56
На следующее утро кухня Моретти была залита солнечным светом, который пробивался сквозь высокие окна и ложился золотыми прямоугольниками на дубовый стол. Валентина хлопотала у плиты, Джулия листала телефон, потягивая сок, а Сальваторе, как всегда, молча пил кофе и читал что-то на планшете. Аврора сидела между Николь и Сальваторе, чувствуя непривычную тяжесть в теле — не боль, а тупую, тянущую усталость, которая напоминала о том, что внутри неё теперь не только она. Она взяла кружку с ромашковым чаем, сделала глоток и подняла глаза.
Доминик пялился на неё. Не просто смотрел — пялился, откинувшись на спинку стула, сложив руки на груди, с той самой ухмылкой, которую Аврора ненавидела с первой минуты знакомства. Его голубые глаза блестели, как у кота, который нашёл сметану, и он даже не пытался скрыть своего интереса. Аврора выдержала несколько секунд, потом подняла бровь.
— Что? — спросила она, отставляя кружку.
Доминик невинно захлопал глазами. «Невинно» — насколько это было возможно для человека с такой физиономией.
— Я что, не могу смотреть на нашу прекрасную Аврору? — сказал он, и в его голосе было столько слащавой нежности.
Аврора посмотрела на Сальваторе. Тот поднял голову от телефона, перевёл взгляд с неё на брата, потом снова на неё. В его глазах мелькнул вопрос, но он не сказал ни слова. Она перевела взгляд на Николь. Та сидела с другой стороны стола, ковыряясь вилкой в салате, и подозрительно не поднимала головы. Её уши были красными — не от смущения, от того, что она боялась поднять глаза. Аврора знала этот жест.
Догадка прорезалась в сознании, как молния. Внутри всё оборвалось, потом забилось быстрее. Аврора перевела испуганный взгляд на Доминика. Тот ухмылялся, и его ухмылка стала шире, как будто он читал её мысли и наслаждался каждой секундой её паники.
— О нет, — прошептала Аврора, и её взгляд метнулся к Доминику, расширенный от ужаса.
Доминик подмигнул.
Сальваторе тоже понял. Он медленно повернул голову к брату, и его лицо стало тем спокойным, опасным лицом, которое обычно появлялось перед тем, как кто-то умирал.
— Доминик, — сказал он, и в его голосе не было ничего, кроме предупреждения.
— О, так ты уже в курсе, — сказал Доминик, и его ухмылка стала ещё шире. Он даже не пытался скрыть своего торжества.
— Не смей, — сказала Аврора, и её голос был почти таким же, как у Сальваторе.
Доминик поднял руки в примирительном жесте, но ухмылка не исчезла. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент дверь на кухню распахнулась, и вошла Валентина. В руках она держала пирог — огромный, золотистый, с хрустящей корочкой, от которого по всей кухне разнёсся запах корицы и яблок. Она поставила его в центр стола, вытерла руки о фартук и посмотрела на всех с довольной улыбкой, не подозревая, что только что прервала разговор, который мог закончиться убийством.
— Ешьте, — сказала она. — Пирог свежий. Я его только что из духовки.
Джулия потянулась к пирогу, отрезала себе кусок, не поднимая головы. Николь наконец отложила вилку и взяла салфетку, вытирая пальцы — медленно, как будто тянула время. Аврора сидела, сжимая чашку, и смотрела на Доминика, который с абсолютно невинным видом отрезал себе кусок пирога и отправил в рот.
— Вкусно, — сказал он, жуя. — Мама, ты превзошла саму себя.
— Спасибо, — ответила Валентина, садясь на свободный стул.
Аврора перевела взгляд на Сальваторе. Тот смотрел на брата, и в его глазах было обещание скорой расправы. Но сейчас, при матери, при Джулии, при Николь, он ничего не мог сделать. Только сжал челюсть так, что заныли желваки.
— Доминик, — сказала Аврора тихо, так, чтобы только он услышал.
— М? — он поднял бровь, продолжая жевать.
— Мы поговорим позже.
— С нетерпением жду, — ответил он, и его ухмылка стала шире.
Аврора взяла чашку, сделала глоток. Чай был горьким. Как и мысли о том, что теперь её секрет знает Доминик. Валентина улыбалась, потому что все были живы и сидели за одним столом. Она не знала. Пока не знала. И Аврора надеялась, что Доминик успеет прикусить язык, прежде чем она узнает. Но глядя на его ухмылку, она в это не верила.
- - -
Аврора, Николь, Доминик и Сальваторе стояли в кабинете. Доминик уже не скрывал своего веселья — он оперся о край стола, скрестив руки на груди, и его ухмылка была такой широкой, что Авроре казалось: ещё чуть-чуть, и он засмеётся в голос. Не тихо, не сдержанно, а так, что стены задрожат. Аврора сидела на стуле, поставив локти на колени, и тёрла переносицу, чувствуя, как разливается головная боль. Рядом, на соседнем стуле, Николь сидела с виноватым видом, сжавшись в комок, и смотрела в пол. Она не поднимала глаз — ни на Аврору, ни на Доминика, ни на Сальваторе. Только в пол, на тёмное дерево паркета, которое, казалось, вот-вот загорится от её стыда.
Сальваторе стоял у окна, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на брата. В его взгляде была такая угроза мучительной смерти, что любой другой на месте Доминика давно бы побледнел и начал молиться. Но Доминик не был любым другим. Он был его братом. И он знал, что Сальваторе не убьёт его. Пока не убьёт.
Аврора выдохнула, отняла руку от лица, посмотрела на Николь. Она уже не злилась. Злость прошла где-то по дороге из кухни в кабинет, когда Николь успела рассказать ей, как это случилось, как она не хотела, как Доминик вытянул из неё правду, а она просто устала, испугалась, разрыдалась — и слова вылетели сами, без разрешения. Аврора слушала, и внутри неё что-то отпускало. Потому что Николь не предала. Она просто была человеком, который устал бояться и хранить чужие тайны в придачу к своим.
— Я успела рассказать ему до того, как об этом узнал самый неподходящий человек, который существует на этой земле, — сказала Аврора, и в её голосе не было упрёка. Только усталость.
Николь подняла глаза.
— Я не хотела, — прошептала она. — Это вырвалось. Я не думала...
— Ты никогда не думаешь, — сказал Доминик, и в его голосе не было злости — только что-то тёплое, почти нежное. — Это одно из твоих лучших качеств.
— Заткнись, — сказала Николь.
— Заткнулся, — ответил он, но ухмылка не исчезла.
Аврора посмотрела на Сальваторе. Тот стоял, не двигаясь, и его профиль в свете утреннего солнца казался вырезанным из камня.
— Ты скажешь что-нибудь? — спросила она.
— Да, — сказал он. — Доминик, ты выйдешь из кабинета и будешь молчать. Обо всём. Пока я не разрешу говорить.
— А если я не захочу молчать? — спросил Доминик, и в его глазах запрыгали чёртики.
— Я сломаю тебе ноги.
— Обе?
— Сначала одну. Потом, если будешь упрямиться — вторую.
— А если я расскажу маме?
— Мама узнает, когда мы решим, что она должна узнать. Не раньше.
Доминик поднял руки, показывая, что сдаётся.
— Ладно, ладно. Я могила. Но ты должен признать, — он повернулся к Авроре, — что я обрадовался за вас. По-настоящему.
— Твоя радость может нас убить, — сказала Аврора.
— Но не сегодня, — ответил Доминик. — Сегодня я просто радуюсь.
Он вышел из кабинета, и дверь за ним закрылась. Аврора смотрела на Николь. Та сидела, сжавшись, и ждала приговора.
— Я не злюсь на тебя, — сказала Аврора. — Правда.
— Я всё испортила, — сказала Николь.
— Ты не испортила. Ты просто сделала так, что теперь Доминик знает. А Доминик — это почти весь мир. Но не весь.
— Он расскажет Валентине.
— Не расскажет, — сказал Сальваторе, не оборачиваясь. — Он боится меня больше, чем любит сплетничать.
— Это не так, — сказала Николь. — Он тебя не боится.
— Знаю, — ответил Сальваторе. — Но он сделает вид, что боится.
Аврора встала, подошла к Николь, обняла её. Та уткнулась носом в её плечо, и Аврора чувствовала, как подруга дрожит.
— Всё хорошо, — сказала Аврора. —
— Ты не злишься? — спросила Николь.
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
— Ты врёшь.
— Немного, — призналась Аврора. — Но это пройдёт.
Николь усмехнулась, вытерла глаза, отстранилась.
Сальваторе повернулся, посмотрел на них. В его глазах не было злости — только усталость и что-то, похожее на принятие.
— Доминик не скажет, — сказал он. — Я прослежу.
— Ты не сможет проследить за ним каждую секунду, — сказала Аврора.
— Смогу. У меня есть Кай.
— Кай не нянька.
— Для Доминика — да.
Аврора покачала головой, но улыбнулась. Устало, но искренне.
— Ладно, — сказала она. — Живём дальше. И надеемся, что Доминик не лопнет от желания поделиться новостью.
— Он лопнет, — сказала Николь. — Я его знаю.
— Тогда мы его склеим, — сказал Сальваторе. — После того, как сломаем ноги.