?

Он молчит. Это не просто молчание. Это — отсутствие ответа, отсутствие оправданий, отсутствие будущего.

— Я люблю тебя так, как больше никого еще не любила, — говорю я чуть мягче. — И, возможно, Крис тоже. Именно поэтому ты смог причинить нам боль сильнее всех.

— Я не хотел… — шепчет он.

— Но сделал, — перебиваю я.

Я отступаю.

— Береги Крис, Лукас. Не превращай её в ещё одну меня.

Он резко поднимает голову:

— Подожди! Ты… ты ведь не просто так это говоришь.

Я сжимаю пальцы, чувствуя, как ногти больно впиваются в ладони.

— Я улетаю в Лос-Анджелес через несколько дней, — признаюсь я.

На секунду Лукас будто перестаёт дышать. Его лицо бледнеет.

— Что? Холли, я полечу с тобой.

— Нет, — тут же возражаю я. — Я улетаю с Итаном.

И вот тогда он выпускает свое второе «Я». Начинает метаться по комнате, как зверь в клетке. Проводит рукой по волосам, дергая их, как будто вот-вот вырвет. Коротко и нервно смеётся, будто это какая-то плохая шутка. Его шаги становятся быстрее, хаотичнее.

— Конечно, — усмехается он сквозь зубы. — Конечно, с Итаном. Почему бы и нет!

Он резко останавливается и с размаху бьёт кулаком по стене. Я вздрагиваю. Мой взгляд невольно падает на его руки. Сбитые костяшки. Обе. Сухая корка крови, трещины на коже. В груди болезненно ноет, тянет, будто кто-то провёл тупым лезвием по старому шраму. Но я молчу. Я больше не имею права лечить его раны.

— Ты вообще понимаешь, что делаешь?! — он разворачивается ко мне. — Ты понимаешь, что сейчас просто вырываешь у нас шанс?

— Лукас, я...

— Нет, — он поднимает руку, не давая мне договорить. — Нет, дай мне сказать. Хоть раз не убегай, когда становится страшно.

Он подходит ближе. Его голос дрожит, но становится громче.

— Я сейчас чувствую такое, что даже словами не могу объяснить. Меня разрывает изнутри, Холли! Я потерял тебя уже однажды. Я жил с этим три года. Три чёртовых года, думая, что это конец, что я сам всё разрушил. А потом судьба — если ты в неё веришь — даёт нам ещё один шанс.

— Лукас, пожалуйста…

— Не перебивай, — жёстче говорит он.

Проводит ладонью по груди, будто там действительно испытывает боль.

— Я люблю тебя. Не так, как раньше. Намного глубже. Я смотрю на тебя и понимаю, что всё это время жил не в полную силу. И ты сейчас говоришь мне, что уходишь. И ведь не потому что не любишь! А потому что боишься.

— Это не так, — шепчу я.

— Это именно так! — кричит он. — Ты боишься повторить боль, поэтому выбираешь бегство. Ты выбираешь Итана не потому, что хочешь его, а потому что со мной тебе страшно.

Он делает шаг ко мне, но останавливается, будто сам себя сдерживает.

— Ты говоришь, что всё, что было между нами, ошибка? Что всё это — ошибка? Любовь не может быть ошибкой, Холли. Она может быть болезненной, неправильной, разрушительной, но никак не ошибкой.

Я чувствую, как к горлу поднимается ком.

— Возможно, — еле произношу я, — Может быть, я пожалею об этом. Возможно, через годы я буду вспоминать этот момент и думать, что была глупой. Но..., — делаю глубокий вдох. — На этот раз это точно конец. Прощай, Лукас Форд.

Я ещё пару секунд смотрю ему в глаза, пока его взгляд мечется по моему лицу, будто он старается запомнить каждую черту, каждую тень, каждую мелочь — на случай, если больше никогда меня не увидит.

Я протягиваю ему ключи от квартиры. Они тихо звякают, когда ложатся ему в ладонь.

Делая несколько шагов назад к входной двери, я всё ещё не отвожу от него взгляда. Это оказывается куда труднее, чем я представляла, когда прокручивала эту сцену у себя в голове десятки раз.

Мне следовало сказать всё — выплеснуть, выжечь, оставить здесь — и уйти сразу, не задерживаясь, не давая себе ни секунды на слабость. Но я не знала, что прощаться с человеком, которого всё ещё любишь, может быть так невыносимо трудно.

* * *

Такси мягко покачивается на поворотах, город за окном расплывается в огнях, будто кто-то провёл по стеклу мокрой ладонью. Я смотрю вперёд, но ничего не вижу. Перед глазами — его лицо, сбитые костяшки, дрожащий голос. И то, как я всё-таки закрыла за собой дверь.

В голове вдруг всплывает мамин голос. Заботливый, спокойный, слишком мудрый для моего нынешнего состояния:

«Настоящая любовь, доченька, не бьёт по сердцу. Она в нём растёт. Не ломает тебя, а становится твоими корнями. А если после неё ты остаёшься на руинах — это не любовь, а зависимость, иллюзия, опыт. Но не то, ради чего стоит терять себя»

Я закрываю глаза.

С Лукасом я всегда была на руинах. Даже в самые счастливые моменты внутри меня жила тревога — будто счастье временное, будто за каждым поцелуем обязательно последует боль. Он был пожаром, который грел и одновременно сжигал дотла. Красивым, ярким, опасным.

Я любила его так, что забывала о себе. Терялась. Растворялась. Ждала. Прощала. Надеялась.

Мама была права. Любовь не должна оставлять после себя пепел.

С Итаном всё иначе. Без этой постоянной боли в груди, будто сердце сжали в кулак. Я не горю рядом с ним — я дышу. И, возможно, именно поэтому мне так страшно. Потому что я привыкла жить в огне и до сих пор путаю его с настоящим чувством.

Такси останавливается у моего дома. Я расплачиваюсь, выхожу и на секунду замираю у подъезда, глубоко вдыхая теплый воздух.

Я всё ещё люблю Лукаса. Это правда, от которой не сбежать. Я всегда буду его любить и помнить. И никакие, даже самые опытные психологи не помогут...

Но, может быть, любовь — это не всегда «быть вместе». Может любовь — это уйти, чтобы спасти себя? Чтобы однажды перестать строить жизнь на руинах и наконец пустить корни там, где подходящая почва? Я не знаю. И, наверное, не узнаю, пока не увижу хотя бы полмира, пока не посещу концерты всех своих любимых артистов, пока не найду дело всей своей жизни, пока не увижу свадьбу Макса, пока не выйду замуж сама и не подарю маме внуков, пока она не встретится с отцом... Пока я слишком молода и глупа, чтобы что-то смыслить в любви и её понятии. Но, может, лет через десять я всё-таки хоть что-то пойму?