50
Дом Моретти был тихим — неестественно тихим, так, что слышно было, как гудит холодильник на кухне и как ветер бьёт ветками в окна гостиной. Аврора сидела на диване с чашкой чая, Николь листала журнал, и обе уже начали привыкать к этой тяжелой, давящей тишине, которая наступила после того, как Сальваторе и Доминик уехали разбираться с делами. Охрана осталась, но была где-то на периметре — Аврора слышала их шаги полчаса назад, а теперь не слышала ничего.
— Ник, — сказала Аврора, ставя чашку на стол. — Ты не замечаешь ничего странного?
— В этом доме всё странно, — ответила Николь, не отрываясь от журнала. — Например, эти шторы. Кто вешает бархатные шторы на кухне? Это же противопожарная катастрофа.
— Я не про шторы. Телефон не работает.
Николь подняла голову, взяла свой телефон с подлокотника, посмотрела на экран.
— Нет сети, — сказала она. — И вайфай отключён. Странно.
Она встала, подошла к радиоприёмнику, который стоял на полке — старый, ещё бабушкин, но Валентина включала его иногда для настроения. Щёлкнула кнопкой. Из динамика послышалось шипение, треск, и голос, который что-то говорил на непонятном языке, перебиваемый помехами.
— Глушат, — сказала Аврора, вставая. — Это не случайность.
Она подошла к окну, выглянула в сад. Охраны не было. Вообще никого. Только кусты, дорожки и калитка, которая была приоткрыта — ветром? Или кем-то ещё?
— Что-то не так, — сказала она. — Сигнализацию отключили. Телефоны не работают. Охрана... я не знаю, где охрана.
Николь побледнела, но не запаниковала. Она подошла к двери, ведущей на кухню, выглянула. Пусто.
— Что делаем? — спросила она.
— Не ждём, пока они войдут, — сказала Аврора. — В доме есть старый подвал. Сальваторе показывал. Там есть выход в сад, через винный погреб. О нём никто не знает.
— Откуда ты знаешь, что не знают?
— Если бы знали, они бы уже был здесь.
Они двинулись к подвалу. Лестница была узкой, деревянной, ступеньки скрипели под ногами, и Аврора молилась, чтобы этот скрип не услышали те, кто, возможно, уже был в доме. Николь шла сзади, сжимая свою сумочку — маленькую, но с тяжёлой металлической пряжкой, которая могла стать неплохим оружием.
В подвале было темно. Пахло землёй, вином и чем-то старым, забытым. Аврора нащупала на стене выключатель — лампочка замигала, но загорелась, выхватив из темноты старые бутылки, ящики, паутину. И человека.
Он стоял у выхода — с пистолетом в руке, но не направленным, а опущенным — видимо, не ожидал, что они придут сюда сами. Увидел девушек, усмехнулся.
— Лёгкая добыча, — сказал он.
Николь не стала ждать, пока он поднимет пистолет. Она размахнулась и ударила его сумкой — прямо в лицо, с криком, который был больше от страха, чем от ярости. Пряжка попала в скулу, и мужчина охнул, отшатнулся, выронил пистолет. Аврора не растерялась — шагнула вперёд, ударила его в горло, в то место, которое знала по анатомическому атласу. Болевой шок. Он захрипел, схватился за шею, и Николь добила его сумкой ещё раз — на этот раз по затылку. Он рухнул на пол, как подкошенный.
— Я сломала каблук, — сказала Николь, глядя на свою туфлю. — Пока била его сумкой.
— Ничего, — ответила Аврора, подбирая пистолет. — Доминик купит тебе новые.
Она сунула пистолет за пояс джинсов, толкнула дверь, ведущую в сад. Вышли. Ночь была тёмной, безлунной, и только редкие фонари освещали дорожки. Они побежали к калитке, но не успели сделать и десяти шагов, как из-за кустов вышел Романо. Не один — с ним был ещё один человек, державший нож у горла Николь.
— Тихо, — сказал Романо. — Никто не пострадает, если вы сделаете то, что я скажу.
Аврора замерла. Николь стояла, не дыша, чувствуя лезвие на своей коже.
— Отпусти её, — сказала Аврора, и голос её был ровным, хотя внутри всё дрожало.
— Сначала вы сядете в машину, — ответил Романо, кивая на чёрный фургон, стоявший у калитки. — Потом я подумаю.
Аврора смотрела на Николь. Та смотрела на неё. В глазах подруги был страх, но не паника. И Аврора поняла: сейчас не время для героизма. Сейчас время выживать.
— Хорошо, — сказала она. —
Аврору затолкали в фургон. Николь — следом. Дверь закрылась, и они оказались в темноте, пахнущей бензином и страхом. Фургон тронулся, и Аврора почувствовала, как Николь взяла её за руку.
Фургон ехал долго, петлял по дорогам, и Аврора считала повороты, стараясь запомнить путь. Николь молчала, только иногда вздыхала, когда машину трясло на ухабах.
— Ник, ты как?— сказала Аврора.
— Я сломала каблук, — повторила Николь. — И теперь меня везут на куда-то, где, вероятно, убьют. А я в одной туфле.
— Доминик купит тебе новые.
— Если мы выживем.
— Когда мы выживем.
Николь сжала её руку.
— Ты всегда такая оптимистка?
— Я врач, — сказала Аврора. — Я привыкла, что пациенты выживают.
— Даже когда их везут не понятно куда?
— Даже тогда.
Фургон остановился. Дверь открылась, и они увидели склад — старый, заброшенный, такой же, как тот, где её держали в прошлый раз. Аврору вытащили первой, Николь — второй. Романо стоял в нескольких шагах, смотрел на них, и в его глазах не было злости — только холодная, спокойная уверенность.
— Добро пожаловать домой, — сказал он. — Давно не виделись.
- - -
Склад был холодным, пахло ржавчиной, сыростью и чем-то сладковатым, гнилым — то ли старыми фруктами, то ли мышами. Аврора сидела на бетонном полу, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовала, как холод пробирается сквозь джинсы, сквозь кожу, сквозь всё, что должно было её защищать. Рядом, плечом к плечу, сидела Николь, и её пальцы вцепились в руку Авроры так сильно, что побелели костяшки. Вокруг них стояли трое — здоровые, молчаливые, с пистолетами, которые они не прятали, а держали на виду, поигрывая ими, как игрушками.
Николь смотрела не на Романо, который расхаживал перед ними, наслаждаясь своей властью, а на Аврору. Взгляд её метался от лица подруги к её животу и обратно, и в этом взгляде было столько страха, сколько Аврора не видела даже тогда, когда на них напали в подвале. Она знала о ребенке, о том, что теперь их двое. И она боялась не за себя.
Аврора сжала её руку в ответ. Не говори ничего, говорил этот жест. Мы справимся. Мы уже справлялись. Николь кивнула — чуть-чуть, незаметно для охранников, но Аврора увидела. И ей стало легче.
Романо остановился напротив них, засунув руки в карманы пальто. На нём было дорогое пальто, чёрное, итальянское, и Аврора почему-то обратила внимание на этикетку — Zegna. Она запомнила, потому что такое же нравилось Сальваторе. Смешно — думать об этикетках, когда тебя держат под дулом пистолета.
— Вы, наверное, думаете, что я вас убью, — сказал Романо, и голос его был спокойным, почти дружелюбным. — Нет. Вы — моя страховка. Пока вы живы, Сальваторе Моретти будет делать то, что я скажу. А я скажу ему уйти из порта. Отказаться от территорий. Отдать мне то, что принадлежит мне по праву.
— Там ничего тебе не принадлежит, — сказала Аврора, и голос её был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Ты сам ушёл. Ты проиграл.
— Я не проиграл, — Романо наклонился, заглянул ей в глаза. — Я ждал. Ждал, когда у него появится слабость. А ты — слабость его брата. Ты и она, — он кивнул на Николь. — Две глупые девчонки, которые не умеют сидеть дома.
— Мы умеем, — сказала Николь, и в её голосе появилась та сталь, которая заставляла Доминика улыбаться. — Просто не хотим.
Романо усмехнулся, выпрямился.
— Дерзкая. Это мне нравится. Может, оставлю тебя в живых. Будешь развлекать меня, пока я жду.
Николь ничего не сказала, только сжала Аврору за руку сильнее. Аврора чувствовала, как её пальцы дрожат — не от страха, от злости.
— Не трогай её, — сказала Аврора. — Она не имеет отношения к твоим разборкам с Сальваторе.
— Все имеют отношение, — ответил Романо. — Она — подруга его женщины. Она — та, кто угрожал его брату. Она — часть этой семьи, даже если не носит фамилию.
— Я не часть, — сказала Николь. — Я просто дизайнер, который любит вино и не умеет готовить.
— Ты любишь Доминика Моретти, — сказал Романо, и в его голосе появилась усмешка. — Это делает тебя частью.
Николь замолчала. Аврора чувствовала, как она напряглась — вся, от плеч до кончиков пальцев. Романо попал в точку, и они обе это знали.
— Что ты хочешь? — спросила Аврора. — Чтобы мы позвонили и сказали, что у нас всё хорошо? Чтобы ты мог диктовать условия?
— Уже позвонили, — сказал Романо. — Не вы. Ваши телефоны. Я отправил сообщения от вашего имени. Сказал, что вы устали и легли спать пораньше. Думаю, они поверили. Мужчины всегда верят, когда женщины говорят, что устали.
— Ты идиот, — сказала Николь. — Они не поверят.
— Поверят, — сказал Романо. — Потому что им нужно верить. Потому что иначе им придётся признать, что они не могут вас защитить. А это слишком больно для их мужского самолюбия.
Аврора смотрела на него. На его лицо — красивое, с правильными чертами, но с глазами, в которых не было ничего человеческого. Он был похож на змею — холодную, скользкую, опасную. И она знала, что с такими не договариваются. Их можно только уничтожить.
— Сальваторе найдёт тебя, — сказала она. — Он всегда находит.
— Найдёт, — согласился Романо. — Но к тому времени у меня уже будет то, что я хочу. Или, — он наклонился, понизил голос, — у меня будет то, что он хочет. Вы. И тогда посмотрим, кто кого найдёт.
Он выпрямился, повернулся к своим людям.
— Следите за ними. Если попытаются бежать — стреляйте в ноги. Они мне нужны живыми, но не обязательно здоровыми.
Он ушёл вглубь склада, и шаги его затихли за металлическими стеллажами. Аврора выдохнула — не облегчённо, а так, как выдыхают перед прыжком в холодную воду.
— Ник, — прошептала она.
— Что?
— Ты знаешь, где мы?
— Понятия не имею. Но я запомнила дорогу. Четыре левых поворота, два правых, мост, железнодорожный переезд.
— Ты считала?
— Я дизайнер. Я замечаю детали.
Аврора усмехнулась. Усмешка вышла нервной, почти истеричной, но это было лучше, чем плакать.
— Умница, — сказала она.
— Знаю, — ответила Николь. — Доминик говорил.
Охранник, стоявший ближе всех, посмотрел на них с подозрением.
— Тихо, — сказал он.
— Мы тихо, — ответила Николь. — Это вы громко дышите.
Он не нашёлся, что ответить. Аврора сжала руку Николь и закрыла глаза. В темноте она видела только одно — лицо Сальваторе. Его глаза, которые смотрели на неё так, будто она была единственным, что имеет значение. Она знала, что он идёт. Знала, что он найдёт. Знала, что он убьёт всех, кто встанет на его пути. Оставалось только одно — продержаться. И не дать Николь сделать глупость. И не дать себе потерять надежду. Потому что надежда — это всё, что у них было.