46
Машины заехали в ворота ближе к обеду. Аврора услышала шум мотора ещё из гостиной, где она сидела с чашкой давно остывшего чая, и выбежала на крыльцо, даже не накинув пальто. Сальваторе вышел из первой машины — целый, невредимый, только уставший, с тёмными кругами под глазами и небритой щетиной, которая делала его старше. Он посмотрел на неё, и уголки его губ чуть дрогнули — не улыбка, но что-то близкое. Аврора выдохнула. Впервые за два дня — глубоко, полной грудью, как будто до этого дышала через соломинку.
Она шагнула к нему, чтобы обнять, но взгляд её скользнул дальше, на вторую машину, из которой вылезал Доминик. Он был бледным — не просто уставшим, а бледным, с сероватым оттенком кожи, который бывает при потере крови или когда вот-вот вырубишься. Правую руку он держал странно — прижатой к груди, согнутой в локте, и поверх куртки виднелась белая повязка, пропитанная розоватым. Аврора замерла, забыв про Сальваторе, и пошла к Доминику.
— Что случилось? — спросила она, уже беря его за запястье здоровой руки, проверяя пульс — частый, слабый, но ровный.
— Пустяки, — ответил Доминик, и его улыбка была кривой, не такой, как обычно. — Царапина.
— Это не царапина, — Аврора осторожно приподняла повязку, заглянула под неё. Резаная рана, глубокая, но чистая, швы наложены кое-как — видно, что в полевых условиях, но кровь уже не сочится. — Кто тебя зашивал?
— Сальво. У него твёрдая рука.
— У него рука для пистолета, а не для иглы. — Она повернулась к Сальваторе, который стоял в двух шагах, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с выражением, которое трудно было прочитать. — Ты мог позвонить. Я бы сказала, что делать.
— Не было времени, — ответил Сальваторе. — И не было связи.
— А теперь? Теперь ты привёз его сюда, с открытой раной, без антибиотиков?
— Антибиотики я ему колол, — сказал Сальваторе, и в его голосе появилась та нотка, которая обычно заставляла людей замолкать. — И швы наложил нормальные. Не хуже твоих.
— Нормальные? — Аврора дёрнула край повязки, и Доминик поморщился. — Края стянуты кое-как, через два дня разойдутся, и начнётся инфекция. Иди в дом, я переделаю.
— Я не хочу...
— Я сказала — иди в дом.
Доминик посмотрел на брата. Сальваторе пожал плечами.
— Иди, — сказал он. — Она всё равно не отстанет.
Николь стояла на крыльце, прижав ладонь ко рту, и смотрела на Доминика. Её лицо было белым, как бумага, глаза широко раскрыты, и она не двигалась — только смотрела, как он идёт к дому, прижимая руку к груди, как Аврора ведёт его за локоть, что-то говоря тихим, врачебным голосом. Когда Доминик поравнялся с ней, Николь протянула руку, коснулась его плеча.
— Ты ранен, — сказала она, и голос её дрожал.
— Пустяки, — повторил Доминик, и его улыбка стала мягче, почти извиняющейся.
— Не пустяки. — Николь посмотрела на повязку, на розоватые пятна, и её глаза наполнились слезами. — Ты мог умереть.
— Не мог. Я слишком красив, чтобы умирать.
— Доминик, — сказала Николь, и в её голосе появилась сталь, которую Аврора слышала редко. — Не шути. Пожалуйста.
Доминик посмотрел на неё. Улыбка исчезла.
— Хорошо, — сказал он. — Не буду.
Они вошли в дом. Аврора усадила Доминика на стул в гостиной, принесла аптечку, сняла его повязку и принялась обрабатывать рану. Доминик сидел молча, только иногда шипел сквозь зубы, когда игла входила в кожу. Николь стояла рядом, сжимая в руках край его куртки, и смотрела, как Аврора работает — уверенно, быстро, профессионально.
— Откуда это? — спросила Николь, когда Аврора закончила и начала накладывать новую повязку.
— Нож, — ответил Доминик. — Резаный. Не глубоко.
— Я вижу, что не глубоко. Я спрашиваю — откуда?
Доминик посмотрел на Сальваторе, который стоял у окна, скрестив руки на груди.
— Мы взяли людей того, кто прислал нож, — сказал Сальваторе.
— И вы стреляли?
— Мы защищались, — сказал Сальваторе, и в его голосе не было оправдания. — Они первыми открыли огонь.
— А Доминик? — Николь повернулась к нему. — Доминик тоже защищался?
— Доминик, — сказал Сальваторе, и в его голосе появилась укоризна, — слишком много болтал. Отвлёкся. Не заметил, что один из них достал нож.
— Я не отвлекался, — возразил Доминик. — Я просто...
— Ты просто разговаривал с пленным, вместо того чтобы следить за его руками.
— Он сказал, что хочет сдаться. Я поверил.
— А зря.
Аврора закончила перевязку, закрепила бинт пластырем. Доминик пошевелил пальцами — нормально, подвижность сохранилась.
— Спасибо, — сказал он Авроре.
— Не за что. — Она убрала аптечку, вытерла руки. — Но в следующий раз, когда будешь разговаривать с пленным, смотри на его руки.
— И ты туда же? — Доминик посмотрел на неё с притворной обидой.
— Я врач. Я обязана тебя лечить. Но если ты будешь продолжать в том же духе, я начну брать за услуги.
Николь стояла, глядя на Доминика, и в её глазах смешивались страх, злость и облегчение.
— Ты идиот, — сказала она. — Ты самый большой идиот, которого я знаю.
— Это комплимент?
— Это диагноз.
Доминик улыбнулся. Настоящей улыбкой, без кривизны, без игры.
— Ты волновалась? — спросил он.
— Нет, — сказала Николь. — Я была в ярости.
— Это одно и то же?
— Нет. Ярость — это когда хочется тебя убить. Волнение — когда хочется, чтобы ты остался жив.
— А что сейчас?
Николь посмотрела на него. На его бледное лицо, на его перевязанную руку, на его глаза, которые смотрели на неё с чем-то, чего она боялась назвать.
— Сейчас, — сказала она, — я хочу, чтобы ты пошёл в душ, съел суп, который приготовила Валентина, и лёг спать. А завтра мы поговорим.
— О чём?
— О том, как ты меня напугал.
Доминик кивнул, встал со стула, осторожно, чтобы не задеть руку.
— Хорошо, — сказал он. — Завтра.
Он пошёл к выходу, но остановился, повернулся.
— Николь.
— Что?
— Спасибо, что волновалась.
— Я была в ярости, — повторила она.
— Я запомню.
Он вышел. Николь стояла, глядя на закрытую дверь, и Аврора видела, как дрожат её руки.
— Ник, — сказала Аврора, подходя.
— Я в порядке.
— Ты не в порядке.
— Я в ярости, — сказала Николь, и в её голосе появились слёзы. — Я в ярости, потому что он мог умереть. А я бы даже не успела сказать ему, что...
Она замолчала. Аврора обняла её.
— Скажешь завтра, — сказала Аврора. — Он никуда не денется.
— Ты уверена?
— Уверена. Он живучий.
Николь усмехнулась сквозь слёзы, вытерла глаза тыльной стороной ладони.
— Твой психопат, — сказала она. — Он тоже живучий?
— Очень, — сказала Аврора, поворачиваясь к Сальваторе. — И сейчас ему предстоит очень живучий разговор со мной.
Сальваторе поднял бровь.
— О чём?
— О том, почему ты не сказал мне, что Доминик ранен. О том, почему вы не позвонили. О том, почему ты зашивал его грязными руками.
— У меня были чистые руки.
— У тебя были руки, которые держали пистолет.
— Я помыл.
— Сальваторе.
— Что?
Она подошла к нему, взяла за руку — за ту, которой он держал иглу, когда зашивал брата.
— Ты мог мне позвонить. Я бы приехала.
— Не мог. Там было опасно.
— А здесь безопасно?
— Здесь — да. Здесь ты под охраной.
Она смотрела на него. На его лицо, на котором не было ни раскаяния, ни оправдания — только усталость и что-то тёплое, что она видела только когда он смотрел на неё.
— Ты невыносим, — сказала она.
— Я знаю.
Она поцеловала его. Нежно, быстро, как целуют после долгой разлуки.
— Иди в душ, — сказала она. — Ты пахнешь порохом.
— Это одеколон.
— Это порох. Иди.
Он пошёл, и Аврора смотрела ему вслед, чувствуя, как напряжение последних дней уходит, оставляя место усталости и облегчению. Николь стояла рядом, смотрела в окно, где Доминик медленно шёл к дому, прижимая перевязанную руку к груди.
— Рора, — сказала Николь.
— М?
— Я боюсь.
— Чего?
— Что я не смогу. Что его мир меня сломает.
Аврора взяла её за руку.
— Не сломает, — сказала она. — Ты сильная.
— Не сильнее тебя.
— Тебе и не нужно быть сильнее. Нужно просто быть рядом.
Николь молчала. Потом кивнула.
— Ладно, — сказала она. — Попробуем.