Обреченные на расставание

POV Лукас

Шли дни, время потеряло форму и значение. Оно больше не двигалось вперёд. Лишь настырно тянулось; вязло, как в болоте; расползалось по углам квартиры, как тень, которую невозможно согнать, даже если распахнуть шторы.

Холли жила у меня. Хотя иногда казалось, что она просто существует рядом, мысленно находясь в другом, очень далёком измерении.

Она почти не ела, заметно скинув из-за этого как минимум килограммов пять. Я ставил перед ней тарелку либо с супом, либо с пастой, либо просто приносил ей чай или кофе вместе с пирожными, которые она так любила. Но через час уносил еду почти нетронутой. Иногда она все же делала несколько глотков чая, и вот тогда я благодарил её и самого Бога за это так, будто она совершила подвиг.

Холли не хотела вставать. Утро для неё начиналось с тяжести и головной боли. Я видел, как ей сложно просто открыть глаза, как будто каждый новый день был напоминанием о том, чего больше нет. Вернее, кого... Я не заставлял ее делать то, чего она не хочет или не в силах совершить.

По вечерам она часто сидела на подоконнике кухни. Поджав под себя ноги, закутавшись в мой свитер, смотрела на небо за окном. Думала ли она о том, что где-то там, куда не долететь на самолёте, вертолёте и даже ракете за ней до сих пор наблюдает её папа? Или, может, она пыталась разглядеть его там, улыбающегося и счастливого? А я ведь даже не успел с ним познакомиться. Да, несколько лет назад у меня не было такого желания. Тогда меня интересовали лишь наркотики и, благодаря Холли, борьба с ними, в которой я проиграл.

Во всем этом есть и моя вина. Я и правда сам, своим гадким ртом, надоумил Холли оборвать все связи с собственным отцом... Она любила меня. Любила, доверяла и потому послушала. Тогда и у меня с родителями были не лады и натянутые отношения. Сейчас все стало куда лучше. Может, потому что я повзрослел и мой юношеский максимализм сошёл на «нет». Может, просто понял, что, какие бы они ни были, — они все же мои родные отец и мать. А может, эти причины вытекают одна из другой. В любом случае, я могу звонить им, писать, приезжать хоть когда. А Холли... А Холли потеряла столько времени, которое могло быть отведено ей для общения с человеком, не без помощи которого она появилась на свет. Из-за меня. Хоть и отчасти, но из-за меня. Да, письмо гласило, что он специально подстроил все так, чтобы его дочь от него отстранилась. Чтобы ей не было так больно, когда его не станет. Но я бы мог тогда все исправить, если бы был умнее и чуть сильнее ценил наши отношения! Я бы мог не дать ей совершить ошибку, на которую сподвигнул саморучно... Её отец не дождался бы того, чего так хотел, и все было бы по-другому.

Если бы этот мужчина был сейчас жив, я бы непременно пожал ему руку и поблагодарил бы на всех языках мира за Холли. За мою маленькую, но такую сильную Холли, которую я до невозможности люблю.

До сих пор ненавижу себя за то, как поступил с ней когда-то. Хоть она и говорит, что простила меня, но сам я себя не прощу никогда.

Когда её начинало трясти от слёз, я делал ей массаж ладоней. Часто во время этого я замечал, какие холодные у неё руки, и грел их своим дыханием. Странно, но она сразу же успокаивалась после всех этих действий.

Ночами Холли почти не спала. А если и пыталась делать это, то засыпала резко и просыпалась так же резко, говоря, что во сне падала то с высокого дуба, то с многоэтажного здания, то вообще — в пасть акулы. И сразу же начинала плакать. Наверное, её нервная система настолько сильно пошатнулась, что даже такие мелочи в виде страшных снов выводят из равновесия.

Каждый такой раз я говорил одно и то же, касаясь губами её волос:

— Я люблю тебя. Плачь, так будет легче.

Иногда она отвечала мне, иногда — просто сильнее прижималась.

Были вечера, когда она молча ложилась мне на грудь. Туда, где слышно биение сердца. Я понимал: это единственное, что её успокаивает. Я гладил её по спине, считал её вдохи, и сам подстраивался под ритм её дыхания.

Я не боялся её слёз. Я боялся, когда она днями напролет молчала и даже не смотрела на меня.

Четырнадцатое апреля пришло незаметно.

Я не спал почти всю ночь. Лежал и смотрел, как Холли дышит. Как поднимается и опускается её грудь, как пряди волос рассыпались по подушке. Я понимал, что она не ждёт надвигающегося праздника в ее честь. Что, возможно, внутри у неё сейчас нет места ни для радости, ни для свечей на торте, ни для слов «С днём рождения». Но я также знал: не отметить этот день — значит оставить её наедине с болью ещё и сегодня.

Утром я разбудил её поцелуем в щеку и тихим шёпотом:

— С днём рождения, моя милая Холли.

Она не сразу открыла глаза. Сначала чуть нахмурилась, как будто возвращаясь из длительного сна (жаль, что это было не так), потом посмотрела на меня, как на идиота. Ей не хватало покрутить пальцем у виска. Надеюсь, она не подумала, что я так издеваюсь над ней, пока её состояние оставляет желать лучшего. Или она вообще напрочь забыла, какой сегодня день?

Я спешно ушел на кухню и вернулся оттуда уже с маленьким тортом. Он был совсем крошечный, аккуратно сделанный, в форме звезды, с бледно-жёлтым кремом и одной свечой посередине. Я поставил его на прикроватную тумбочку и сел рядом.

Холли сначала просто смотрела. Потом её губы дрогнули. Я готов был молиться перед ней, как перед иконой, чтобы она улыбнулась. Но этого так и не произошло...

— Ты… — она замолчала, будто за это время забыла все существующие слова и пыталась вспомнить хоть одно, — Он красивый.

— Как и ты, — улыбнулся я.

А она слабо усмехнулась... Усмехнулась! Господи, спасибо тебе и за это. Затем Холли провела пальцем по краю торта и слизала с него крем, замычав от удовольствия. Не могу описать все свои эмоции в тот момент. Их было не счесть и они сменяли друг друга по кругу: радость, восторг, изумление и безусловная, ничем неизмеримая любовь к этой девушке.

Мы не задували свечу. Я не просил загадывать желание. Мне показалось все это лишним. Она съела пару ложек торта, больше не смогла — но и этого было очень много по сравнению с ее прошлыми приемами пищи.

Потом я нежно, заботливо предложил:

— Пойдём умоешься. И переоденься, ладно? Я хочу украсть тебя на сегодняшний день.

Она не стала спорить и пошла выполнять все то, о чем я попросил, чем обрадовала меня ещё сильнее.

Холли приняла душ и действительно стала выглядеть куда лучше. От горячей воды ее кожа порозовела, скрывая бледность. Она выбрала простое платье цвета топлёного молока. Оно едва касалось колен, подчёркивало хрупкость её фигуры. Поверх накинула лёгкий бежевый кардиган. На шее — тот самый светло-золотой кулон с маленькой птичкой. Она носила его, не снимая.

Я же был в тёмных джинсах, простой белой футболке и серой куртке. Не хотел одеваться как-то по показному, всё-таки этот день — день Холли. И она единственная должна сиять.

* * *

Мы пошли туда, где почти не было людей — старый район с узкими улочками и редкими прохожими. Тишина, нарушаемая только нашими шагами и лёгким ветром. Холли шла рядом, иногда задевая меня плечом, и это было самым настоящим подарком!

Фотобудку мы нашли случайно. Чуть облезлая, с потёртыми наклейками и надписью, которая наполовину стёрлась, но внутри горел свет. Она всё ещё работала.

— Лукас… — начала Холли, глядя на неё с сомнением.

— Даже не думай, — сказал я и потянул её за руку. — Это не обсуждается.

Она вымученно закатила глаза, но зашла вместе со мной внутрь. Там было тесно и пахло пылью вперемешку с пластиком. Занавеска закрылась с мягким шорохом.

На первом кадре я просто повернулся и поцеловал Холли в щёку, почувствовав, как она чуть вздрогнула, но не отстранилась.

На втором она посмотрела в камеру. И... её губы приподнялись. Совсем немного, слабо, но это была улыбка! Настоящая улыбка. Первая за много-много дней. Я даже перестал дышать от переполнявших меня чувств.

Лента выползла с тихим жужжанием. Я аккуратно разорвал её пополам.

— Одну оставлю себе, — сказал я, пряча снимки в карман.

Вторую я вложил ей в ладонь.

— А эта — тебе. На случай, если забудешь об этом дне.

Она посмотрела на фото, потом на меня. И вдруг шагнула вперёд и обняла. Как же давно мы не обнимались вот так вот...

После фотобудки я сказал, что нам нужно вернуться домой. Холли ничего не заподозрила. Только кивнула и позволила взять себя за руку. Мы дошли до подъезда. Неподалёку стоял мой мотоцикл.

— Мы… на байке?

— Ага, — хитро улыбнулся я.

Она устроилась сзади и обхватила меня руками. Как же сильно скучал по этому ощущению — когда она прижимается ко мне, когда её ладони уверенно лежат у меня на животе.

Мы ехали недолго. Я чувствовал, как Холли временами утыкается лбом мне между лопаток. Как же я надеюсь, что она не пыталась так скрыть свои слезы...

Когда мы остановились, она первым делом огляделась.

— Подожди… — нахмурилась. — Это…

Я ничего не сказал. Заглушил двигатель и с опасением подошел к ней, боясь, что она скажет сейчас же отвезти её домой.

Это был ресторан, где работал Николас. Но Холли пока об этом не знала. Она замерла на секунду, а потом её лицо буквально ожило.

— Лукас… — протяжно выдохнула она. — Ты что? Не нужно было.

— С днём рождения, — сказал я.

Мы зашли внутрь. Николас как раз нёс поднос, но, увидев нас, остановился так резко, что едва не уронил бокалы.

— Холли?! — он широко улыбнулся, бросил поднос на стойку и подошёл к нам. — Ты… выглядишь потрясно!

Он крепко, по-дружески обнял её.

— С днём рождения, — сказал он ей в ухо. — Ты очень красивая.

Я видел, как она смутилась. Как опустила глаза, но при этом искренне улыбнулась.

— Спасибо, Ник, — ответила она, — Не знала, что ты работаешь здесь. Лукас ничего не говорил.

Мы ещё не успели толком сесть, как дверь распахнулась.

— С днем рождения, Холли! — разнеслось на весь ресторан.

Лея и Арон вошли так, будто они — суперзвезды, а весь ресторан целиком — сцена. Лея сияла, Арон поднял руки вверх, словно действительно пришёл на свой собственный концерт.

— Мы не опоздали?! — крикнула Лея.

Посетители начали оборачиваться. Холли сначала поджала губы, а потом засмеялась:

— Вы сумасшедшие.

От её смеха во мне разлилось приятное тепло, в котором смогли распуститься цветы, растаять лед и ожить птицы. Внутри меня наступила весна.

Лея тут же подошла к Николасу, мило улыбаясь:

— Привет.

— Привет, — он усмехнулся. — Я уж думал, мы с тобой больше не увидимся.

Холли украдкой посмотрела сначала на меня, потом на Лею и Николаса.

— Подождите… — прищурилась она. — Вы знакомы?

— Ага, — кивнул Николас. — Я заходил в их бар поздравить Лукаса с днем рождения. Вот там и познакомились с Леей… и с этим…

Он задумался на секунду, посмотрел на Арона, окинул его взглядом с ног до головы и выдал полнейшую глупость:

— …с этим ходячим шкафом с характером тостера.

Холли сначала тихо и, как мне показалось, недовольно хмыкнула. Потом прикрыла рот ладонью. Потом рассмеялась — всё громче и громче, пока смех не стал заливистым, чистым, таким, что люди за соседними столами начали на нас поглядывать.

Я поддержал её смех, Лея прыснула, Арон фыркнул и, не выдержав, тоже засмеялся.

— Эй! — возмутился он сквозь смех. — У тостеров вообще-то отличные характеры.

Смеялись все. Не знаю, что было смешного в этих словах, но мы не могли остановиться. Я точно знал: ради вот этого — ради смеха Холли, ради этих секунд — стоило пройти через пылающий огонь и ледяную воду.

Мы расселись за большой угловой стол. Тёплый свет ламп падал на лица.

— Так, — Лея взяла меню и хлопнула им по столу. — Я сегодня ни в чём себе не отказываю. День рождения всё-таки.

— У меня вообще-то, — тихо заметила Холли.

— Тем более, — не моргнув глазом ответила Лея. — Тогда я заказываю за двоих.

В итоге получилось так:  Лея заказала пасту с креветками и сливочным соусом и бокал белого вина. Арон — огромный бургер с двойной котлетой, картошку фри и колу, причём с таким видом, будто это жизненно необходимый минимум. Холли долго колебалась, потом выбрала тыквенный крем-суп и салат с курицей и авокадо. Я видел, как она заставляет себя есть, потому что надо. Я взял стейк средней прожарки и пиво — одно, чтобы не переборщить.

Николас принимал заказ с таким лицом, будто ему физически больно не сидеть с нами.

— Я, между прочим, тоже человек, — проворчал он, записывая. — И у меня тоже есть сердце. И желудок. И желание не работать сегодня.

— Увольняйся, — серьёзно предложил Арон. — Садись к нам.

— Ага, а потом объясняй менеджеру, что я ушёл, потому что день рождения у девушки моего друга, — Ник фыркнул и ушёл к бару.

Я заметил, как Холли смотрит ему вслед, а затем переводит взгляд на Лею и обратно.

Ник, возвращаясь с напитками, на секунду задержал взгляд на Лее. Она поймала его и чуть заметно улыбнулась. Холли это тоже увидела. Я почувствовал, как она легко сжала мою руку под столом, словно пытаясь без слов спросить, что вообще происходит между этими двумя. Но я и сам не знаю.

Телефон Холли завибрировал.

— Макс, — сказала она и сразу взяла трубку.

Я чуть отпрянул от нее, давая пространство, но всё равно всё слышал.

— Привет… да, — она улыбнулась. — Спасибо… Нет, не работаю. Я… я в ресторане. Да, Лукас устроил сюрприз.

Она слушала, кивала, иногда смеялась.

— Я в порядке, — сказала она чуть тише. — Правда.

Небольшая пауза.

— Передай маме, что я перезвоню. Люблю тебя.

Она положила телефон и вздохнула.

— Он переживает, — сказала она больше себе, чем нам. — Очень.

— Это его работа, — пожал плечами я. — Старший брат всё-таки.

Телефон снова зазвонил. На этот раз Холли взяла его с заметно погрустневшим выражением лица.

— Мам…

Её голос сразу стал тоньше.

— Да… я поела. Да, тепло оделась… — она усмехнулась, рассматривая свое легкое платье. — Нет, не одна.

Я видел, как она чуть отворачивается, прикрывая ладонью микрофон.

— А ты как? — спросила она.

Пауза. Я видел, как взгляд Холли становится стеклянным и как она нервно кусает губы.

— Я знаю, — прошептала она. — Мы справимся.

Она замолчала, а потом вдруг промолвила:

— Жаль, что папа не дождался моего дня рождения.

Она глубоко вдохнула — слишком глубоко. Я сразу сжал её руку, большим пальцем водя по тыльной стороне ладони. Она не заплакала. Только на секунду закрыла глаза.

— Он бы сейчас ворчал, что торт через чур сладкий, — добавила она, — И всё равно съел бы два куска, — грустно хихикнула она, затем попрощалась с мамой и провела указательным пальцем под левым глазом.

Николас принёс еду, громко поставил тарелки, чем сразу же переключил всё наше внимание на него.

— Так, — громко произнёс он, — Если кто-то сегодня будет грустить, я откажусь от зарплаты и сяду рядом, чтобы отвлекать.

— Шантаж, — улыбнулась Холли.

— Забота, — возразил он.

В конце вечера, когда тарелки уже опустели, а смех стал тише, телефон Холли снова завибрировал. Она посмотрела на экран и замерла на секунду.

— Итан написал… — сказала она вслух, не пряча этого.

Внутри меня начала возрастать паника. Неприятная, сжимающая сердце и окутывающая страхом. Черт возьми, почему это происходит? Я сжал кулаки под столом, тихо выдыхая через нос. Я смотрел, как она печатает ответ, и готов был забрать телефон, выйти на улицу и кинуть его под колёса машины. Но все это только в мыслях. Я не смогу так поступить с Холли в жизни.

— Я просто поблагодарила его за поздравление, — честно сказала она, поднимая на меня глаза. Она явно заметила, как я поменялся в лице.

— Это нормально, — кивнул я. И это правда было нормально. Даже если мне понадобилось пару секунд, чтобы это принять.

Мы вышли из ресторана одни из последних. Николас обнял Холли так крепко, что она рассмеялась.

— С днём рождения ещё раз, — сказал он ей, потрепав по голове. — И приходи почаще. Желательно без повода.

— А ты смотри, — прищурилась она. — Вдруг я тебя заберу к себе личным официантом.

— Ради тебя — хоть в космос, — хмыкнул он и махнул нам рукой.

Лея обняла Холли, Арон хлопнул меня по плечу так, что я чуть не отшатнулся назад.

— Береги её, — кинул он напоследок.

Мы остались вдвоём. Вечерний воздух был тёплым, с ощущением приближающегося лета.

— Едем домой? — спросила Холли, когда мы сели на мотоцикл.

Я улыбнулся так, чтобы она этого не видела.

— Почти.

Я свернул не туда.

Парк был полупустой: редкие влюбленные парочки, старики с тростями, родители с детьми. Я заглушил мотоцикл и встал прямо посреди дорожки. Холли посмотрела на меня с лёгким недоумением.

— Лукас?..

Я достал телефон, включил музыку и, не давая себе времени передумать, начал петь. Только для неё.

«Well, you done done me and you bet I felt it…»¹

Холли сначала замерла, потом медленно прикрыла рот ладонью. Я видел, как в её глазах появляется блеск.

Люди рядом замедлялись, кто-то останавливался, кто-то улыбался. Но для меня существовала только она.

Я закончил, подошёл ближе и, не давая ей сказать ни слова, поцеловал. Так, будто обещал этим поцелуем всё сразу: счастливую жизнь, богатое будущее, стабильные отношения.

Мы поехали дальше — туда, где река делает лёгкий изгиб и вода всегда кажется темнее, чем небо. В то самое место. Тогда мы ещё не были парой, даже не называли это свиданием, просто сидели рядом, делили тишину и делали вид, что нам этого вполне хватит.

Я заглушил мотор. Вода тихо шуршала у берега, где-то стрекотали ночные насекомые, пахло влажной землёй. Холли села на старый парапет, поджав ноги, и посмотрела на реку так, будто она могла дать ей ответы на немые вопросы.

— Спасибо тебе, — сказала она вдруг. — За этот день.

Я сел рядом.

— Я боялся, что ты вообще не захочешь выходить из дома, — честно признался я. — Хотел просто… быть рядом. Просто держать за руку, слышать твой смех, видеть, как горят твои глаза.

Она повернулась ко мне, положила ладонь на мою щёку:

— Ты сделал больше, чем думаешь.

Смотря ей в глаза, я начал тихо напеть:

«Baby, I’m dancing in the dark, with you between my arms…»²

Холли рассмеялась, а потом вдруг начала подпевать — сначала неуверенно, потом смелее. Её голос был немного хриплым, но все же чудесным, родным, любимым.

Я остановился, улыбаясь:

— Ты помнишь текст.

— Конечно помню, — она опустила голову мне на плечо. — Это была первая песня, которую ты мне спел. Знал бы ты, сколько раз я тогда переслушала то голосовое, — она подняла глаза. — Почему тогда ты выбрал именно её?

Я задумался и посмотрел на реку.

— Я спел её тебе, потому что хотел, чтобы ты знала: в моих глазах ты уже на тот момент была моей девушкой.

Она ничего не ответила, взяв мою руку, переплетая наши пальцы.

— Споёшь мне ещё одну? — спросила она с надеждой в голосе. — Что-нибудь из репертуара Coldplay. Я просто обожаю их!

Она тут же протянула телефон, уже открыв текст. Я усмехнулся и, не веря в такое совпадение, покачал головой:

— Ты серьёзно? Я их тоже люблю. И знаешь… я ужасно хочу когда-нибудь услышать их вживую. Настоящий живой концерт, толпа прыгающих в такт фанатов, — я мечтательно заулыбался, — У меня идут мурашки, даже когда я просто представляю себя среди всего этого.

— Я тоже, — быстро кивнула она. — Обещай, что когда-нибудь мы туда пойдём.

— Обещаю, — сказал я, даже не сомневаясь.

Я отложил телефон, потому что слова этой песни давно залегли в моей памяти.

«Look at the stars, look how they shine for you…»³

Холли прикрыла глаза. Я видел, как у неё дрогнули губы, как она задержала дыхание.

Я допел, не повышая голос, а когда замолчал, она открыла глаза и улыбнулась мне:

— Вот за это я тебя и люблю.

Я не стал уточнять, за что именно: за то, что я пою ей; за то, что она улыбается благодаря мне; или за что-то, о чем я даже не подозреваю. Мне бы хотелось, чтобы она любила меня за всё и сразу.

* * *

Домой мы приехали поздно. В прихожей молча разулись, проходя вглубь квартиры.

Холли переоделась первой — в мою мягкую домашнюю футболку, слишком длинную для неё, и тонкие шорты. Я вышел из ванной уже в домашних тёмных брюках и майке и увидел, как она сидит на кровати, поджав под себя ноги, и листает что-то в телефоне, рассеянно улыбаясь.

— Помнишь? — сказал я, садясь рядом и кивая на прикроватную тумбочку. — Те самые открытки.

Она вскинула на меня глаза, и в них мгновенно вспыхнул интерес.

Я достал две открытки. Одна с ночным городом, другая — с птицей в полёте. Мы купили их просто так, без повода, пообещав себе написать на них друг для друга что-нибудь, когда-нибудь. И вот это «когда-нибудь» вдруг настало сегодня.

— Давай прямо сейчас что-нибудь на них напишем, — предложил я. — И без подсматривания!

Мы легли на живот, рядом друг с другом, и каждый писал своё. Я недолго думал над текстом. Рука сама вывела подходящие слова.

Когда мы обменялись открытками, Холли прочитала мою и сначала прикусила губу, а потом звонко рассмеялась, уткнувшись лбом мне в плечо.

На моей открытке было написано:

«Если однажды ты забудешь, какая ты сильная, просто вспомни: ты пережила меня. Значит, переживёшь всё. Но если вдруг станет слишком тяжело — я рядом. Навсегда, если позволишь. А ты ведь позволишь?»

— Ты невозможный, — продолжала улыбаться она.

Я взял её открытку. Читал медленно, будто боялся не понять смысл:

«Я всё ещё учусь жить. Кажется, что с самого нуля. Но теперь точно знаю: если идти, держась за твою руку, мне ни капельки не страшно. Спасибо, что не сдался. Спасибо, что дождался моего возвращения в жизнь»

Я сглотнул и осторожно прижал открытку к груди. Меня очень тронули эти слова.

— Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.

Лицо Холли находилось так близко с моим, что я видел каждую её ресницу. Она поцеловала меня, поддавшись соблазну. Во мне мгновенно кто-то разжег костёр, плавно переходящий в целый пожар, который потушить может только один человек.

Я провёл ладонями по её бёдрам и осторожно перевернул на спину, спускаясь поцелуями вниз. Чувствовал, как она отзывается на каждое движение моих рук, губ и языка, как её дыхание становится неровным. Всё происходило медленно, бережно, будто я не прикасался к телу, а возвращал её себе — шаг за шагом, вдох за вдохом. Она вцепилась пальцами мне в волосы и выкрикнула моё имя, содрогаясь на кровати, пока я продолжал вести её на восьмое, девятое и даже десятое небо.

Я вернулся к ней, оставил короткий поцелуй на её губах и достал из тумбочки подарок.

— Это тебе, — сказал я, чуть смущённо.

Я протянул ей тонкую коробку. Внутри был мятного цвета фотоаппарат с мгновенной печатью.

— Я хочу, чтобы у тебя были моменты, которые ты всегда сможешь запечатлеть.

Она смотрела на него и крутила в руках, рассматривая со всех сторон. Глаза у неё блестели.

— Это… это идеальный подарок, — прошептала она.

Я лёг рядом, притянул её к себе, укрыл одеялом и поцеловал в макушку.

— С днём рождения, Холли.

Она устроилась у меня под рукой, и совсем скоро её дыхание стало ровным и глубоким. Она прошептала «Я люблю тебя» и уснула, сжимая пальцами край моей футболки.

Я смотрел в потолок и думал только об одном: если я смогу вернуть её к жизни — значит, это будет самая большая победа за все мое существование.

Примечание: ¹Jason Mraz — I’m Yours
²Ed Sheeran — Perfect
³Coldplay — Yellow