52
Он сидел в кабинете, в темноте, и смотрел на телефон. Экран не загорался уже несколько часов. Сообщения, которые пришли от Авроры — «я устала, ложусь спать пораньше», «не жди, я уже в кровати», «целую» — были правильными. Слишком правильными. Она никогда не писала «целую». Она никогда не ложилась спать в десять вечера, даже когда валилась с ног. Она всегда оставляла ночник, чтобы он видел, вернувшись. Сейчас в спальне было темно. Он проверил. Дверь была закрыта, но когда он зашёл — кровать была пуста. Простыни холодные. Николь тоже не было.
Внутри у него была жажда. Не та, которую утоляют водой или вином. Та, которую утоляют только кровью. Кровью Романо, который посмел тронуть то, что принадлежит ему. Кровью, которая должна пролиться, чтобы все остальные запомнили: нельзя подходить к его женщине. Нельзя смотреть на неё. Нельзя дышать в её сторону.
Он ждал. Его люди обыскивали город — квартал за кварталом, дом за домом, подвал за подвалом. Доминик был с ними, метался по улицам, кричал в рацию, требовал, угрожал, обещал. Сальваторе не кричал. Он сидел и ждал. Потому что если он начнёт кричать, он не остановится. А если он не остановится, он убьёт кого-то раньше, чем найдёт её.
В его голове было тихо. Не мысли — картины. Аврора, когда он впервые увидел её в клубе — испуганная, злая, красивая. Аврора, когда зашивала ему рану — руки не дрожат, голос спокойный, глаза как у хирурга, который режет по живому. Аврора, когда сказала «я люблю тебя» — первый раз, под дулом пистолета, на коленях, в грязи.
Телефон завибрировал. Сальваторе поднял его, не глядя на экран.
— Нашли? — спросил он, и голос его был спокойным, как у человека, который спрашивает, который час.
— Старый склад за городом, — сказал Доминик. Голос его срывался, и Сальваторе понял, что брат бежал. — Его люди там, но вход заблокирован. Нужно время, чтобы...
— У нас нет времени.
— Я знаю. Но если мы пойдём в лоб, они убьют их.
Сальваторе закрыл глаза. В темноте он увидел её лицо. Испуганное, но не сломленное.
— Готовьте штурм, — сказал он. — Через двадцать минут я буду там.
Он положил телефон, встал. Подошёл к сейфу, открыл, достал пистолет. Проверил магазин, дослал патрон. Потом взял второй — на всякий случай. И третий — для Романо. Он не убьёт его быстро. Он будет смотреть, как Романо понимает, что проиграл. Будет смотреть, как страх заливает его глаза, как он начинает молить о пощаде. А потом он выстрелит. Но не сразу. Сначала он даст ему почувствовать всё, что чувствовал сам последние часы. Каждую секунду, когда не знал, жива ли она. Каждый удар сердца, который бился в пустоту. Каждый вдох, который пах страхом.
Сальваторе вышел из кабинета. В коридоре было темно, и только лампа в прихожей горела тусклым светом. Он накинул куртку, сунул пистолет за пояс, натянул перчатки. В зеркале у двери он увидел своё лицо — спокойное, холодное, ничего не выражающее. Идеальная маска. Под ней была жажда. Такая древняя, такая животная, что он сам удивился, как она ещё не разорвала его изнутри. Он вышел в ночь, сел в машину, завёл мотор. И поехал. Не быстро, не медленно — так, как едут на похороны. Или на войну. Он не знал, куда именно он ехал. Знал только, что она там. И что он вернёт её. Он не собирался умирать. Потому что она ждала.
- - -
Аврора облизала пересохшие губы. Язык был шершавым, как наждак, и во рту пересохло настолько, что каждое движение давалось с трудом. Терпение кончалось. Она чувствовала это каждой клеткой — как напряжение нарастает внутри, как воздух становится плотным, как время, которое они провели на бетонном полу, превращается в вечность. Она посмотрела на Николь. Та сидела, сжавшись в комок, но глаза её горели — не страхом, а той самой злостью, которая у Авроры ассоциировалась с детством, с драками в школьном дворе, с тем, как Николь умела постоять за себя и за неё. Аврора видела, что подруга держится из последних сил. Пальцы Николь сжимали край своей куртки так, что побелели костяшки, и Аврора знала: ещё немного — и Николь накинется на этих громил, которые сторожили их, даже не имея оружия наготове.
— Ник, — хотела сказать Аврора, но не успела.
Сначала было непонятно. Просто звук — далёкий, приглушённый, похожий на хлопок. Потом ещё один. Потом крик — мужской, грубый, оборвавшийся на полуслове. Громилы напряглись. Тот, что стоял ближе всех, выпрямился, достал пистолет, повернулся в сторону шума. Второй схватился за рацию, зашипел в неё что-то быстрое, неразборчивое. Третий — тот, который был самым молчаливым — сделал шаг в сторону девушек, будто собирался их прикрыть собой или, наоборот, использовать как щит.
Аврора села ровнее. Спина болела, ноги затекли, но она не обращала внимания. Она перевела взгляд на Николь, и они встретились глазами. Взгляд Николь был острым, как лезвие, и Аврора прочитала в нём то, что чувствовала сама: это не случайность. Это не суматоха среди своих. Это кто-то пришёл. И этот кто-то — не Романо.
— Сидеть, — рявкнул один из громил, заметив, что девушки выпрямились. — Не двигаться.
Аврора осталась сидеть, опираясь на руки, и смотрела в ту сторону, откуда доносились звуки. Николь сделала то же самое. Громилы переглянулись, и Аврора увидела в их глазах то, чего не видела раньше. Не страх — неуверенность. Они не знали, что происходит. Они не контролировали ситуацию.
— Я сказал — сидеть! — крикнул тот, что с пистолетом, и шагнул к Авроре.
Она не отодвинулась. Смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде было столько холодного спокойствия, что он замер на секунду, не решаясь применить силу.
— Если ты сейчас выстрелишь, — сказала Аврора, и голос её был тихим, но каждое слово падало как камень, — они услышат. И тогда тебе конец.
Он не выстрелил. Только сжал пистолет крепче и отступил на шаг, не сводя с неё глаз.
Аврора перевела взгляд на Николь. Та сидела, не шевелясь, и Аврора видела, как её грудная клетка вздымается — глубоко, ровно, как будто она готовилась к рывку. Аврора чуть качнула головой: не сейчас. Николь чуть качнула в ответ: поняла.
Суматоха нарастала. Где-то за стеллажами грохнуло, кто-то выругался, и Аврора услышала знакомый звук — глухой, тяжёлый, от которого внутри всё оборвалось. Выстрел. Не холостой. Настоящий. Кто-то упал. Кто-то закричал — коротко, сдавленно, и замолк.
— Сальваторе, — прошептала Аврора, не зная, говорит ли она вслух или просто думает.
Николь услышала. Её глаза расширились, и в них мелькнуло что-то, похожее на надежду.
Громилы заметались. Тот, что с рацией, что-то кричал в неё, но ответа не было. Тот, что с пистолетом, пятился к выходу, не сводя глаз с девушек. Третий — молчаливый — вдруг рванул в сторону, исчез в темноте, и Аврора услышала, как его шаги затихают.
— Стоять! — заорал тот, что с пистолетом, но его никто не слушал.
Аврора сжала руку Николь. Ладони были холодными, но в этом пожатии была вся их жизнь — все страхи, все победы, все ночи, когда они держались друг за друга, чтобы не сойти с ума.
— Ник, — сказала Аврора.
— Я здесь, — ответила Николь.
— Мы выйдем отсюда.
— Знаю.
Свет в дальнем конце склада погас. Потом загорелся снова, но уже не жёлтым, а красным — аварийным. Где-то завыла сирена, и Аврора поняла, что это не пожар. Это кто-то отключил основное питание. Кто-то, кто знал, как устроен этот склад. Кто-то, кто пришёл за ними.
Она поднялась на ноги. Ноги дрожали, но держали. Николь встала следом, и они стояли плечом к плечу, глядя в темноту, откуда шли звуки — шаги, голоса, выстрелы. И Аврора знала, что среди всего этого хаоса идёт он. И что он найдёт их. Потому что всегда находил.