54
Аврора пришла в себя не сразу. Бетонная крошка всё ещё сыпалась на плечи, в ушах звенело от выстрелов, и она не могла понять, где право, где лево, где свои, где чужие. Но первое, что она сделала, когда смогла сфокусировать взгляд — начала искать Николь. Взгляд метался по тёмным силуэтам, по вспышкам выстрелов, по теням, которые плясали на стенах склада, пока не наткнулся на знакомый силуэт. Николь стояла за другой колонной, в трёх метрах от неё, прижавшись спиной к ржавому бетону. Рядом с ней, прикрывая её своим телом, замер Кай — молчаливый, невозмутимый, с пистолетом в руке. Николь смотрела прямо на Аврору, и в её глазах было что-то, что Аврора не могла прочитать — страх, облегчение. Аврора выдохнула. Жива. Цела. Пока.
Но выдох получился коротким. Прогремела следующая череда выстрелов — где-то совсем близко, так, что пули засвистели над головой, и Аврора инстинктивно пригнулась, закрыв голову руками. Сальваторе стоял рядом, стрелял, перезаряжался, снова стрелял — механически, точно, без единой лишней эмоции. Потом он схватил рацию, прижал к губам, и его голос прозвучал жёстко, рублено:
— Доминик, у нас проблема. Романо зажал нас у машин. Не пробиться. Нужна поддержка с левого фланга.
Рация прошипела что-то неразборчивое, и Сальваторе кивнул, будто услышал то, что хотел. Он убрал рацию, повернулся к Каю, крикнул, перекрывая шум боя:
— Отступаем! В слепую зону! К машинам не пробиться целыми!
Кай кивнул, схватил Николь за локоть, пригибая её ниже. Сальваторе повернулся к Авроре. Его лицо было спокойным — тем спокойствием, которое она ненавидела, потому что оно означало, что он уже всё решил. Он не спросил, готова ли она. Не предупредил. Просто схватил её за руку — крепко, так, что пальцы впились в запястье, и потащил за собой.
— Идём, — сказал он. Коротко. Как приказ.
Аврора не спорила. Не могла. Язык прилип к нёбу, ноги двигались сами, тело подчинялось инстинкту выживания, который был сильнее страха, сильнее усталости, сильнее всего. Она бежала за ним, чувствуя, как его рука тянет её вперёд, как пули свистят мимо, как где-то рядом бежит Николь, прикрываемая Каем, как мир сузился до одной цели — добраться до слепой зоны, где бетонные стены закроют их от пуль, где можно будет перевести дыхание, где можно будет выжить.
Они влетели за угол, и Сальваторе прижал её к стене, закрывая своим телом. Аврора слышала, как он дышит — тяжело, но ровно, как бегун на длинной дистанции. Чувствовала, как его сердце бьётся — быстро, но не панически. Он контролировал себя. Контролировал ситуацию. Контролировал её.
— Ты как? — спросил он, не глядя.
— Жива, — ответила она, и голос её был чужим, хриплым.
— Это главное.
Он выглянул из-за угла, выстрелил два раза, спрятался обратно.
— Доминик скоро будет, — сказал он. — Продержимся.
Аврора сжала его руку. Пальцы всё ещё дрожали, но она держалась. Она смотрела на него. На его профиль, на то, как он поворачивал голову, оценивая обстановку, как его глаза быстро скользили по теням, по вспышкам выстрелов, по каждому движению в темноте. Он был сосредоточен, как хирург перед сложной операцией, но вместо скальпеля в его руке был пистолет, а вместо операционной — поле боя. Он прикрывал её своим телом, и она чувствовала, как его дыхание касается её волос, как его рука, лежащая на её плече, чуть заметно дрожит — не от страха, от напряжения.
Она нервно хихикнула. Звук вырвался неожиданно, тихий, почти истеричный, и она сама испугалась этого смеха. Но остановиться не могла.
— Знаешь, — сказала она, и голос её был хриплым, чужим, — обстановка для такой новости не располагает. Выстрелы, трупы, кровь. Не тот интерьер, который я представляла.
Сальваторе не повернулся, но она почувствовала, как он напрягся. Слово «новость» повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец.
— Но мы обязаны выбраться живыми, — продолжала она, и в её голосе появилась та твёрдость, которую она сама в себе не узнавала. — Потому что мы должны стать родителями.
Сальваторе замер. На секунду — на одну бесконечную секунду — он перестал стрелять, перестал дышать, перестал быть тем, кем был всегда. Его рука, лежащая на её плече, сжалась — не больно, а как-то по-другому, будто он проверял, не снится ли ему это. Он повернул голову, и Аврора увидела его глаза. В них не было той холодной стали, к которой она привыкла. Там было что-то другое.
— Что? — спросил он, и голос его был тихим, почти неслышным.
— Ты слышал, — сказала она. — Мы должны выбраться. Оба. Потому что я не буду растить ребёнка одна.
Он смотрел на неё. Пули свистели мимо, где-то кричали люди, гремели выстрелы, но он смотрел только на неё. На её лицо, на её руки, на её живот, где теперь росла их жизнь.
— Ты беременна, — сказал он. Это был не вопрос.
— Да, — ответила она. — И если ты сейчас умрёшь, я воскрешу тебя и убью снова. Понял?
Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти безумной, но это была его настоящая улыбка — та, которую она видела только в самые интимные моменты.
— Понял, — сказал он.
Он поцеловал её — быстро, крепко, как целуют перед тем, как идти в бой. И снова повернулся к темноте, сжимая пистолет.
— Тогда выбираемся, — сказал он. — Живыми. Оба.
Он выглянул из-за угла, выстрелил, спрятался. Аврора стояла за его спиной, чувствуя, как бьётся её сердце, и где-то глубоко внутри — второе сердце, маленькое, ещё не сформировавшееся, но уже бьющееся в такт её.
В какой-то момент выстрелы затихли. Не сразу — сначала они стали реже, потом превратились в одиночные хлопки, а потом и вовсе исчезли, оставив после себя тяжёлую, давящую тишину, в которой слышно было только, как ветер гуляет по пустым стеллажам и как где-то капает вода — мерно, как метроном. Аврора подняла голову, посмотрела на Сальваторе. Он стоял, прижавшись спиной к бетонной колонне, пистолет всё ещё был в руке, но он опустил его — не расслабленно, а выжидающе, как человек, который знает, что бой ещё не кончился, но готов к любому повороту. Он прислушивался. Аврора видела, как движется кадык, когда он сглатывает, как его глаза быстро скользят по теням, по проходам между ящиками, по темноте, которая сгущалась за пределами тусклого света.
— Сальваторе, — прошептала она, но он поднял руку, жестом заставляя её замолчать.
Она замолчала. Сжала пальцы на крае его пальто, чувствуя, как ткань натягивается под её рукой. Николь стояла за соседней колонной, Кай прикрывал её, и Аврора видела, как подруга зажмурилась, а потом открыла глаза — будто проверяла, не сон ли это.
А потом из темноты вышел Доминик.
Не спеша, как будто прогуливался по саду, а не по полю боя, залитому кровью и усеянному гильзами. На его лице играла та самая улыбка — широкая, наглая, фирменная улыбка Доминика Моретти, которую Аврора ненавидела с первой минуты знакомства. Сейчас она была готова расцеловать его за эту улыбку. За ним шли несколько человек — молчаливые, сосредоточенные, с пистолетами, которые они уже не держали наготове, а опустили вниз. Всё кончено. По крайней мере, здесь.
— Живы? — спросил Доминик, останавливаясь в двух шагах. Его голос был весёлым, почти беззаботным, как будто он только что вернулся с обеда, а не с перестрелки. — Вас и на минуту нельзя оставить. Я отлучился на полчаса, а вы уже устроили здесь филиал ада на земле.
Сальваторе опустил пистолет. Не убрал — опустил, но Аврора видела, как его плечи чуть расслабились, как выдох, который он держал, наконец вышел. Он закатил глаза — жест был таким привычным, таким братским, что Аврора почти улыбнулась.
— Ещё чуть-чуть, — сказал Сальваторе, и в его голосе не было злости, только усталость и та особая интонация, которую он использовал только с Домиником, — и ты бы нас всех четверых по кусочкам собирал. Кая, Николь, Аврору, меня. В таком порядке.
Доминик посмотрел на Николь. Та стояла, прижимаясь спиной к колонне, бледная, с кругами под глазами, но живая. Целая. Он подошёл к ней, взял за подбородок, повернул её лицо к свету.
— Ты как? — спросил он, и в его голосе не было насмешки.
— Я в порядке, — ответила Николь, и её голос дрожал, но она держалась. — Я сломала каблук.
— Доминик купит тебе новые, — сказал Сальваторе, и Аврора почувствовала, как уголки её губ поднимаются в улыбке.
— Куплю, — сказал Доминик, не отрывая взгляда от Николь. — Десять пар. С закрытыми глазами. Лишь бы ты больше не вляпывалась в такие истории.
— Не обещаю, — ответила Николь.
— Кто бы сомневался.
Он поцеловал её в лоб — быстро, но Аврора видела, как его руки дрожат. И поняла, что Доминик боялся не меньше, чем Сальваторе. Просто прятал это за ухмылкой.
Сальваторе повернулся к Авроре.
— Идём, — сказал он. — Домой.
— А Романо? — спросила она.
— Романо больше нет, — сказал Доминик, и его ухмылка исчезла, оставив лицо пустым, как стена. — Вопросов не задавать.
Аврора не задала. Она взяла Сальваторе за руку, и они пошли к выходу — через разбитые ящики, через лужи крови, через тела, которые она старалась не рассматривать. Николь шла рядом с Домиником, Кай замыкал колонну. Выход был близко — чёрный проём в стене, за которым маячили огни машин.
Он взял её за руку, и они вышли на улицу, где воздух был холодным, но чистым, где не пахло кровью и порохом, где было небо — чёрное, бесконечное, с редкими звёздами. Аврора сделала глубокий вдох. И почувствовала, как внутри неё шевельнулось что-то — не горошина, не точка на экране, а жизнь. Их жизнь. Та, ради которой стоило выжить.