51
Они не знали, сколько прошло времени. Часы отобрали вместе с телефонами, и теперь время измерялось только ударами сердца и тем, как медленно холод пробирался под одежду, забираясь под кожу, к костям, к самому нутру. Аврора сидела на бетонном полу, поджав ноги, и чувствовала, как онемели пальцы на руках и ногах. Рядом Николь замерла в такой же позе, только её правая рука двигалась — ноготь большого пальца скрёб по бетону, рисуя невидимые узоры, оставляя белые полосы на серой пыльной поверхности. Этот звук — сухой, монотонный, похожий на тиканье сломанных часов — был единственным, что нарушало давящую, липкую тишину склада.
Аврора посмотрела на подругу. Николь не поднимала головы, но Аврора видела, как её плечи трясутся — не от холода, от напряжения. Она знала этот жест. Николь всегда так делала, когда боялась, что не сдержится, не сможет ударить, не сможет убежать. Тогда, в детстве, когда они потерялись в торговом центре, Николь царапала ногтем стену, пока не пришла полиция. Аврора тогда держала её за руку и говорила: «Всё будет хорошо». Сейчас она не могла этого сказать. Потому что сейчас она не была уверена.
— Эй, — сказала Аврора, поворачиваясь к одному из охранников. Тот стоял ближе всех, прислонившись к ржавой колонне, с пистолетом, засунутым за пояс, и лицом, которое не выражало ничего — ни жалости, ни злости, ни усталости. Просто пустота. — Можно воды?
Он посмотрел на неё. Секунду. Две. Его глаза скользнули по её лицу, по растрёпанным волосам, по грязным джинсам, и он усмехнулся — криво, скупо, как усмехаются люди, которые привыкли, что им никто не указывает.
— Нет, — сказал он. Голос был низким, хриплым, без намёка на сочувствие.
— Пожалуйста, — сказала Аврора, чувствуя, как пересохло в горле. — Нам просто... мы не пили с утра.
— Я сказал — нет, — повторил он, и в его голосе появилась сталь. — Романо приказал не давать вам ничего, пока он не вернётся. Терпите.
Николь подняла голову. Её глаза были красными — не от слёз, от усталости, от бессонницы, от всего, что с ними случилось за последние часы.
— Ты хоть представляешь, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась такая злость, что Аврора вздрогнула, — какого это — сидеть на холодном полу без воды и без еды, когда у твоей подруги внутри растёт...
— Николь, — перебила Аврора, и слово прозвучало как удар.
Николь замолчала, но её взгляд всё ещё был прикован к охраннику. Тот посмотрел на Аврору, потом на Николь, потом снова на Аврору. Его лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то — любопытство? Или просто усталость от их голосов?
— Я сказал — нет, — повторил он. — Если ещё раз откроете рот — заклею рты скотчем. И Романо будет недоволен, но я найду, чем вас заткнуть.
Он отвернулся, сделал шаг в сторону, и снова замер у колонны, глядя в темноту склада. Аврора выдохнула. Посмотрела на Николь. Та сидела, опустив голову, и её плечи тряслись — уже не от холода, а от того, что она чуть не сказала.
— Ник, — прошептала Аврора, наклоняясь к ней.
— Я знаю, — прошептала Николь в ответ, не поднимая головы. — Я знаю.
— Молчи. Пожалуйста.
— Молчу.
Аврора сжала её руку. Пальцы Николь были ледяными, как и её собственные. Она чувствовала, как под кожей пульсирует кровь — медленно, тяжело, как будто сердцу приходилось работать за двоих, и оно уставало. Она думала о точке на экране, о горошине, о том, что теперь она не одна. И о том, что должна выжить. Должна.
— Он придёт, — сказала она, почти беззвучно. — Сальваторе придёт.
— Откуда ты знаешь? — спросила Николь, и в её голосе была такая тоска, что у Авроры сжалось сердце.
— Потому что он всегда приходит.
Тишину разорвали шаги. Не быстрые, не тяжёлые — спокойные, размеренные, как у человека, который никуда не спешит, потому что всё уже решил заранее. Аврора подняла голову, и её желудок сжался — не от голода, не от холода, а от того, кто вышел из темноты склада. Романо. Собственной персоной. В том же чёрном пальто, с теми же холодными глазами, которые смотрели на них как на вещи. На его губах играла ухмылка — не широкая, не злая, а та, от которой Аврору подташнивало. Улыбка человека, который уверен, что всё идёт по плану.
— Живы? — спросил он, останавливаясь перед ними. — Целы? Я волновался.
— Как трогательно, — сказала Николь, и её голос был сухим, как бетон, на котором они сидели. — Ты прямо заботливый отец.
— Я не отец, — ответил Романо, и его ухмылка стала шире. — Я тот, кто решит, жить вам или умирать. Это выше, чем отцовство.
Аврора смотрела на него. На его лицо, на его руки, которые он засунул в карманы, на его пальто, которое было таким же чёрным, как его душа. Она чувствовала, как внутри поднимается тошнота — не от беременности, от него. От его запаха, от его голоса, от того, как он смотрел на них сверху вниз.
— Чего ты хочешь? — спросила она. — Мы уже здесь. Ты нас поймал. Что дальше?
— Дальше? — Романо наклонил голову, как будто обдумывал ответ. — Дальше мы будем ждать. Твой мужчина — умный. Он поймёт, что вы не просто «устали и легли спать». Он начнёт искать. А когда найдёт — мы поговорим.
— О чём?
— О том, что он отдаст мне порт. Откажется от контрактов. Уйдёт с моей территории. И тогда я, может быть, отпущу вас. Живыми.
— Может быть? — переспросила Николь.
— Всё зависит от его щедрости.
Аврора почувствовала, как Николь сжала её руку. Пальцы были ледяными, но в этом пожатии была сила — не физическая, другая. Та, которая держала их на плаву, когда всё вокруг шло ко дну.
— Сальваторе не отдаст порт, — сказала Аврора, и её голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Он не торгуется с шантажистами.
— Тогда вы умрёте, — сказал Романо, и его ухмылка исчезла, оставив лицо пустым, как стена. — Это просто. Я не хочу вашей смерти. Но если придётся — я не пожалею.
— Ты уже ни о чём не жалеешь, — сказала Аврора. — Ты — мёртвый внутри. Ты просто ещё не понял.
Романо смотрел на неё. Долго. Так долго, что Аврора начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре. Потом он рассмеялся. Смех был тихим, почти неслышным, но от него по спине побежали мурашки.
— Ты смелая как и твоя подружка, — сказал он. — Мне это нравится. Жаль, что ты выбрала не того мужчину.
— Я выбрала того, — ответила Аврора. — И он выберет меня.
— Посмотрим, — сказал Романо, поворачиваясь. — У нас есть время.
Он ушёл так же спокойно, как и пришёл. Шаги затихли за стеллажами, и тишина снова накрыла склад — тяжёлая, липкая, почти осязаемая. Аврора выдохнула. Николь прижалась к её плечу.
— Ты как? — спросила Николь.
— Меня тошнит, — сказала Аврора. — Не от беременности. От него.
— Меня тоже. — Николь помолчала. — Но мы справимся.