Обреченные на расставание

POV Холли

Сообщение от Лукаса приходит в самый неподходящий момент — в середине смены, когда я как раз раскладываю новую партию одежды и стараюсь думать только о тканях, размерах и вежливых улыбках. Телефон вибрирует в кармане, и я сначала не собираюсь его доставать, но что-то внутри всё-таки настырно заставляет меня это сделать.

«Можем встретиться? Нашёл тут одну вещь, которую ты забыла у меня три года назад»

Я смотрю на экран слишком долго. Так долго, что слова начинают терять форму и превращаются просто в чёрные пятна. Лукас... В последнее время он слишком часто появляется в моей жизни и мне это абсолютно не нравится. Какая ещё вещь? Я тысячу раз прокручивала в голове тот переезд от него в общежитие и мне казалось, что забрала всё. Или, по крайней мере, всё важное.

Пальцы зависают над клавиатурой. Я не понимаю, зачем вообще читаю это сообщение второй раз. И третий. Я не понимаю, зачем сердце начинает биться быстрее, будто я не на работе, а снова восемнадцатилетняя девчонка, которая ждёт, когда он напишет.

Я отвечаю не сразу. Сначала поправляю вешалки, глубоко вдыхаю запах свежего хлопка и чужих духов, оставшихся на одежде от примерок. Потом всё же набираю:

«Я сегодня работаю. Я в бутике на Мэйпл-стрит»

Отправляю — и только после этого осознаю, что уже согласилась. Хотя он ни разу прямо не написал словосочетание «встретиться сейчас». Хотя я могла бы сказать: «Давай потом, пришли почтой, вот мой адрес, оставь у консьержа». Но я этого не сделала.

И только убрав телефон обратно, я задаю себе вопрос, от которого становится не по себе: зачем?

Тут же начинаю себя успокаивать, почти уговаривать, как ребёнка. Это просто вещь. Он просто заедет, отдаст её и уедет. Пять минут. Даже меньше. Никаких разговоров, никаких взглядов. Я взрослая, у меня есть отношения, у меня другая жизнь. Я справлюсь.

Но тело, как всегда, знает больше.

Руки становятся холодными, движения резкими. Я ловлю себя на том, что в десятый раз проверяю, ровно ли стоит манекен у витрины, и в который раз машинально приглаживаю волосы, хотя причёска и так в порядке. Сердце ведёт себя предательски, словно ждёт чего-то, чему не положено происходить.

— Холли, ты сегодня какая-то… напряжённая, — улыбается мне пожилая клиентка с мягким голосом и добрыми глазами, примеряя кофту. — У тебя свидание после работы?

Я вздрагиваю сильнее, чем следовало бы, и тут же смеюсь, слишком громко и не совсем естественно.

— Что? Нет, — отвечаю я и чувствую, как щёки предательски пылают. — Просто… много мыслей.

Она смотрит на меня без осуждения, даже с пониманием, и задорно подмигивает:

— Самые опасные — это именно они. Особенно, если связаны с каким-нибудь горячим красавчиком.

Я улыбаюсь, хотя внутри всё неприятно ёкает, будто она сказала каждое слово слишком точно, попала прямо в цель. Когда она уходит к кассе, я остаюсь стоять на месте дольше, чем нужно, и чувствую, как тревога медленно, но уверенно расползается под кожей.

Я снова проверяю телефон. Новых сообщений нет.

И от этого почему-то становится ещё хуже.

По прошествии примерно сорока минут я замечаю Лукаса в окно витрины. Он припарковал мотоцикл около бутика. Все тот же байк. Тот самый проклятый байк, с которого все началось.

Сердце делает резкий, болезненный скачок. Мне приходится на секунду опереться ладонью о стойку, чтобы не выдать то, как кружится голова. Я ненавижу, что он всё ещё имеет надо мной такую власть — без слов, без прикосновений, просто своим присутствием.

Он заходит внутрь, на нём одежда всё в том же самом стиле — чёрные джинсы, тёмно-серая толстовка под курткой. Он снимает капюшон, волосы лежат небрежно, несколько прядей падают на лоб. Он выглядит… взрослее. Сейчас это намного заметнее.

Наши взгляды встречаются.

И всё...

Мир сужается до этих нескольких метров между нами, до приглушённой музыки в зале, до моего дыхания, которое вдруг становится слишком тяжелым.

— Привет, — говорит Лукас первым, и голос у него ниже, чем я помню, с едва уловимой хрипотцой. Почему в наши прошлые встречи я не замечала таких мелочей?

— Привет, — отвечаю я, и мне кажется, что мой голос звучит чужим.

Мы стоим друг напротив друга, как люди, которые знают друг о друге слишком много, но не имеют права ни на одно из этих знаний. Пауза затягивается, становится неловкой. Я чувствую, как кто-то из клиентов проходит мимо, как коллега бросает на меня быстрый любопытный взгляд, но мне всё равно. Всё внимание — только на нём.

Я делаю вдох, собираю остатки самообладания и, наконец, произношу:

— Так… что ты там хотел вернуть?

Он слегка качает головой, будто заранее знал, что я спрошу именно это, и на секунду опускает взгляд в пол, а потом снова поднимает его на меня.

— На самом деле… — Лукас делает паузу, и я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, — Ничего.

Я моргаю.

— В смысле?

Форд чуть криво усмехается:

— В смысле, я ничего не нашёл. Мне просто… хотелось поговорить с тобой.

Слова падают между нами тяжело и глухо.

— Оу… — вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановиться. — То есть ты меня обманул?

Он тут же поднимает руки в примирительном жесте, и в этом движении вдруг проступает тот самый Лукас, которого я когда-то знала до боли хорошо.

— Подожди, звучит хуже, чем есть на самом деле, — говорит он серьёзно, даже слишком. — Я не хотел тебя пугать или… не знаю, вытащить силой. Я просто подумал, что если напишу честно «Давай поговорим», ты откажешься.

— И ты решил, что обман — это лучший вариант? — приподнимаю бровь я.

— Это была стратегическая ложь, — он делает важное лицо, а потом добавляет: — Очень плохо продуманная, признаю.

Я не выдерживаю.

Смех вырывается неожиданно, искренне, из груди словно выходит напряжение последних дней. Я прикрываю рот ладонью, чувствуя, как в уголках глаз собираются слёзы — от смеха, от абсурда ситуации, от того, что он всё ещё умеет это делать со мной.

Лукас смотрит на меня так, будто этот смех — самое ценное, что он видел за долгое время. Хотя... Холли Хавьер, ты говоришь полную ерунду.

— Мне не хватало твоего смеха, — тихо говорит он.

Я постепенно перестаю улыбаться. Медленно опускаю руку. Поднимаю взгляд и встречаюсь с его голубыми глазами. Я вижу, как у него расширяются зрачки, как он будто делает шаг ближе, даже если физически остаётся на месте.

И в голове вспыхивает резкая, болезненная мысль: как ты можешь говорить мне это, когда у тебя есть девушка?

Я чувствую укол злости, растерянности, какой-то глухой, старой боли, которая, оказывается, никуда не делась. Я думаю о его девушке, о её руках на его плечах, о том, как он позволил другой женщине занять место, которое когда-то было моим. Хотя... это произошло ещё три года назад.

— Лукас, — начинаю я, и голос мой звучит тише, чем я планировала, — Ты понимаешь, что говоришь?

Он не сразу отвечает. Смотрит на меня долго, изучающе, будто пытается запомнить каждую черту.

— Я понимаю. И именно поэтому сказал.

От этих слов становится не по себе. Где-то глубоко внутри что-то дрожит, словно тонкая струна, натянутая до предела.

Я отвожу взгляд первой.

— О чём ты хотел поговорить? — спрашиваю я наконец, когда молчание между нами становится слишком тяжёлым, неприятно липким.

Лукас чуть наклоняет голову, словно взвешивает что-то внутри себя, а потом тихо говорит:

— Можем выйти ненадолго?

Я оглядываюсь на зал, на стойки с аккуратно развешанной одеждой, на мягкий свет ламп, который вдруг кажется слишком ярким и неуместным для этого разговора. Киваю. Подхожу к коллеге, наклоняюсь к ней и шепчу, что отойду буквально на пару минут. Она понимающе улыбается, бросает на Лукаса быстрый заинтересованный взгляд и подмигивает мне.

Я впопыхах накидываю куртку. Мы выходим из бутика.

Снаружи прохладно. Город живёт своей привычной жизнью, совершенно равнодушный к тому, что у меня внутри сейчас происходит маленький конец света.

Лукас останавливается рядом, слишком близко, но не прикасаясь. Я чувствую его присутствие кожей, как раньше.

— Я хотел поговорить о твоём сообщении, — говорит он.

Сердце ухает вниз.

— О каком? — глупо тяну время я, хотя прекрасно понимаю, о чём речь.

— О том длинном. И о коротком тоже, — добавляет он. — Ты правда так думаешь? Всё, что там написала… это правда?

Я отвожу взгляд, смотрю на свои руки, сложенные на груди. В памяти вспыхивают обрывки той ночи: бар, алкоголь, дрожащие пальцы над экраном, чувство, будто если не выговорю ему всё — задохнусь.

— Лукас, понимаешь… — начинаю я, и голос предательски дрожит. — В тот день я была пьяна и…

— Нет, — перебивает он. — Не надо.

Я поднимаю на него глаза, удивлённая от такой... наглости?

— Не оправдывайся, — продолжает он. — Я не хочу слышать, что ты была пьяна, расстроена или что это «ничего не значит». Я хочу знать, что ты чувствовала, когда это писала. Даже если мне будет больно.

Он делает вдох, словно собираясь с силами, и дальше слова начинают литься из него непрерывно, как будто он слишком долго держал их внутри.

— Если ты думаешь, что я спокойно живу с мыслью о том, что сделал тебе больно, то это не так, — говорит он, глядя куда-то мимо меня, будто боится не выдержать моего взгляда. — И это не проходит. Ни со временем, ни с новыми людьми, ни с попытками стать лучше. Я могу улыбаться, работать, строить из себя человека, у которого всё под контролем, но внутри это всегда со мной. Ты со мной.

Он усмехается, но без особой радости.

— Самое страшное — понимать, что ты был домом для человека и сам же его разрушил. Что тебе доверяли так, как доверяют один раз в жизни, а ты… не справился. Я не ищу оправданий. Их нет. Я был слабым, глупым, зависимым от всего, кроме ответственности за твои чувства.

Я чувствую, как меня начинает подташнивать, будто его слова находят самые уязвимые точки.

— Я не прошу тебя вернуться, — продолжает он. — И не прошу что-то менять. Я просто… не могу больше жить с тем, что ты думаешь, будто всё это было игрой. Будто я ничего не чувствовал. Это неправда. И если я должен нести наказание за свои поступки — я его несу. Каждый день. Но я хотел, чтобы ты знала: я сожалею. По-настоящему. Так, как сожалеют о вещах, которые уже нельзя исправить.

Он наконец смотрит прямо мне в глаза.

— Прости меня, Холли, если сможешь. Даже если это будет значить, что ты просто перестанешь ненавидеть меня.

Тишина между нами становится оглушающей.

Я чувствую, как в горле встаёт ком, как глаза жжёт от слёз, которые я изо всех сил стараюсь не выпустить. В голове — хаос: обида, любовь, злость, тоска, всё вперемешку. Я думаю о том, сколько ночей мечтала услышать эти слова, и как страшно слышать их теперь, когда у нас уже другие жизни.

Я делаю шаг назад, чтобы не поддаться импульсу сделать шаг вперёд.

— Лукас… — тихо говорю я. — Ты даже не представляешь, как это сложно — слышать всё это сейчас.

И это правда.

— Господи… — выдыхаю я, и в этом одном слове абсолютно всё: и боль, и усталость, и то, что я так долго прятала даже от самой себя.

— Прошу, прости меня, — говорит он шёпотом, словно боится спугнуть не только мой ответ, но и саму возможность быть здесь, рядом.

Я молчу. Прикусываю нижнюю губу до лёгкой боли, будто она способна отвлечь от того, что творится внутри. Я действительно не могу сказать, что простила его. Не потому что не хочу — потому что это было бы ложью. Прощение не приходит по просьбе, даже если просят так, как он сейчас.

Лукас делает шаг ближе, затем останавливается, будто сам себя одёргивает.

— Хорошо, — говорит он хрипло. — Тогда скажи, что ненавидишь меня, и я исчезну.

Эти слова бьют сильнее, чем крик. Я смотрю на него и понимаю с пугающей ясностью: если я скажу это сейчас, я окончательно что-то сломаю. Не только в нём — в себе тоже.

В голове проносится слишком много мыслей. Итан. Наши вечера. Его терпение. Его руки, которые никогда не причиняли боли. Моя попытка быть счастливой рядом с ним. А потом — Лукас. Такой, каким он стоит сейчас. Всё ещё опасный для моего сердца.

Я не отвечаю словами. Лишь делаю шаг вперёд.

И прежде чем разум успевает вмешаться, прежде чем страх успевает остановить, я тянусь к нему и целую.

Это происходит мгновенно и одновременно кажется вечностью. Его губы холодные, знакомые до дрожи. По телу проходит разряд — как возвращение туда, где всё когда-то начиналось. Сердце явно на секунду вспомнило, как оно умеет биться по-настоящему.

Я чувствую, как Форд замирает, будто не верит, что это происходит, а потом осторожно отвечает — не жадно, не требовательно, а так, словно боится разрушить этот хрупкий момент. Момент и правда хрупкий — сделаешь резкое движение и всё полетит к чертям, разлетаясь на осколки.

Меня накрывает волной эмоций: нежность, тоска, вина, страх. Я понимаю, что перешла черту. Что это неправильно. Что я предала не только Итана — я предала ту себя, которая так долго училась жить дальше.

От этих разрывающих голову мыслей я резко отстраняюсь.

Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбивается, пальцы дрожат. Я делаю шаг назад, потом ещё один, словно отступаю от края пропасти. Лукас смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых — всё: надежда, боль, недоумение.

— Прости… — шепчу я, отходя дальше, не разворачиваясь к нему спиной. — Прости, этого не должно было произойти.

Я говорю это скорее себе, чем ему.

Ещё шаг. Ещё.

Чувствую, как внутри всё рвётся на части, но заставляю себя развернуться, почти бегом возвращаюсь в бутик, словно за дверью можно спрятаться от последствий собственного поступка.

Дверь закрывается за мной, отрезая от меня внешний мир.

А сердце остаётся там, снаружи, всё ещё дрожа от его губ.

* * *

После работы меня ждёт Итан. Его машина стоит чуть в стороне от входа. Он выходит навстречу, забирает у меня сумку, как делает всегда, будто это не вежливый жест, а что-то само собой разумеющееся, и целует в висок.

— Я по тебе безумно соскучился. Поехали ко мне? — предлагает он уже в дороге, когда город за окном начинает медленно растекаться вечерними огнями. — Просто переночуешь, без всякого там. А утром я отвезу тебя на работу.

Я смотрю в лобовое стекло и неожиданно для самой себя киваю.

— Хорошо.

Это слово даётся мне странно легко, словно я устала всё время возвращаться в пустую квартиру. Итан не улыбается победно, не радуется слишком явно — он просто кивает в ответ, будто так и должно было быть, будто я вовсе давно уже живу с ним, и ничего особенного не происходит.

Его квартира встречает нас мягким, тёплым светом. Раздается лёгкий аромат кофе, который он варит по утрам, гелем для душа, чувствуется едва уловимая нотка стирального порошка. Я была здесь всего пару раз, и то недолго — забегала на чай, на фильм, на разговоры до позднего вечера, а потом уезжала к себе. В основном это он приезжал ко мне, спал в моей кровати, оставлял на стуле свою футболку, будто ненарочно.

Теперь я здесь надолго. Хотя бы на одну ночь.

Квартира у него спокойная, как и он сам. Ничего лишнего, но и не пусто. Светлые стены, большой диван с пледом, который явно часто используется, книжные полки без показного порядка, но с аккуратностью человека, который знает, где что лежит. На подоконнике — пара растений, живых, ухоженных, не забытых. Я ловлю себя на мысли, что Лукас никогда не держал цветы в доме — «Слишком много возни», говорил он. Эта мысль приходит некстати и тут же вызывает укол в груди.

Итан снимает куртку, вешает мою рядом, как будто мы всегда так делали, и предлагает:

— Хочешь чай? Или просто посидим?

— Чай, — отвечаю уверенно.

Пока он возится на кухне, я медленно прохожу в гостиную, будто изучая пространство заново. Сажусь на край дивана, провожу ладонью по ткани, ощущая её шероховатость, и вдруг понимаю, насколько я устала. Не физически — морально. От мыслей, от воспоминаний, от самой себя.

Итан возвращается с двумя кружками, садится рядом, но не слишком близко, оставляя мне пространство, возможность дышать.

— Ты сегодня какая-то тихая, — мягко подмечает он.

— Просто день был длинный, — отвечаю я честно, не вдаваясь в детали, которые пока не готова озвучить. Если хоть когда-то буду готова...

Он кивает, принимая мой ответ таким, какой он есть, и делает глоток чая. Мы сидим так какое-то время, слушая, как за окном редкие машины шуршат по асфальту.

Позже он приносит мне чистую футболку, чуть больше моего размера, и говорит, что могу переодеться в ванной.

В тот вечер я долго стою под душем. Настолько долго, что вода успевает сменить несколько температур, а пар заполняет ванную, оседая на зеркале мутной дымкой, будто даже оно не хочет смотреть мне в глаза. Я упираюсь лбом в прохладную плитку, закрываю глаза и позволяю струям воды стекать по волосам, по шее, по плечам, смывая с меня запах улицы, запах дня, чужие прикосновения и свои собственные мысли.

Вода шумит ровно, убаюкивающе, и в этом шуме легче прятаться от самой себя. Я думаю о Лукасе против воли, против здравого смысла, против всего, что я себе пообещала. Его взгляд, его голос, этот поцелуй, случившийся будто вне времени и пространства, вспыхивает в памяти слишком ярко, слишком живо. От этого становится стыдно. Не за чувства — за слабость.

Я убеждаю себя снова и снова, будто заученную формулу: это была случайность. Мгновение, порыв, ошибка, спровоцированная усталостью. Я просто не успела остановиться. Поддалась. И этого больше не будет. Не может быть.

Я не скажу Итану ни слова. Не потому что он не поймёт — наоборот, он бы понял. И именно поэтому я не имею права перекладывать на него эту тяжесть. Это моя вина и мой внутренний хаос. Этот по истине чудесный парень не должен расплачиваться за то, что во мне всё ещё живёт прошлое, которое никак не хочет уходить на задний план.

Я выключаю воду, заворачиваюсь в полотенце и смотрю на своё отражение в запотевшем зеркале, стирая ладонью влагу. Я делаю глубокий вдох и обещаю себе, что больше не позволю себе таких срывов. Ни с Лукасом, ни с воспоминаниями о нём.

Когда я выхожу из ванной, Итан сидит в гостиной, листает что-то в телефоне. Он поднимает голову, улыбается мне своей манящей, красивой улыбкой. Тогда мне становится особенно больно от того, насколько он настоящий и насколько я сейчас не до конца честна.

Чуть позже мы вместе ложимся спать, я чувствую его тепло, его размеренное дыхание, и снова убеждаю себя, что сделала правильный выбор. Что всё остальное — лишь отголоски, которые со временем утихнут.

Я очень хочу в это верить.