58
Они вышли из загса, и солнечный свет ударил в глаза, заставив Аврору зажмуриться на секунду. Платье струилось на ветру, белые пионы в её руках пахли так сладко, что кружилась голова — или это было от счастья, она не знала. Ступени были широкими, каменными, и она осторожно спускалась, держась за руку Сальваторе, чувствуя, как его пальцы сжимают её ладонь — крепко, уверенно, навсегда.
Джулия радостно щебетала, выскочив следом, и её голос звенел на всю улицу:
— Это было так красиво! Я плакала! Ты видела, мама, я плакала! Я никогда не плачу, а тут плакала!
Валентина обняла Аврору, прижала к себе, и Аврора почувствовала, как пахнет от её плеча — выпечкой, ромашкой, домом. Она вдруг поняла, что у неё снова есть мать. Не по крови, но по духу. Та, кто будет печь ей пироги и растить её детей.
— Ты теперь Моретти, — сказала Валентина, отстраняясь и глядя ей в глаза. — Это не только фамилия. Это семья. И мы тебя не отпустим.
— Я и не собиралась уходить, — ответила Аврора, и голос её дрогнул.
Антонио стоял чуть поодаль, положив руку на плечо Сальваторе. В этом жесте было всё — уважение, любовь, признание. Он не говорил много, никогда не говорил, но Аврора видела, как его глаза блестят, и понимала, что этот суровый человек тоже рад. Рад по-своему, как умел только он.
Все радовались. Джулия уже строила планы на вечеринку, Николь вытирала слёзы, Доминик улыбался своей фирменной улыбкой, но без обычной насмешки — только тепло и гордость. Кай стоял у машины, открывая дверь, и даже его лицо, обычно непроницаемое, казалось мягче.
Аврора посмотрела на Сальваторе. Тот едва кивнул — коротко, почти незаметно, но она поняла. Сейчас. Время пришло.
— У нас есть ещё одна новость, — сказала Аврора, и голос её был ровным, хотя внутри всё трепетало.
Все замолчали. Джулия перестала щебетать, зажав рот руками. Валентина замерла с платком у глаз. Антонио поднял бровь — единственное проявление эмоции, которое он позволял себе на людях. Николь смотрела на Аврору, и в её глазах было столько любви и поддержки, что у Авроры сжалось сердце.
Доминик улыбнулся — он уже знал. Он приобнял Николь за плечи, притянул к себе, и она уткнулась ему в бок, не скрывая слёз. Аврора сделала глубокий вдох, чувствуя, как её рука находит руку Сальваторе, как его пальцы переплетаются с её, как он стоит рядом — стена, опора, дом.
— Я беременна, — сказала она.
Тишина стала такой плотной, что можно было резать ножом. А потом Джулия завизжала — так, что прохожие оборачивались. Она бросилась к Авроре, обняла её, чуть не сбив с ног, и закричала:
— Я буду тётей! Я буду самой лучшей тётей на свете!
Валентина стояла, прижав руки к груди, и слёзы текли по её щекам.
— Внук, — прошептала она. — У меня будет внук.
— Или внучка, — сказала Аврора.
— Неважно, — ответила Валентина. — Ребёнок. Живой. Здоровый.
Антонио подошёл, взял Аврору за руку, пожал — крепко, как мужчина, который не умеет говорить о чувствах, но умеет показывать их через действия.
— Молодец, — сказал он. — Хорошая новость.
— Спасибо, — ответила Аврора.
Сальваторе стоял рядом, не двигаясь, и его лицо было спокойным — тем спокойствием, которое она так хорошо знала. Но она видела его глаза. Они блестели. И это было больше, чем любые слова.
— Ты рад? — спросила она, хотя знала ответ.
— Я счастлив.
Доминик подошёл, хлопнул брата по плечу.
— Ну что, папаша, — сказал он, и в его голосе не было насмешки — только тепло. — Готов к бессонным ночам и подгузникам?
— Я готов ко всему, — ответил Сальваторе.
— Даже к тому, что ребёнок будет похож на тебя?
— Особенно к этому.
Все засмеялись. Аврора смотрела на свою семью — на Валентину, которая уже что-то шептала Николь, на Джулию, которая строила планы на детскую комнату, на Антонио, который кивнул ей с одобрением, на Доминика, который обнимал Николь, на Николь, которая сияла от счастья, на Сальваторе, который держал её за руку и никогда не отпустит. Она была дома. Наконец. По-настоящему.
- - -
Спустя несколько недель.
Аврора вышла из больницы воодушевлённая — она знала. Врач улыбнулась, показывая на экране маленькую точку, которая уже перестала быть просто точкой, и сказала: «Девочка. Всё хорошо, развивается нормально». Аврора сжимала в руках новое УЗИ, на котором уже можно было разглядеть крошечный профиль, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она выбежала на улицу, увидела Сальваторе, который стоял, опершись на машину, и ждал её — спокойный, невозмутимый, как всегда. Но она знала, что он волнуется. Он всегда волновался, когда она ходила к врачу, хотя никогда не показывал этого.
Она подбежала к нему, бросилась на шею, обхватила руками, прижалась всем телом. Он обнял её в ответ, и она чувствовала, как его сердце бьётся — быстро, неровно.
— Я хочу к морю, — сказала она, уткнувшись носом в его плечо.
— Сейчас? — спросил он.
— Сейчас.
Он не спорил. Они сели в машину и поехали к берегу — туда, где никто не мешал, где только песок, вода и закат, который уже начинал разливаться оранжевым и розовым по горизонту.
Они шли неспешно. Аврора ступала босиком, чувствуя, как волны набегают на ноги, холодные, освежающие. Сальваторе нёс её туфли в одной руке, а другой держал её за руку — не крепко, но так, что она знала: он не отпустит. Солнце опускалось всё ниже, и небо меняло цвета — от золотого до багряного, от багряного до фиолетового, который постепенно сливался с темнотой.
Аврора остановилась. Посмотрела на закат. На море, которое казалось бесконечным. На него — на его профиль, на его руки, на его глаза, которые отражали последние лучи солнца.
— Кто мог подумать, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, — что всё так обернётся. Год назад я была врачом, который работал по шестнадцать часов и не верил, что когда-нибудь полюбит. Я думала, что любовь — это для других. Для тех, кто не боится. Для тех, кто не видел, как умирают люди на операционном столе. А потом пришёл ты. С пулей в боку. С глазами, в которых была я утонула. И я спасла тебя, даже не зная твоего имени.
Она повернулась к нему. Ветер трепал её волосы, и она не убирала их — пусть.
— Ты перевернул мою жизнь. Ты заставил меня бояться. Заставил меня любить. Заставил меня убить человека, чтобы спасти тебя. Я никогда не думала, что смогу. Но смогла. Ради тебя.
— Аврора, — сказал он, и в его голосе было что-то, чего она не могла назвать.
— Ты — моя гибель, Сальваторе Моретти, — сказала она, и в её голосе не было боли — только принятие. — Ты разрушил всё, что я знала о себе. И построил заново. Ты сделал меня той, кто я есть сейчас. Я не знаю, благодарить тебя за это или проклинать. Но я знаю, что не хочу другой жизни.
Он обнял её. Крепко, как обнимают то, что дороже жизни. Она уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как пахнет его рубашка — морем, солнцем, им.
— Я люблю тебя, — сказала она, и слова вышли тихими, почти неслышными.
— И я тебя, — ответил он.
Она подняла голову, посмотрела на него. В его глазах не было холодной стали — только она. Только любовь, которую он не умел выражать словами, но показывал каждым днём, каждым взглядом, каждым движением.
— У нас будет дочка, — прошептала она, и улыбка расплылась на её лице — такая широкая, что у неё заболели щёки.
Сальваторе замер. На секунду — на одну бесконечную секунду — он перестал дышать. Его руки, лежащие на её талии, сжались крепче, и Аврора почувствовала, как дрожат его пальцы.
— Девочка, — сказал он, и это был не вопрос.
— Девочка, — подтвердила она. — Маленькая. Здоровая. Наша.
Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то. Страх. Не перед врагами, не перед смертью — перед ответственностью. Перед тем, что теперь он будет отвечать не только за неё, но и за маленькую жизнь, которая скоро появится на свет.
— Я не знаю, как быть отцом девочки, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность.
— Ты не знал, как быть моим мужчиной, — сказала она. — Но научился.
— Это другое.
— Это то же самое. Ты будешь любить её. Ты будешь защищать её. Ты будешь учить её, что нельзя доверять незнакомцам и что папа всегда придёт на помощь. Всё остальное — не важно.
Он смотрел на неё. Потом его руки обхватили её лицо, и он поцеловал её — нежно, осторожно, как будто она была самой хрупкой вещью в этом мире.
— Девочка, — повторил он, отстраняясь, и в его голосе появилась та твёрдость, которая заставляла людей подчиняться. — Я сделаю так, чтобы этот мир был безопасным для неё.
— Ты не сможешь сделать мир безопасным, — сказала Аврора. — Но ты можешь научить её не бояться.
— Я попробую.
— Ты справишься. Мы справимся.
Они стояли на берегу, обнявшись, и закат догорал, окрашивая небо в последние оттенки розового. Волны лизали их ноги, и Аврора чувствовала, как внутри неё шевелится маленькая жизнь — их дочка, которая уже сейчас знала, что её любят. Кем бы она ни стала — серьёзной, как отец, или дерзкой, как Доминик, или нежной, как Валентина, — она будет частью этой семьи. Этой странной, опасной, любящей семьи, которая выжила вопреки всему.
— Сальваторе, — сказала Аврора.
— Что?
— Я рада, что выбрала тебя.
— Я рад, что ты выбрала меня, — ответил он.