Обреченные на расставание

POV Холли

Папа умер...

Папа умер...

Папа умер...

Я уже час сидела, уставившись в экран телефона, будто если смотреть достаточно долго, слова изменятся, рассыпятся на маленькие кусочки, превратятся в пыль. Но, как бы я этого ни хотела, ничего не произойдёт.

Папа умер...

Папа умер...

Мой папа умер...

Эта фраза не укладывалась в голове, она не цеплялась ни за одну мысль, просто бесцельно плавала где-то в глубинах мозга, как рыба в море.

Меня всю трясло, тошнота поднималась все выше и выше. Пальцы отчего-то онемели так, что я с третьего раза попала по кнопке вызова.

Гудок. Ещё. И я услышала мамин всхлип.

— Мам… — мой голос сорвался сразу, я не пыталась казаться сильной. — Мам, это… это правда?

В трубке было слышно, как она рвано, шумно дышит.

— Да. Холли… да, — мамины рыдания были тихие, но все равно оглушали меня своим отчаянием и безнадежностью.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.

— Когда? Как?.. — слова выходили обрывками. — Как это произошло?

Молчание. Долгое, вязкое, пугающее.

— Мам, — прошептала я. — Пожалуйста, скажи.

— У него был рак. Он умер сегодня утром. Вчера вечером ему стало плохо, скорая забрала его в больницу. И.., — она больше не могла говорить, лишь плакала, плакала, плакала. И я вместе с ней.

Квартира словно накренилась, всё стало неустойчивым, как и мое состояние. Я медленно опустилась на пол, спиной к дивану.

— Ты знала? — спросила я, и внутри этой фразы был и страх, и злость, и мольба, и детская надежда, что ответ будет «нет». — Ты знала, мам? Когда рак обнаружили?

Снова тишина.

— Мам, — сипло сказала я. — Мам, прошу тебя… скажи.

— Он узнал об этом тогда… — слова давались ей с усилием, она несколько раз прочищала горло, — Когда ушёл из семьи. Он сказал мне об этом лишь несколько дней назад.

Я закрыла глаза, и в этой возникшей темноте сразу всплыло папино лицо за тем ресторанным столом. Его вымученная улыбка. Его худоба, которую я тогда заметила, но почему-то не придала ей никакого значения.

— Он не хотел.., — продолжала мама, — Не хотел, чтобы мы видели, как он умирает. Он так и сказал, что не хочет быть для нас… обузой. Господи, я даже не подозревала… — она с новой силой разрыдалась, шмыгая носом. — Я ничего не замечала, Холли. А теперь думаю… может, он чувствовал? Может, он знал, что скоро… что его не станет. И поэтому… поэтому вернулся. Поэтому захотел увидеть нас. Тебя, меня, Макса. В последний раз…

Горячие слезы бесконтрольно потекли по щекам, обжигая их. Я со всей силы сжала телефон, будто могла сломать это проклятое «последний раз».

— Мам… — только и смогла выдавить из себя я, собирая мысли в кучу. — Мам, я так рада, что мы хотя бы увиделись. Что мы помирились. Что он был эти дни с тобой. И я... так виню себя, что не провела с ним больше времени из-за свой глупой гордости.

Она плакала в трубку, а я плакала здесь, и между нами было это расстояние, наполненное утратой, которую уже невозможно было сократить.

Папа умер. Он ушёл из жизни так неожиданно, когда я даже не могла ни о чем таком предполагать и быть... готовой? Вместе с ним ушло что-то огромное, невосполнимое — та часть меня, которая всё ещё верила, что впереди обязательно будет много дней, которые мы проведем вместе.

Я и мама ещё немного поговорили. Потом я долго сидела на полу, прижимая телефон к груди, будто он мог сохранить внутри меня всё то, что сейчас вырывалось наружу.

Первым импульсом было написать Максу. Как будто если и он узнает (мама пока что ему не звонила) — это станет хоть на грамм менее невыносимо.

Я:

«Макс… папа умер»

Эти несколько минут без ответа растянулись в вечность. Я смотрела на экран, почти не моргая.

Макс:

«Что? Холли, у тебя температура и ты бредишь?»

Пальцы дрожали так сильно, что я с трудом попадала по буквам:

«Мне написала мама. Он умер сегодня утром. У него был рак. Я ничего не знала…»

Надпись «печатает…» мигала раздражительно долго. Наконец-то, вместо неё появился ответ:

«Я тоже. Я тоже ничего не знал. Господи, Холли, прости… я не знаю, что сказать»

Я представила его — такого взрослого, обычно уверенного и весёлого, а сейчас, наверное, такого же потерянного, как и я. Моего старшего брата, который всегда знал, что делать, и который сейчас так же, как и я, впервые в жизни оказался абсолютно бессильным.

Я:

«Мне так страшно. Я не понимаю, как это вообще возможно. Он же был с нами совсем недавно»

Макс:

«Я знаю. Я сейчас с ума сойду от мысли, что его больше нет. Холли, ты не одна. Я с тобой. Всегда»

Слёзы снова хлынули из глаз, и я не вытирала их, хоть именно из-за них расплывался экран и прыгали буквы.

Я:

«Я поеду к Лукасу. Мне нельзя сейчас быть одной»

Макс:

«Звони мне в любое время, хорошо? Даже ночью»

Я не стала отвечать. Положила телефон в карман, механически надела куртку, даже не задумываясь, застёгнута ли она, и вышла из квартиры.

Ночь была тихой, неприлично спокойной. Город жил своей обычной жизнью, машины проезжали мимо, где-то смеялись люди, и от этого спокойствия становилось всё паршивее. Мне казалось, что мир обязан был остановиться. Замереть. Погаснуть вместе с моим отцом.

Дорога к Лукасу прошла как в тумане. Я помню только как ждала такси, и меня вырвало прямо рядом с детской площадкой. Но я абсолютно ничего не почувствовала: ни стыда за это, ни разочарования за то, что днём милые детишки увидят эту «прекрасную» картину, нарисованную моей рвотой. А дальше я ничего не помнила: ни как вышла из такси, ни как набрала код домофона, ни как поднялась на нужный этаж. Всё происходило будто не со мной, будто я смотрела на себя со стороны.

Я нажала на звонок. Прошло несколько секунд, прежде чем дверь открылась. Сонный Лукас стоял на пороге в мятой темной футболке и серых широких шортах, с торщачими в разные стороны волосами.

— Холли? — удивился он, прищурившись, будто пытаясь понять, точно ли это я. — Ты… ты чего так поздно?

Я посмотрела на него и не сдержалась. Губы задрожали, дыхание сбилось. Я шагнула вперёд, почти ввалившись в квартиру, и только одно слово смогло вырваться наружу:

— Папа…

Я разрыдалась. Громко. Отчаянно. Так, будто меня резали наживую. Так, будто доставали мои органы, пока я находилась в сознании.

Лукас мгновенно окончательно проснулся. Он захлопнул дверь, не задавая больше ни одного вопроса, и сразу оказался рядом. Его руки легли мне на плечи, потом на спину. Он начал аккуратно снимать с меня куртку, будто я была через чур чувствительной и каждое касание могло сделать мне больно.

Я не могла стоять. Ноги подкашивались, тело дрожало так, будто у меня лихорадка или припадок.

Лукас повёл меня в спальню. Мы сели на край кровати. Я согнулась пополам, закрыв лицо ладонями, и плакала так сильно, что не могла вдохнуть. Это была не просто боль — это была истерика, разрывающая изнутри, неконтролируемая, животная.

— Холли... Моя милая Холли, — Лукас притянул меня к себе, одной рукой гладя по волосам, другой удерживая за плечи. — Попытайся дышать глубже, слышишь меня?

Я кое-как выдавила слова между рыданиями:

— Он… он умер… Лукас… — я подняла на него зарёванные глаза и еле как произнесла эти ужасные слова: — Папа умер…

Он замер на секунду, будто удар пришёлся и по нему тоже, а потом сжал меня в объятиях так, будто таким способом мог забрать всё, что я сейчас чувствую.

— Мне так жаль, — хрипло сказал он. — Боже, Холли… Как это произошло?

Я говорила сбивчиво, задыхаясь, перескакивая с одного на другое. Рассказала про сообщение от мамы, про наш с ней телефонный разговор, про рак отца, о котором никто не знал. Про то, что папа вернулся к нам, потому что, возможно, чувствовал приближение конца. Про то, что я столько всего не успела ему сказать.

Лукас не перебивал. Он обнимал меня, позволял плакать, кричать, цепляться за него, как за единственную опору. Его ладонь медленно двигалась по моей спине, и в этом ритме действительно было что-то спасительное, успокаивающее. Я уткнулась лицом ему в грудь, слёзы мгновенно пропитали ткань его футболки.

— Ты не одна, — повторял он снова и снова. — Ты не одна. Я рядом. Я никуда не уйду.

Теперь, среди слёз и удушающей боли, я впервые почувствовала, что могу не развалиться окончательно. Что могу хотя бы дышать — потому что кто-то держит меня, не давая упасть с обрыва, когда весь мой мир только что рухнул.

И все могло быть также неплохо, если в данной ситуации вообще можно так говорить... Но внутри вдруг резко щелкнули какие-то переключатели. Слёзы не исчезли — нет, они стали другими. Злыми и колючими. Боль внезапно нашла выход не только в плаче, но и в словах.

Я резко отстранилась от Лукаса, с трудом удерживаясь, чтобы не свалиться с кровати. Грудь ходила ходуном, дыхание прерывалось.

— Это ты… — словно наконец открыв глаза, обвинительно начала я. — Это ты тогда сказал мне перестать с ним общаться.

Лукас вздрогнул, будто я ударила его током. Он выпрямился, позволяя смотреть ему прямо в глаза.

— Ты сказал, чтобы я заблокировала его везде, — продолжила я, постепенно срываясь на крик. — И я послушала. Я, как идиотка, послушала тебя!

Слова летели быстрее, чем я успевала думать. Они вылетали, как пули. Копились три года и теперь вырывались наружу вместе со слезами.

— Я не брала трубку. Я не отвечала на сообщения. Я злилась на него, обижалась… — голос надломился. — А он в это время умирал, Лукас!

Я закрыла лицо ладонями и коротко вскрикнула, будто внутри треснула последняя часть меня.

— Если бы я только знала… — прошептала я сквозь рыдания. — Если бы я знала, что он болен… я бы никогда… никогда…

Меня накрыла новая волна истерики. Плечи тряслись, слёзы текли без остановки, тело сжималось, будто я пыталась исчезнуть.

Лукас не стал оправдываться. Он не сказал «Я хотел как лучше». Он просто опустился передо мной на колени, чтобы быть на одном уровне, и осторожно взял мои руки в свои.

— Ты права, — грустно сказал он. — Я виноват.

Я подняла на него мокрые, опухшие глаза.

— Я не имел права, — продолжил он. — Вообще не имел. Я не имел права говорить тебе, с кем быть, с кем общаться, кого вычёркивать из своей жизни, а кого оставлять. Это было не моё дело.

Голос у него дрогнул, но он не отвёл взгляд.

— Я думал, что защищаю тебя. Но на самом деле я просто навязал тебе своё мнение. И если бы я мог вернуть тот разговор… — он сглотнул. — Я бы никогда не сказал тебе этого.

Он сжал мои пальцы чуть крепче.

— Мне так жаль, Холли. Мне правда бесконечно жаль. Я бы отдал всё, чтобы ты не чувствовала сейчас эту боль.

Я снова заплакала, но уже тише. С усталостью, которая навалилась разом, будто я прожила за этот вечер целую жизнь.

— Я такая дура… — прошептала я. — Такая дура…

— Нет, — сразу ответил Лукас. — Ты не дура. Ты делала то, что считала правильным в то время.

Он осторожно притянул меня к себе, спрашивая без слов, можно ли. Я не сопротивлялась. Уткнулась лбом ему в плечо, позволяя себе просто быть слабой.

— Ты не могла знать, что будет дальше, — успокаивал он. — Никто не мог.

Мы сидели так неизвестно сколько времени. В тишине, нарушаемой только моим неровным дыханием. Боль никуда не делась, но она перестала резать так остро.

Я наконец подняла голову.

— Я злюсь на тебя, — призналась я. — Очень.

— Я понимаю, — ответил он.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула.

— Но я не хочу нести ещё и эту злость. Мне и так слишком тяжело.

Лукас ждал, что же я скажу дальше, не торопил, не давил.

— Я прощаю тебя, — громко сказала я, сама того не ожидая. — Правда. Не только за это, а вообще за всё.

В его глазах читалось облегчение, смешанное с благодарностью.

— Спасибо.., — неуверенно прошептал он. — Я этого не заслуживаю, но спасибо.

Он снова обнял меня, и я позволяла это делать. Потому что сейчас мне нужно было не искать виноватых, а просто пережить эту ночь.

* * *

Два дня пролетели незаметно. Я оставалась у Лукаса, словно спрятавшись в его квартире от всего, что было за окнами. Стены, которые когда-то были свидетелями наших долгих разговоров, смеха и тихих вечеров, теперь снова принимали меня, лечили, утешали. Лукас не отходил от меня ни на шаг. Брал выходные на работе. Постоянно напоминал, чтобы я ела, приносил чай и лёгкие перекусы, но я почти ничего не могла проглотить — аппетит исчез вместе с грустью, оставив меня в стадии принятия того, что обратить уже нельзя.

По большей части я спала, погружаясь в кошмары, от которых просыпалась в поту, или короткие, но тревожные сны, а Лукас находился рядом, следил, чтобы я не упала с кровати, гладил по волосам, тихо шептал, что всё будет хорошо. И почему-то я ему охотно верила. Он был рядом, словно щит, который не давал мне рухнуть в бездну, из которой невозможно было бы выбраться.

Я взяла отпуск от работы на месяц, понимая, что мне нужно время, чтобы хоть немного оправиться от шока и от горя.

Через пару дней на телефон пришло сообщение от Эмили:

«Я знаю про мистера Уильяма. Прими мои соболезнования»

Я улыбнулась сквозь слёзы и подумала: моя дорогая Эми. Как же я по тебе скучаю... Быстро напечатала короткий ответ:

«Спасибо»

На мгновение на душе стало чуть легче — её слова грели меня даже на расстоянии, словно она была рядом, даже если физически далеко.

* * *

Спустя ещё 2 дня.

Я села в машину такси рядом с Лукасом, и мы молча поехали в Спринг-Хилл, на кладбище. Я не смогла поехать туда одна. Это было мне не по силам.

Мы оба были одеты строго в черное. На мне было длинное, почти до щиколоток платье из мягкой матовой ткани, облегающее талию, с длинными рукавами и высоким вырезом, поверх которого я накинула чёрное пальто. Волосы были собраны в аккуратный низкий пучок, лицо почти без макияжа — только тонкий слой туши. Лукас выглядел сдержанно и элегантно: чёрный классический костюм, белая рубашка, тонкий чёрный галстук.

Когда мы подъехали, воздух был холодным, лёгкий ветер играл с моим пальто, а небо, затянутое серыми облаками, словно отражало настроение этого дня. Мы медленно шли к месту, где собирались все родственники и близкие друзья семьи. Мама, — красивая, сдержанная женщина с аккуратной прической и темным пальто, — встретила нас у входа. Её глаза были влажными, губы сжаты в тонкую линию, лицо бледное. Она слабо улыбнулась и протянула руку Лукасy, поблагодарив его за то, что тот пришел.

Издалека я заметила Эмили. Она стояла чуть в стороне, в черном пальто и с длинным шарфом, её руки были скрещены на груди. Мы одновременно увидели друг друга. Эми неуверенно махнула мне рукой, а я вымученно улыбнулась в ответ, чувствуя одновременно и радость, что она здесь, и странную тяжесть в груди.

Лукас шёл рядом, слегка сжав мою руку, как будто хотел дать понять, что он рядом и поддержит в любую секунду. Мы медленно приближались к могиле, и каждый шаг отдавался тяжестью в груди и ногах, которые становились все более ватными.

Я увидела Макса. Смерть нашего отца заметно подкосила его. Он стоял чуть поодаль, в чёрном костюме, с напряжённой линией плеч, тёмными кругами под глазами и пустым взглядом. Когда он заметил меня, то ничего не сказал и даже не сдвинулся с места. Я подошла сама, и мы крепко обхватили друг друга. Его ладонь легла мне на спину, другая — на затылок, и я на секунду позволила себе уткнуться ему в плечо, вдохнуть знакомый запах, почувствовать, что я не одна. Он обменялся с Лукасом рукопожатием, и она оба встали по разные стороны от меня.

Похороны проходили на небольшом, ухоженном кладбище за городом. Аккуратные дорожки, ровно подстриженная трава, белые и серые надгробия, тянущиеся рядами, будто молчаливые свидетели чужих жизней.

Вокруг стояли люди. Родственники, несколько коллег отца, пара старых друзей семьи, которых я помнила ещё смутно, по детству. Я ловила обрывки лиц, взглядов, сочувственных кивков, но всё это проходило мимо, будто сквозь стекло. Они были здесь, но в то же время где-то очень далеко от меня.

Человек, проводивший церемонию, — пастор, — стоял у гроба с Библией в руках. Его голос был ровным, таким, каким говорят каждый раз на прощаниях с жизнью: с уважением, с тихой уверенностью в том, что смерть — это не конец, а путь. Он говорил о том, что жизнь моего отца была наполнена любовью, ошибками, попытками всё исправить, и что каждый человек уходит, оставляя след в сердцах тех, кто его любил. Он говорил о прощении, о времени, о том, что мы не всегда успеваем сказать важное, но любовь не исчезает вместе с последним вдохом.

Макс стоял рядом со мной и крепко держал меня за руку. Его пальцы были тёплыми, ладонь влажной.

Мой разум, предательски и неизбежно, унесло назад — туда, где папа был жив. Я вдруг увидела себя маленькой, сидящей у него на плечах. Мир сверху казался огромным и смешным, а я держалась за его голову и смеялась, когда он нарочно покачивался, изображая, что сейчас уронит меня. Я вспомнила, как он в шутку крал у меня кусочки сахарной ваты на ярмарке, а потом делал вид, что не понимает, почему я возмущаюсь. Вспомнила, как он бежал рядом, держась за седло велосипеда, пока я училась ездить на нем, и как восторженно кричал: «Ты едешь сама!» — хотя я потом падала и разбивала колени в кровь. И как он подхватывал меня на руки, когда я рыдала от боли, прижимал к себе и говорил, что всё пройдёт, что я сильная, что шрамы — это просто доказательство того, что ты делаешь ошибки, оступаешься, но продолжаешь жить.

По щеке медленно скатилась слеза, которую я не стала стирать. Я стояла там, держась за руку брата, слушая пастора, глядя на чёрный гроб, и впервые по-настоящему осознала: папы больше нет. Но всё, что он мне дал — его смех, его забота, его любовь — никуда не исчезло. Оно осталось во мне. Навечно.

Когда всё закончилось — слова пастора иссякли, люди начали медленно расходиться, оставляя после себя шорох шагов по гравию и перешептывания, — мама подошла ко мне. Она выглядела так, будто за эти минуты постарела на годы: осунувшееся лицо, покрасневшие глаза. Только сейчас я заметила, что в ее волосах стало куда больше седины, чем я помнила. В руках она держала маленький сложенный лист бумаги.

— Он… — её голос дрогнул, и она сделала паузу, собираясь с силами. — Он оставил это для тебя.

Я не сразу взяла записку. Секунду смотрела на неё, будто боялась, что если прикоснусь, то окончательно поверю в происходящее. Потом всё-таки протянула руку, взяла сложенный лист и, не раскрывая, аккуратно убрала его в карман. Я не была сейчас готова читать.

Мама обняла меня. Её ладони легли мне на спину, пальцы сжались в ткани пальто, и мне показалось, что я снова маленькая. Что я стою между родителями, что впереди есть много времени и целая жизнь. Я прижалась щекой к её плечу. Мы не сказали друг другу ни слова. Нам и не нужно было.

Люди продолжали подходить, говорить фразы соболезнований, касаться руки, плеча, кивать. Всё это сливалось в один мутный фон. И только когда я подняла глаза, то вновь увидела Эмили. Она стояла неподалеку, словно не решаясь подойти сразу. Мы долго смотрели друг на друга, пока она не шагнула ко мне первой. Я, наконец-то, смогла разглядеть, как она изменилась. Её длинные каштановые волосы теперь были обрезаны по плечи. Новый цвет, — насыщенно-рыжий, — неожиданно очень ей шёл, подчёркивал карие глаза и делал лицо взрослее. Она стала другой.

Мы неловко обнялись. Когда её руки сомкнулись вокруг меня, она шепнула:

— Прими мои соболезнования, Холли.

Я закрыла глаза, и неожиданно для себя самой беззвучно заплакала ей в плечо. Эми ничего не говорила. Я чувствовала лишь её ладонь, плавно скользящую по моей спине — жест такой знакомый, что защемило в груди.

Когда мы отстранились, она посмотрела на меня с той самой нежностью, которую я когда-то знала так хорошо. В ней изменилось многое, но только не взгляд...

— Держись, — напоследок сказала она.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Эмили сделала шаг назад, ещё раз посмотрела на меня и ушла, растворяясь среди людей и чёрных силуэтов.

Я осталась стоять, с тяжёлым сердцем, с запиской отца в кармане и с ощущением, что жизнь необратимо изменилась.

Чуть позже, когда людей на кладбище почти не осталось, появился Итан. Он неспешно подошёл к нам, одетый в тёмный смокинг. Такой сдержанный, собранный — именно таким я его и запомнила. Он знал моего отца. Конечно, он должен был быть здесь. Я была искренне рада его видеть, хоть и не могла со спокойной душой смотреть ему в глаза.

Он высказал слова соболезнования, мама поблагодарила его кивком, Макс коротко пожал ему руку. Я наблюдала за Итаном и ни разу не поймала его взгляд на себе. Такое ощущение, словно это мои похороны, а я — невидимый призрак, который пришёл проследить за тем, как упокоят его душу и кто придёт проститься в последний раз.

Итан перевёл взгляд на Лукаса. Они просто кивнули друг другу без лишнего напряжения и враждебности. Мне стало от этого намного легче, как будто с плеч упала половина груза.

Я решила первая обратиться к Итану, пока он не засобирался уходить:

— Спасибо, что приехал.

Он посмотрел на меня. Слава богу, он сделал это!Это и даже большее — он грустно улыбнулся уголком губ, а затем подошёл ближе и приобнял меня одной рукой. Я почувствовала знакомое тепло, исходящее от его тела, и на секунду в горле снова встал ком. Он наклонился и прошептал мне на ухо, тихо-тихо, только для меня:

— Ты справишься, я знаю. Ты очень сильная, Холли.

У меня защипало глаза. Я кивнула, не в силах ответить вслух. Он отстранился, ещё раз посмотрел на меня без всякого упрёка, попрощался со всеми и ушёл.

Я проводила его взглядом и поняла, что внутри по отношению к Итану теперь есть только благодарность. За то, что он был в моей жизни. За то, что понял меня и мой выбор. За то, что отпустил. По крайней мере, я надеюсь, что отпустил...

* * *

Я и Лукас проводили маму и Макса до дома уже в сгущающихся сумерках.

В доме мама сразу устало сняла пальто, словно оно весило тонну. Макс на автомате пошёл на кухню, включил чайник, как делал это сотни раз в детстве, когда мы всей семьей возвращались домой после долгих, изнурительных прогулок. Я заметила, как Лукас с интересом оглядывается по сторонам.

— Хочешь, покажу тебе свою комнату? — предложила ему я.

Он утвердительно кивнул.

Моя комната на втором этаже почти не изменилась. Те же стены, книжные полки, старый письменный стол у окна. Лукас остановился у двери, не заходя вглубь.

— Здесь так уютно, — негромко сказал он.

Я ничего не ответила, только сжала его пальцы.

Чуть позже мы все вместе немного посидели на кухне. Пили чай, почти не разговаривали. Мама смотрела куда-то мимо нас. Возможно, в свою внутреннюю пустоту, где ещё слишком громко звучали неутешительные мысли. Макс сидел рядом с ней плечом к плечу. Он вдруг показался мне слишком взрослым для своего возраста. Да, он уже давно не ребёнок, и даже не подросток. Но все произошедшее подбило его и заставило повзрослеть ещё на несколько лет. Его хмурое выражение лица, чуть сведенные к переносице брови, небольшая морщина, выступившая на лбу... Мой любимый брат... Как же мне хочется узнать, что именно он чувствует и насколько сильно. Но он крайне редко рассказывает о своей боли, тревогах и о том, что думает. Он каждый раз пытается оставаться сильным и не сломаться. Смерть отца всё же смогла его сломить, как и маму, как и меня...

Я встала из-за стола и спросила, стараясь, чтобы голос не задрожал:

— Вы справитесь здесь вдвоём?

Мама подняла на меня глаза. Они были уставшими, но в них была сила — та самая, материнская сила.

— Справимся, — тихо сказала она и слабо улыбнулась. — Не переживай за нас.

Макс тут же добавил:

— Я побуду тут неделю. Взял отгул на работе.

Я подошла и обняла их обоих сразу. Мне вдруг стало важно запомнить это ощущение — их тепло, их присутствие, единение семьи.

* * *

Когда мы с Лукасом вышли на улицу и сели в такси, я почувствовала, как вся накопившаяся за день усталость навалилась разом. Машина тронулась, фонари за окном потекли жёлтыми линиями, и я, не заметив как, совсем ослабла и уснула, уронив голову на плечо Лукаса.

Мне снилось что-то обрывочное — папин смех, детская карусель, мамины руки...

— Холли… — тихо позвал меня чуть хриплый, мужской голос, вырывая из сна.

Я вздрогнула и открыла глаза. Машина стояла на месте.

— Мы приехали, — мягко сказал Лукас.

Я моргнула, пытаясь вернуться в реальность.

Поднявшись в его квартиру, где было почти стерильно тихо, — как бывает ночью после долгого дня, когда даже стены устали слушать человеческую боль, — он запер дверь.

Сил у меня действительно не осталось. Я стояла посреди прихожей, не двигаясь, и Лукас это сразу понял. Его руки стянули с меня пальто, повесили его, потом осторожно освободили от шарфа. Я даже не помогала, позволяя ему делать всё за меня, будто снова стала маленькой девочкой, которую ведут спать после длинного, тяжёлого дня..

В спальне Лукас включил только настольную лампу. Мягкий тёплый свет разрезал темноту, не ослепляя. Он опустился передо мной на колени, снял обувь, потом помог избавиться от остальной одежды. В этом не было ничего интимного, только забота и бесконечная осторожность. Он достал из шкафа свою длинную серую футболку, натянул её на меня, поправил ткань на плечах, как одеяло.

Я сразу упала на кровать, не сопротивляясь тяжести в теле. Матрас мягко принял меня в свое логово. Лукас накрыл меня одеялом и подоткнул его по краям.

Он сел рядом, положив ладонь мне на волосы.

— Что мне сделать для тебя? — спросил он.

Я сначала покачала головой:

— Ничего…

Слова дались с трудом. Казалось, даже голосовые связки устали.

Прошло несколько секунд, прежде чем я кое-что вспомнила.

— Нет… — прошептала я и сглотнула. — В кармане пальто… письмо от отца. Принеси его.

Лукас встал, вышел из комнаты и вернулся через несколько секунд. В руках — сложенный лист бумаги, уже немного помятый. Он подошёл ближе, сел на край кровати и протянул письмо мне. Я взяла его дрожащими пальцами, прижала к груди и закрыла глаза.

Села на край кровати, ближе к Лукасу. Я долго держала сложенный лист в руках, будто он мог обжечь, когда я его раскрою. Бумага была тёплой — или мне так казалось...

— Можно… я прочитаю вслух?

Лукас кивнул, не раздумывая:

— Если тебе так будет проще.

Я глубоко вдохнула, развернула записку, и буквы сразу поплыли перед глазами. Почерк отца — неровный и знакомый до боли. Я отбросила все лишние мысли и начала читать;

«Моя девочка. Мой динозаврик.

Если ты читаешь это, значит, я оказался прав в одном — я не успел сказать тебе всё лично. И, возможно, это самое тяжёлое, что мне пришлось принять.

Я хочу, чтобы ты знала: у меня была страшная болезнь. Я узнал о ней тогда, когда ушёл из семьи. В тот момент мне казалось, что я должен быть сильным, взрослым. А на самом деле — я просто испугался. Испугался быть слабым. Испугался увидеть страх в ваших глазах.

Я решил, что если уйду, если отдалюсь, если сделаю вид, будто мне всё равно — вам будет легче. Я думал, что так защищаю вас. Особенно тебя.

Я специально старался общаться с тобой меньше, холоднее. Я хотел, чтобы ты злилась. Чтобы ты возненавидела меня. Мне казалось, что ненависть пережить проще, чем потерю.

Теперь я понимаю, какая это была чушь.

Ничто не делает потерю легче. Ничто не готовит к ней по-настоящему. А любовь — это не то, от чего нужно беречься. Это то, за что стоит держаться до конца.

Я люблю тебя, Холли. Люблю так, как, наверное, умеют любить только отцы. Я всегда тобой гордился. Даже когда ты сомневалась в себе. Даже когда делала ошибки. Даже когда злилась на меня.

Я хочу, чтобы ты была по-настоящему счастлива. Не так, как требуют от тебя другие, а так, как подсказывает тебе сердце. Слушай его. Оно у тебя удивительно умное и смелое.

И ещё кое-что. Помнишь кулон, который мама подарила тебе на Рождество три года назад? Маленькая птичка. Это был мой подарок. Я попросил Кендлин передать его от себя, потому что боялся, что из моих рук ты его не примешь. Я хотел оставить тебе что-то светлое на память. Что-то, что будет рядом с тобой, даже когда меня не станет.

Пусть эта птичка напоминает тебе о свободе. О том, что ты можешь лететь куда угодно. И что везде и всегда я буду смотреть на тебя с улыбкой.

Я люблю тебя.

Всегда буду любить.

До нескорой встречи, динозаврик»

Лист бумаги задрожал в руках, и я согнулась пополам, не в силах себя сдерживать. Громкие, рвания рыдания вырвались наружу. Моя грудь уже ноет от них, но я ничего не могу с собой поделать... Если я смогу выплакать всё, то станет легче. Должно стать легче. Ведь так говорят? Хотя, на самом деле, сама я так не считаю. Я могу выплакать целый океан, где будут водиться самые разные, прекрасные морские обитатели, радующие мой глаз, но легче не станет. Это слишком большая утрата, с которой нам всем пришлось столкнуться...

Лукас притянул меня к себе, затем уложил так, что моя голова оказалась у него на коленях. Его руки водили по моим волосам, по спине, по плечам — будто он пытался собрать меня по кусочкам.

— Тш-ш-ш, моя милая, — повторял он снова и снова, целуя мой висок, лоб, щеку.

Я судорожно сжала в ладонях маленький светло-золотой кулон на шее. Миниатюрная птичка блеснула в тусклом свете лампы. Папа. Это был он. Единственное, что от него осталось — и одновременно всё сразу.

— Папа… — всхлипнула я, прижимая кулон к губам. — Прости меня… прости…

Я плакала долго. Так, как плачут, когда уже не ждут и не надеятся, что с приходом нового дня станет лучше. Лукас не останавливал меня. Он просто был рядом, дышал со мной в одном ритме, держал за руки. Если бы я начала тонуть в своём океане из слез, то, не сомневаюсь, он бы первый бросился меня спасать.

Слёзы постепенно стали тише, голова — тяжелее. Слова отца всё ещё звучали в голове, перемешиваясь с детскими воспоминаниями.

Последнее, что я почувствовала, прежде чем провалиться в сон, — это как Лукас гладит меня по волосам, а кулон с птичкой тёплым пятнышком лежит в моих ладонях.

И я уснула со слезами на глазах, прямо на коленях моего чудесного спасителя под именем Лукас Форд.