44
Ночью, когда дом затих и только охрана переговаривалась внизу приглушёнными голосами, дверь в комнату Авроры тихо приоткрылась. Сначала показалась голова Николь — растрёпанная, без косметики, с кругами под глазами. Она посмотрела на Аврору, которая сидела на кровати, обхватив колени руками, и не спрашивая разрешения, зашла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, как будто боялась, что её выгонят.
— Ты не спала, — сказала Николь. Это был не вопрос.
— Не могла.
— Я тоже. Всю ночь ворочалась. Думала о том ноже. О том, кто его прислал. О том, что ты здесь одна, без своего психопата. — Она подошла к кровати, села рядом, и матрас прогнулся под её весом. — А потом услышала, что ты ходишь по комнате. Туда-сюда. Как зверь в клетке. И поняла, что случилось что-то ещё.
Аврора молчала. Смотрела на свои руки, которые лежали на коленях — бледные, дрожащие, чужие.
— Рора, — Николь взяла её за подбородок, повернула к себе. — Что случилось?
— Ничего.
— Врёшь. Ты краснеешь, когда врёшь. Сейчас ты не краснеешь. Ты белая как стена. Значит, случилось что-то, о чём ты боишься говорить.
Аврора смотрела на подругу. На её глаза — усталые, но настойчивые, на её губы — сжатые в тонкую линию, на её пальцы, которые сжимали край одеяла. Николь не отступит. Николь никогда не отступала.
— Мне позвонили, — сказала Аврора, и голос её был чужим, далёким. — Тот, кто прислал нож.
Николь замерла. Её лицо не изменилось — только глаза стали больше, темнее.
— Что он сказал?
— Назначил встречу. Через два дня. На заброшенном складе. Сказал прийти одной, без охраны, без телефона. Сказал, что если я не приду или приведу кого-то, Сальваторе умрёт.
— И ты собираешься идти?
— Да.
— Одна?
— Да.
Николь встала. Заходила по комнате — быстрыми, резкими шагами, как человек, который пытается унять дрожь движением. Остановилась у окна, упёрлась лбом в холодное стекло.
— Ты дура, — сказала она. — Ты самая большая дура, которую я знаю.
— Я знаю.
— Он убьёт тебя.
— Может быть.
— Не «может быть». Убьёт. Такие люди не приглашают на чай.
— Я знаю.
— Тогда зачем ты идёшь?
Аврора подняла голову. Посмотрела на подругу, на её спину, на её руки, которые сжимались в кулаки.
— Потому что если я не пойду, он убьёт Сальваторе.
— Он может врать.
— А если нет?
Николь повернулась. В её глазах стояли слёзы — она не плакала, но они были там, готовые пролиться в любую секунду.
— Ты не обязана его спасать. Он сам выбрал эту жизнь. Сам выбрал эту войну.
— А я выбрала его, — сказала Аврора. — И я не могу сидеть здесь и ждать, пока его убьют, когда я могу что-то сделать.
— Что ты можешь сделать? Поговорить с ним? Уговорить его не убивать Сальваторе? Ты думаешь, он послушает?
— Не знаю. Но я должна попытаться.
Николь стояла, смотрела на неё. Потом подошла, села рядом, взяла её за руку.
— Рора, — сказала она, и голос её стал тихим, почти шёпотом. — Позвони ему. Сальваторе. Расскажи. Пусть он решит, что делать.
— Если я скажу ему, он вернётся.
— А если он вернётся, те, кто ждёт его в порту, убьют его. Я помню. Ты говорила. — Николь сжала её пальцы. — Но, может быть, он сможет придумать что-то, о чём ты не подумала. Может быть, он найдет способ обезвредить и тех, и этого.
— Ник, — перебила Аврора. — Он не бог. Он не может быть везде одновременно.
— А ты? Ты — бог? Ты можешь спасти его одна, без оружия, без плана, без защиты? — Николь говорила быстро, горячо, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Ты врач, Рора. Ты спасаешь жизни в операционной, где есть инструменты, наркоз, медсёстры. А там — склад, пистолет и человек, который хочет убить. Это не твоя война.
— Это моя война, — сказала Аврора. — Потому что это мой мужчина.
Они сидели молча. Николь вытирала слёзы тыльной стороной ладони, Аврора смотрела в стену, на которой висела фотография — Сальваторе, Доминик, Джулия, Валентина, Антонио, все вместе, на фоне моря, улыбающиеся, живые.
— Позвони ему, — сказала Николь. — Не ради него. Ради себя. Чтобы потом не жалеть, что не сказала.
Аврора взяла телефон. Пальцы дрожали, когда она набирала номер. Сальваторе ответил после второго гудка — голос сонный, хриплый, но сразу напрягся, как будто почувствовал что-то неладное.
— Аврора? Что случилось?
— Мне позвонили. Тот, кто прислал нож. Он назначил встречу. Через два дня. На складе. Сказал прийти одной.
Тишина. Такая долгая, что она подумала — связь оборвалась.
— Сальваторе?
— Я здесь. — Голос его был спокойным, но она слышала эту спокойную сталь, которая обычно заставляла людей бояться. — Ты не пойдёшь.
— Если я не пойду, он убьёт тебя.
— Он не убьёт. Мы перехватили контроль над портом час назад. Его людей больше нет. Те, кто хотел захватить территорию, либо ушли, либо стали нашими.
Аврора замерла.
— Что?
— Мы знаем, кто он. Знаем, где он. Знаем, как он думает. — Сальваторе говорил быстро, рублено, как на допросе. — Он хотел выманить тебя, чтобы ударить по мне. Но он ошибся. Потому что ты — не моя слабость. Ты — моя сила.
Она не верила своим ушам.
— Ты... ты знал?
— Я знал, что он позвонит. Я знал, что он назначит встречу. Я знал, что он хочет выманить тебя из дома. — Голос его стал тише, почти шёпотом. — Поэтому я уехал. Чтобы он думал, что меня нет рядом. Чтобы он действовал. И он действовал. Оставил следы. Мы нашли его.
— Кто он?
— Не важно сейчас. Важно, что мы знаем, как с ним быть. Уже зреет план. Доминик работает над деталями.
Аврора смотрела на Николь, которая сидела, прижав ладонь ко рту, и слушала.
— Ты использовал меня как приманку, — сказала Аврора.
— Я использовал себя как приманку, — поправил он. — Ты была в безопасности. Я знал, что ты не пойдёшь одна.
— Откуда?
— Потому что ты умная. И потому что Николь не дала бы тебе уйти.
Аврора чувствовала, как внутри поднимается злость — горячая, тяжёлая, почти удушающая.
— Ты мог мне сказать.
— Если бы я сказал, ты бы волновалась. А я не хотел, чтобы ты волновалась.
— Я всё равно волновалась.
— Я знаю. Прости.
Она хотела кричать. Хотела швырнуть телефон в стену. Хотела, чтобы он был здесь, чтобы она могла ударить его, обнять, поцеловать, убить, воскресить — всё сразу.
— Что теперь? — спросила она.
— Теперь ты останешься дома. Я приеду через два дня, как и планировал. И мы встретимся.
— А встреча на складе?
— Отменится. Он не придёт. Он знает, что мы нашли его. Теперь он будет прятаться.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я знаю таких людей. Когда план рушится, они бегут.
Аврора молчала. Смотрела на Николь, которая уже вытирала слёзы и улыбалась — устало, облегчённо, как после долгой болезни.
— Сальваторе, — сказала она.
— М?
— Ты псих.
— Я знаю.
— Я люблю тебя.
— Я знаю. — Пауза. — Я тоже тебя люблю. Теперь спи. Я позвоню завтра.
Связь оборвалась. Аврора смотрела на телефон, на надпись «вызов завершён», и чувствовала, как злость уходит, оставляя место усталости. Николь обняла её, прижала к себе.
— Всё хорошо, — сказала Николь. — Всё хорошо. Он знает. Он справится.
— Он использовал меня как приманку, — сказала Аврора в её плечо.
— Он использовал себя как приманку, — поправила Николь. — А тебя — как повод. Это разные вещи.
— Это одно и то же.
— Нет, — Николь отстранилась, заглянула ей в глаза. — Если бы он использовал тебя, он бы не сказал правду. А он сказал. Потому что не хочет между вами лжи.
Аврора смотрела на неё. На её лицо, на котором засохли слёзы, на её улыбку, которая была такой родной, такой нужной.
— Ты лучшая, — сказала Аврора.
— Я знаю. — Николь встала, потянула её за руку. — А теперь ложись спать. Ты выглядишь как смерть.
— Я не могу спать.
— Можешь. Я с тобой посижу.
Они легли на кровать, и Николь гладила её по голове, как в детстве, когда Аврора боялась темноты, а её родители были ещё живы.
— Всё будет хорошо, — шептала Николь. — Ты увидишь.
Аврора закрыла глаза. И в темноте, под тихое дыхание подруги, она наконец уснула. Без страха. Без кошмаров. Только усталость. Только пустота, которая постепенно заполнялась чем-то тёплым, живым — надеждой.