Обреченные на расставание

POV Лукас

Иногда мне кажется, что город стал слишком маленьким для всех моих воспоминаний. Я иду по знакомым улицам, захожу в те же кофейни, слышу те же звуки — и в каждом из них она. Холли больше не рядом, но ощущение её присутствия никуда не делось, будто она растворилась в воздухе, в асфальте под ногами, в отражениях витрин, мимо которых я прохожу, не поднимая головы.

После нашей последней встречи я понял одну простую и до боли очевидную вещь: чувства не умирают так, как нам хочется. Они не исчезают по щелчку, не растворяются от времени или новых отношений. Они просто уходят глубже, прячутся там, ждут подходящего момента, чтобы со всей силы напомнить о себе.

Я пытался убедить себя, что Кристи — это новая глава. Что наши с ней отношения другие, более легкие, без той разрушительной глубины, которая была у нас с Холли. Кристи умеет смеяться так, что мне и самому становится весело. У неё тёплые руки, спокойный взгляд и привычка засыпать, уткнувшись мне в грудь, словно я — её личный якорь. Она не задаёт лишних вопросов, не лезет в мою голову, не вытаскивает наружу демонов, которых я годами прятал за шутками и усталой ухмылкой.

Но именно в этом и кроется пустота.

Холли всегда видела меня насквозь. Даже тогда, когда я сам не хотел ничего видеть. Она умела молчать рядом так, что это молчание было громче любой сирены. С ней было сложно, иногда невыносимо. С Кристи спокойно. Слишком спокойно. Иногда я ловлю себя на том, что мне не хватает этого внутреннего надрыва, этой электрической боли под кожей, от которой хочется и бежать, и оставаться одновременно.

Я сравниваю их, хотя знаю, что это нечестно. Знаю, что Крис не заслуживает быть тенью прошлого. У неё другие черты лица, другой запах кожи, другой голос. Она целует иначе, смеётся иначе, смотрит иначе. Но когда она кладёт голову мне на плечо, я всё равно на секунду закрываю глаза и ловлю себя на мысли, что жду совсем другого ощущения.

Пустоту нельзя заполнить заменой. Я пытался, честно. Но пустота — это не отсутствие человека. Это след от него.

Иногда я всерьез думаю, что всё это — наказание. Тихое и изматывающее. Судьба будто решила не забирать Холли окончательно, а оставить её рядом, на расстоянии вытянутой руки, чтобы я видел её, знал как она живёт, понимал, что её нельзя вернуть, — и ничего не мог изменить. Чтобы я случайно встречал её взгляд в толпе, слышал её имя из чужих уст, знал, что она счастлива с другим, и каждый раз снова и снова проживал потерю.

Я мог бы исчезнуть. Уехать, сменить город, работу, окружение. Но я этого не делаю. Потому что где-то глубоко внутри живёт трусливая, эгоистичная часть меня, которая не хочет отпускать её даже так. Которая готова довольствоваться малым — случайной встречей, мимолётным разговором, знанием, что она дышит тем же воздухом, смотрит каждую ночь на те же звезды, ходит по тем же улицам.

Я понимаю, что наблюдать за её жизнью издалека — это не любовь, а зависимость. И всё же каждый раз, когда думаю о том, чтобы окончательно отпустить, внутри поднимается паника. Как будто если я это сделаю, исчезнет последняя нить, связывающая меня с той версией себя, которая была до того, как мы расстались с Холли.

Я потерял её не в тот день, когда мы разошлись. Я потерял её задолго до этого — в моменты, когда срывался, а она об этом и не подозревала. И теперь судьба будто заставляет меня смотреть на последствия этого выбора, снова и снова напоминая: некоторые ошибки не исправляются.

Я не знаю, что страшнее — отпустить Холли или продолжать жить с осознанием того, что она всегда будет частью меня, которой я больше не имею права касаться. Но одно я знаю точно: сколько бы времени ни прошло, сколько бы людей ни появилось рядом, эта пустота останется. И, возможно, именно она — мой самый честный приговор.

* * *

Выходные всегда начинаются одинаково тихо, будто город специально понижает громкость, давая шанс услышать собственные мысли. Я просыпаюсь позже обычного, лежу, уставившись в потолок, и какое-то время просто слушаю ровное дыхание Кристи рядом. Она спит на боку, поджав ноги, её светлые волосы рассыпались по подушке, а на щеке осталась тонкая полоска от наволочки. В такие моменты мне почти удаётся поверить, что всё так, как и должно быть.

Крис просыпается и, как обычно, тянется, лениво зевает и, не открывая глаз, находит мою руку, переплетая пальцы. От неё пахнет тем самым кремом с ванильными нотами, который она мажет на ночь, и этот запах почему-то всегда вызывает во мне странную смесь уюта и лёгкой тревоги, будто я примеряю на себя чужую жизнь, которая мне по размеру, но всё равно не моя.

— У меня есть идея, — говорит она слишком бодро для выходного утра, переворачиваясь ко мне лицом и опираясь локтем о матрас.

Я уже заранее напрягаюсь, потому что Крис редко начинает фразу так, если это не что-то важное для неё.

— Давай сегодня заедем к папе, — продолжает она, улыбаясь. — Я давно хотела вас познакомить. Он как раз свободен, писал мне вчера.

Я молчу чуть дольше, чем нужно. Смотрю в потолок, потом на её лицо, такое открытое и искреннее, и внутри что-то неприятно ёкает.

— Крис, — осторожно начинаю я, — Может, не сегодня?

Её брови едва заметно сходятся на переносице, улыбка становится менее уверенной.

— Почему? — она не обижается, но искренне не понимает. — Ты же знаешь, для меня это важно. Я уже знакома с твоими родителями, мы даже кофе вместе пили, помнишь?

Помню. И помню, как тогда всё казалось логичным, последовательным, как будто жизнь действительно может идти по нормальному сценарию: знакомство, совместный быт, шаги вперёд. Только вот сейчас внутри меня нет этого ощущения движения. Есть только топтание на месте и взгляд назад.

— Я просто не вижу в этом необходимости, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Это не какой-то обязательный пункт, правда.

Крис садится на кровати, подтягивая к себе плед. На ней моя футболка, которая висит на ней чуть свободно, и я ловлю себя на мысли, что раньше подобные мелочи трогали меня сильнее.

— Необходимости? — она усмехается, но в этой усмешке нет веселья. — Ты что, боишься?

— Нет, — слишком быстро отвечаю я и тут же жалею об этом. — Просто… давай не будем торопиться.

Она молчит несколько секунд, разглядывая свои ногти, и я вижу, как в ней борются желание понять и нежелание давить.

— Папа для меня всё, — тихо говорит она. — Он один меня вырастил. Я хочу, чтобы человек, который рядом со мной, знал его. Чтобы он понимал, кто меня такую воспитал.

Я киваю, потому что знаю эту историю наизусть. Крис рассказывала мне о своей матери почти в самом начале наших отношений, однажды вечером, когда мы сидели на кухне и пили чай из разных кружек, потому что нормальной пары у нас тогда ещё не было.

Её мать ушла, когда Крис была совсем маленькой. Она просто исчезла, ничего не объяснив. Крис никогда её не видела, не слышала её голоса и не хранит ни одной фотографии. И, как она сама говорила, не хочет. В её мире нет места человеку, который однажды решил, что семья — это слишком тяжёлая ноша.

Её отец стал для неё всем: родителем, другом, опорой. Он работал ночами, учился, переезжал с ней из квартиры в квартиру, лишь бы у неё было все самое лучшее. Сейчас он занимается веб-дизайном, работает из дома, и именно он научил Крис всему, что она знает. Она пошла по его стопам, работает онлайн, рисует интерфейсы, макеты, живёт в своём мире шрифтов и цветовых палитр, и когда она рассказывает об этом, её глаза загораются.

— Я понимаю, — говорю я, и это правда. — Просто сейчас не лучший момент.

— А когда будет лучший? — мягко, но настойчиво спрашивает она, поднимая на меня взгляд.

Я отворачиваюсь к окну. За стеклом серое утро, медленно плывущие облака, редкие прохожие. В этом отражении я вдруг ясно понимаю, что не хочу знакомиться с её отцом не потому, что боюсь его или не уважаю Крис. Всё потому что где-то глубоко внутри я не уверен, что имею права заходить так далеко. Что не имею права становиться частью её истории, когда мои мысли всё ещё упрямо возвращаются к Холли.

— Давай просто побудем сегодня вдвоём, — наконец говорю я. — Ладно?

Крис вздыхает, но кивает. Она всегда кивает, даже когда не до конца согласна. Она наклоняется ко мне, кладёт голову на моё плечо, и я чувствую, как она обнимает меня, словно пытаясь удержать.

А я в этот момент думаю о том, что если бы на её месте была Холли, мне не пришлось бы придумывать оправдания. И от этой мысли становится особенно тяжело, потому что я понимаю: именно поэтому я и не хочу знакомиться с её отцом. Потому что мысленно я всё ещё живу в истории, которая давно должна была закончиться.

* * *

Ночь всегда даётся мне тяжелее, чем день.

Крис уже давно спит, повернувшись ко мне спиной, а ладонь лежит где-то рядом с моей грудью, будто она даже во сне проверяет, здесь ли я. Я же лежу с открытыми глазами и смотрю в темноту, где потолок теряет форму и становится просто тенью. Я переворачиваюсь на бок, потом на спину, потом снова на бок.

Я не смогу уснуть без того, чего не делал так давно. Я старался держать себя в руках, убеждал, что это слабость, что это шаг назад, что это только сильнее затянет. Я говорил себе, что прошлое должно оставаться прошлым, особенно если ты сам был тем, кто его разрушил. Но если я не могу быть рядом с Холли, если мне запрещено даже думать о ней вслух, если я должен делать вид, что её больше нет в моей жизни, то… что мне остаётся? Делать вид, что я ничего не чувствую? Лгать себе так же легко, как когда-то лгал ей?

Я осторожно убираю руку Крис со своей груди и тянусь к телефону, стараясь не разбудить её. Яркий экран режет глаза, и я на секунду прикрываю его ладонью, будто совершаю что-то постыдное. Так оно и есть.

Я захожу туда, куда обещал себе больше не заходить.

Её профиль.

Первое фото — Холли одна. Светлый день, мягкий солнечный свет, падающий ей на лицо сбоку. На ней простая белая футболка и джинсы, волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и обрамляют лицо. Она улыбается не в камеру, а куда-то в сторону, и я знаю этот взгляд. Это её настоящая улыбка, та, которую невозможно сыграть. У меня сжимается грудь, потому что я помню, как именно так она улыбалась, когда я говорил что-то глупое, а она делала вид, что не слушает, но слушала.

Я листаю дальше.

Холли с мамой. Они стоят на кухне, обнявшись, обе в домашних свитерах, у обеих одинаковые улыбки, словно это не просто сходство, а какое-то внутреннее отражение. Мама Холли чуть ниже её ростом, с голубыми глазами, светлыми короткими волосами. Видимо, в их семье всё наладилось?.. Интересно, общается ли Холли с отцом? А с Эми?

Следующее фото — Холли с Максом. Её старший брат обнимает её за плечи, смеётся, рот открыт, будто его только что поймали на каком-то дурацком комментарии. Холли прижимается к нему щекой, и в её взгляде столько нежности, что мне становится больно. Хотелось бы, чтобы на меня она вновь смотрела также...

Я задерживаюсь на этом фото дольше, чем нужно, а потом листаю дальше.

И вот они.

Фотографии с Итаном.

Их много. До боли много.

Вот они стоят где-то на улице вечером, Холли в пальто, Итан рядом, его рука уверенно лежит у неё на талии. Она смотрит на него снизу вверх, и в этом взгляде нет восторга, но есть уверенность. То, чего я так и не смог ей дать.

Я сжимаю телефон чуть сильнее.

Следующее фото — они сидят за столиком в кафе. Холли держит чашку обеими руками, смеётся, Итан смотрит на неё так, будто мир сузился до одной точки. До неё. Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Я когда-то сам так смотрел. И потерял право.

Я листаю дальше, уже почти машинально.

Вот они где-то за городом, небо над ними большое и чистое, Итан обнимает её сзади, подбородок у её виска. Холли закрыла глаза, будто ей хорошо просто так стоять. Просто быть рядом с моим бывшим другом. Моё горло сжимается, а пальцы непроизвольно впиваются в корпус телефона, так что он почти скрипит в руке.

Ещё фото. И ещё.

Итан улыбается, Холли улыбается рядом с ним. Не так ярко, не так безоглядно, как когда-то со мной, но достаточно, чтобы понять — он для неё важен. Он тот, кто собирает её по кусочкам, когда как я её разбил...

Я останавливаюсь и смотрю на экран, будто он может дать мне ответы, которых у меня нет. В груди поднимается тяжёлая, вязкая злость — не на Итана, не на Холли, а на себя. За то, что я снова здесь, с телефоном в руке. С другой девушкой рядом и чужой жизнью на экране.

Я блокирую экран и кладу телефон обратно на тумбочку, сжимая глаза так сильно, будто это может стереть увиденное. Но внутри всё равно остаётся её лицо, улыбка. И понимание, от которого никуда не деться.

Я всё ещё люблю её.

И, кажется, это те самые адские муки, которые я заслужил.